император 12

- 12 -
- Матушка, болото смотрело на меня!- угрюмый молодец с низким черепом, заросшим чёрным дурным волосом от бровей, переминался перед сухонькой старушонкой.
- Не бойся болота, сынок, бойся людей,- сверкнула умными, злыми глазами старуха.
- Оно живое, дразнится и зовёт меня,- пожаловался сын.
- Несчастное дитя,- погладила по жёстким, как у зверя, волосам старуха,- болото тебя не тронет. У тебя есть оберег. Он тебя защитит от любого зла.
Парень нащупал на груди амулет, который ему вручила матушка, и казалось, успокоился.
- Можно я сам улов в монастырь увезу?- детина робко посмотрел на старуху.
- Нечего тебе там делать,- ответила мать,- просмоли лодку.
Парень не тронулся с места.
- Гардубал, ты вновь за своё!- взъярилась старуха,- вот всё расскажу про тебя. Гореть тебе в огне! Хочешь в огонь, хочешь?
- Мама, не надо! Никому не рассказывайте! Они меня убьют,- по-детски заныл детина,- я всё сделаю, как Вы велите!

 Высоки горы Мон-дю-Ша. Самый высокий пик похожий на чудовищный клык, торчащий в небо, люди с давних пор называют «Кошачьим зубом». Влажные тучи со Средиземного моря напарываются на гигантский зуб и проливаются к подножью скал, образовав озеро Бурж. Никто не знает достоверно, есть ли дно у озера.
 У северного берега болотистого и топкого торчит мыс. Словно гигантский дракон вошёл по грудь в воду и так окаменел, от времени зарос мхами и кустарниками.
 На мысу близ воды притулилось крепкое строение, возведённое в древние времена невесть кем из дикого камня, и издали само похожее на груду камней, увенчанную камышовой крышей. К северу озера до русла полноводной Роны расположены зловещие Шатийонские топи, где по местным легендам во времена галльских войн исчезла девятая когорта прославленного седьмого легиона, отправленная Цезарем для наведения гатей в тыл соединённых войск гарудов и свевов. Глухие хвойные леса подымаются высоко в горы Мон-дю-Ша. Люди боятся и избегают этих мест, лишь крошечный женский монастырь, основанный в старые времена Св. Людовиком в честь святого Маврикия, не даёт окончательно запустеть землям у озера.
 Долгое время развалины у воды пустовали, пока сюда не пришла Гевелла со своим сыном. Пришельцы отремонтировали дом, купили лодку, занялись рыбной ловлей и перевозом. Улов старуха продаёт сёстрам в монастырь. Без должного попечения захирела святая обитель. Монахини подумывали перебраться в более безопасное место, но Божьим попечением случилось чудо: знатная франкская дама, следующая с детьми из Рима в Иль-де-Франс, пожертвовала монастырю значительные суммы в деньгах и драгоценностях. Сёстры шептались — велики прегрешения этой женщины, коль отвалила нищей обители такую уйму богатств. Пересуды не помешали пустить полученные деньги на улучшение условий существования в монастыре.

 Дует холодный ветер с вершин Мон-дю-Ша, тревожит глубокие, стылые воды. Гнилые туманы драконами ползут на серую гладь озера. В мутной, сырой мгле белесыми червяками извиваются злобные твари, бьют прозрачными крыльями, пробуждают в сердцах честных христиан страх.
 Ночной улов был хорош. Гардубал, сумасшедший сын старой Гевеллы, хотел сам увезти его в монастырь. Сёстры добры к дурачку, повесили на шею блестящий крестик. Матушка, увидев подарок, забранилась, велела снять и выбросить. Сказала, что те, которые живут в топи, не любят людей с крестиками. Сын сделал вид, что послушался, но крест спрятал вместе с верёвкой и ножом, которые нельзя никому показывать, даже матушке. Зачем сумасшедшему верёвка и нож, его мозг запретил помнить, но несчастный знал, что они ему будут нужны… Так ему сказали хозяева.

 Хозяева стали говорить с ним после пожара. Отец Гардубала был вождём. Прогнал людей, которые заставляли кланяться мёртвому человеку на кресте. Люди с крестами привели солдат.
 Сам Гардубал тех дней не помнит. Так рассказывает Гевелла.
 Вождь с воинами, их жёнами и детьми укрылся за дубовыми стенами. Тут же был маленький Гардубал с матушкой. Солдаты обложили стены хворостом и подожгли. Жарко горели дубовые брёвна. Страшно кричали люди. Матушка укрыла сына вождя своим телом.
 Обгорелого и задохнувшегося мальца выкопала Гевелла. Зиму они прожили на пепелище, там он начал слышать голоса…
 Те кто с ним говорил, вначале не были ХОЗЯЕВАМИ. Они просто приходили поиграть. Маленькому Гардубалу нравилось брать в руки тугие тела, класть себе на грудь, слушать как они бьют по воздуху кожистыми крыльями, царапаются слабыми коготками. Когда их никто не видел, они бегали наперегонки, играли в прятки. Больше всего новым друзьям нравились разные блестящие штуки: яркие камешки, ленточки. Но уже тогда мальчик боялся заглянуть им в глаза.
 Однажды Гардубал увидел у проезжего купца блестящие кружочки, которыми тот очень гордился, и рассказал друзьям. Друзья захотели кружочки для игры. Купец только рассмеялся, когда услышал просьбу придурковатого мальца, но друзья помогли Гардубалу, и жадный человек больше не смеялся и не двигался.

 С прежнего места Гардубалу с матушкой Гевеллой пришлось бежать, когда друзья попросили цветные ленты из кос дочери старосты деревни, в которой они тогда жили. В тот год Гардубалу исполнилось тринадцать вёсен. Девушка не давала, визжала и бранилась, но друзья снова помогли. Дочь старосты замолчала и стала красивой.
 Ленточки друзьям понравились. Они сказали, что любят ленты больше жёлтых кружочков. Друзья стали большие и тяжёлые, больше не играли с Гардубалом, только шипели: «Мы голодны».
 Гардубал стал их бояться. Ещё он боялся огня и слов матушки, которые выскакивали из её глотки и жгли, как огонь. Больше юный Гардубал ничего не боялся.

«Я обещаю, и жалую каждому из вас, так же как церквям, вверенным вам, что сохраню все канонические привилегии, все законы и все права, причитающиеся вам; я буду вас защищать от расхитителей и притеснителей ваших церквей и отстою ваше имущество по мере сил, какие даст мне Бог!»- голос Арнульфа дрогнул от избытка чувств, на глаза выкатились слёзы. Сбылась мечта. Каринтиец опустил шёлковую тунику с плеч. Рассеянный свет из-под свода Трибурнского собора упал на бледную кожу, покрытую редким рыжеватыми волосами. Архиепископ Реймский добавил каплю елея из Святой Стеклянницы в миро и помазал на царство нового короля. Под одобрительные крики магнатов Восточного королевства, канцлер Лютвард набросил на плечи монарха королевскую мантию, маркграф Беренгарий опоясал чресла Арнульфа мечом Великого Карла. На голову возложили золотую корону.
 Лютвард исподлобья оглядел собравшихся на коронацию нового монарха, усмехнулся: «Быстро поняли что к чему. Умеют держать нос по ветру. Тем лучше — меньше крови прольётся». Вспомнил де Вала и его вопрос: «Что делать с Карлом?» Сам бы я тоже желал знать «что делать?» Моравский князь Святополк своего предшественника ослепил. Арнульф играет в благородство. Категорически запретил убивать родственника. Выделил дяде на кормление Швабию. Как бы нам это благородство боком не вышло, если Карл выздоровеет…
Новый король твёрдыми шагами пересёк залу и уселся на трон. «Этот поживее своего дядюшки будет. Не забыл бы, кто его привёл к короне,- подумал Лютвард, -с Каринтийцем можно наделать дел, норманны дорого заплатят за годы унижений».
Первым присягу Арнульфу принёс Беренгарий, за ним другие магнаты Восточного королевства франков.
 «В одном Арнульф прав. Убийство Карла подаст плохой пример подданным. Всё же мы просвещённая страна, а не дикие славяне! Надо действовать тоньше. Император болен. Никто не удивится, если Карл скончается. Все под Богом ходим, но ради блага империи Богу иногда не грех и помочь!»- решил Лютвард.
 Церемония завершилась шумным пиром.
 Через несколько дней в монастыре Св. Эммерана епископ Годе надиктовал своему любимому ученику: «Избрали франки нового короля, но не потому, что стали предателями, а потому что гневались на своих врагов».
 Суровая порка пошла юноше на пользу. На простой тополёвой дощечке Мишель с таким тщанием выписал лик юной Богородицы, что смотреть на него сбежалась вся монастырская братия. Многие обнаружили сходство небесной девы с белобрысой дочкой служанки из соседнего трактира и принялись укорять мастера в стремлении к земному. Вокруг художника разгорелся скандал. Годе заступился за ученика и сказал, что создать столь совершенный лик без божьей помощи человеческая рука бессильна, но от греха подальше, забрал работу к себе в келью, часто подолгу смотрел на прекрасные черты юной Богоматери и тяжело вздыхал.

 Монастырь Св. Эммерана был разграблен славянскими союзниками маркграфа Арнульфа на обратном пути в свои земли. Мишель Фурнье лучший ученик епископа Годе спрятался в выгребной яме и уцелел. Перед тем он видел, как учитель с крестом в руках встал в воротах монастыря и пытался именем Христа остановить нападавших. Огромный славянин махнул топором и прибил старого епископа, как муху. Косматый дикарь сдёрнул с груди крестителя Моравии серебряное распятие и повесил на шею рядом со своим крестильным крестиком.
 Мишель похоронил учителя у монастырской стены и ушёл в солдаты. Человек, которого Бог родил художником, больше никогда не брал в руки кисти.

 Христос с небес смотрел на землю. На смуглом лице нового Бога легко читались обида и недоумение. Внизу горел монастырь. Грязный мальчишка закапывал в землю старика с разрубленной головой.
 «Как могут дети одного Бога убивать друг друга?- думал Иисус, -теперь этот юноша, на которого у меня были такие надежды, будет мстить. Дурак, погибнешь и следа в людских сердцах не оставишь. Выходит зря наделял тебя талантом. Думаешь Божий дар пустяк?» Христос огорчился. «Неужели я увижу, как посредине Европы возникнет непреодолимая стена, с одной стороны которой молятся на латыни, с другой те же слова произносят на родных языках? Разве этого достаточно, чтобы смертельно ненавидеть друг друга?»- христианский Бог глубоко задумался.
 Подсказка пришла неожиданно: «А может такова воля Бога-Отца? В разделённом обществе прогресс пойдёт живее. Не в этом ли причина ненависти между народами? Соперничество ведёт к совершенству! Даже Бог разделился натрое. Всё живое непрерывно изменяется, разделяется и начинает конкурировать друг с другом, но может ли утрата единства быть смыслом жизни?
 Христос отчаялся понять замысел Отца и возопил к небу:
- Пастырь мой, ответь в чём смысл жизни?
- Ты уже взрослый мальчик, разбирайся сам,- услышал Иисус усталый голос Отца, - возможно в жизни нет никакого смысла.
- Зачем тогда всё? Зачем сотворил Ты небо и землю, реки, ручьи и океаны? Зачем населил их разными тварями? Зачем создал мужчину и женщину?
Пожал плечами Бог-Отец:
- Может мне скучно было. А как тебе версия, что это не мы создали людей, а они нас?
 Иисус озадачился. Об этом он ещё не думал.
 «Может потому я люблю людей, что они таким меня придумали,- подумал Христос, -на самом деле Я существую только в их головах?»
 Сын Божий внимательно осмотрел Землю. Увидел - всюду люди молятся, строят храмы, учат детей читать Писание, говорят о морали. «Нет, сомневаться в собственном существовании глупо. Я вижу, как вера в меня их изменила, значит я есть,- решил терзаемый сомнениями сын Марии и плотника,- надо продолжать следовать выбранному пути!»

 
- Когда конь теряет подкову, вы ведёте его кузнецу, а не отправляете по святым местам. Утверждая, что причина болезни Карла колдовство, Вы, уважаемые коллеги, лишаете его помощи, потому что каждый знает — медицина против колдовства бессильна! - голос Петра Палудануса дрожал от возмущения
 Иакова порадовала непередаваемая смесь яда и пренебрежения в интонации, с которой лекарь из Понтуаза обращался к невежественному мракобесу Джакомо Тотти. Фанатичный итальянец, выдающий себя за медика, алхимика и астролога, с пеной у рта настаивал, что исцелить Карла способно лишь паломничество.
 Консилиум длился с раннего утра. Участники совещания выбились из сил, но к единому мнению не пришли. Архикапеллан Хайстульф несколько раз призывал разгорячившихся спорщиков к порядку.
 Учёный еврей в дискуссию не вступал, но отмолчаться ему не дали.
- Скажите, уважаемый Иаков, как долго Его Величество не был с женщиной?- спросил Пётр Палуданус.
В зале повисла тишина. Вопрос заинтересовал всех присутствующих.
Еврей ответил, старательно подбирая слова.
- По меньшей мере, последний год у Его Величества с этим были нелады,- Иаков немного смешался и сам себя поправил, -точнее сказать нелады были всегда, усугубились последние два года, а женитьба на молодой девице сделала Его Величество совсем неспособным…
- Так я и думал!- хлопнул себя по лбу Пётр Палуданус.
- Что ты можешь думать?- соскочил с места вертлявый Тотти, -все признаки колдовства налицо. Из ревности императора околдовала и лишила мужской силы его любовница! Надо допросить бывшую фаворитку и вызнать, каким способом злокозненная ведьма нанесла ущерб Его Величеству!
- С Бланкой де Марикондой работа ведётся,- солидно прокашлявшись, молвил архикапеллан Хайстульф, -но давайте не будем отвлекаться на ведьму. Сегодня наша задача решить как помочь Его Величеству!
- Чтобы излечить Его Величество, надо, прежде всего, поставить верный диагноз,- обратился Палуданус к членам собрания.- А Вы, господин Тотти, вернитесь на место,- добавил яду в голос лекарь из Понтуаза,- волнение может повредить Ваш рассудок! Если бы Вы сочли за труд ознакомиться с достижениями научной мысли, Вы бы сами пришли к правильному выводу и легко установили причину головных болей, преследующих нашего императора!
- Познакомите же нас неучей с этими, так сказать, «достижениями», уважаемый лекарь,- алхимик попытался догнать Петра Палудануса в уровне сарказма, но не дотянул.
 Присутствующие в зале с интересом наблюдали разгоревшуюся словесную баталию.
- Извольте, уважаемый астролог,- произнёс Пётр Палуданус, умеряя обличительный пыл в голосе,- наука установила, что мозг человеку нужен для вырабатывания: крови, слизи, чёрной и жёлтой желчи. Головная боль возникает, когда произведённые мозгом жидкости естественным путём не могут покинуть организм, застаиваются, начинают гнить и кипеть в черепе, тем самым причиняя боль и страдания. Гален из Пергама описывает случаи, когда головная боль становилась причиной сумасшествия, в результате которого больной утрачивал человеческий облик, начинал набрасываться на людей, насиловать коз и раздирать тело ногтями.
 При последних словах лекаря из Понтуаза архикапеллан Хайстульф недовольно поморщился: не пристало какому-то лекаришке сравнивать священную особу императора с сумасшедшим насильником, но смолчал. Пётр не заметил недовольного взгляда епископа и азартно продолжил:
- Как утверждает уважаемый Иаков, Его Величество давно не прибывал с женщиной. Сперма лишилась естественного выхода, потому давит на мозги и вызывает головные боли. Этой же причиной современные медики объясняют многочисленные случаи истерии в женских монастырях.
В этом месте рассуждений лекаря из Понтуаза епископ Хайстульф не выдержал и всё же вмешался в учёный диспут:
- Уважаемый Палуданус, ты говори, да не заговаривайся! Чего ты несёшь, какая ещё женская истерия в монастырях? На любую истерию у церкви есть пост, молитва и Божья помощь!
Понтуазский лекарь смешался:
- Простите, Ваша Милость!
- Ну то-то же,- сказал Хайстульф, -продолжай!
- Я собственно закончил,- сказал Палуданус, -Вы сами видите - в сложившихся условиях, только трепанация черепа позволит удалить бунтующую жидкость из головы Его Величества и облегчить страдания!
 Иаков дивился вульгарной интерпретации учения любимого им Гиппократа, но помалкивал в надежде, что лекарь из Понтуаза более силён в практике, чем в теории, сделает дыру в голове Карла, и наконец, снимет с него и всего еврейского народа груз ответственности.

 Карлу вновь приснился этот сон. Он в императорском облачении сидит в королевской зале дворца в Аахене. Холодный обруч царского венца давит на лоб и причиняет невыносимые страдания. «Господи, исцели,- молит император, -я раб твой верный! Разве мало жертвовал твоей церкви? Не чрезмерно ли Ты меня наказываешь? Разве я самый страшный грешник в царствии Твоём?»
 Вдруг вокруг зашумело. Прадедовский трон под императором стал стремительно расти вверх так быстро, что закружилась голова. Карл побоялся удариться о потолок, но арки сводов раскрылись, и он оказался под чёрным, полным звёзд небом.
 Дул ветер. Трон качался. Боясь упасть, Карл вцепился в подлокотники.
«Нераскаянный грешник, со всех сторон облепленный, как осами, падшими духами, которые тебя без конца жалят и кидают от одной страсти в другую, что вопиешь ты о жестокости болезни твоей? По множеству беззаконий твоих Я сделал тебе это, потому что грехи твои умножились, и через твои грехи и твою вину предо Мною страдает весь народ твой!»- загремел подобно грому грозный глас.
 Карл вжался в трон, поднял в небо испуганные глаза.
Видит, в белом круге луны стоит некто Светлоликий в сияющих одеждах, сердито хмурит брови. Осиянное нимбом лицо прекрасно и оттого внушает ещё больший страх.
 Ужас объял императора. Пред лицом Бога словно со стороны увидел свою жизнь мелкую и грешную и устыдился за страдания, кои причинил народу своему по глупости и ради тщеславия. «Господи, помилуй!- возопил самый могущественный человек на Земле, -прими меня в жертву за мой народ, как твой Отец принял Тебя за весь род людской, но не наказывай людей моих!»
 Расправились грозные брови Светлоликого. Словно тёплые руки отца обняли блудного сына. Карлу стало хорошо и покойно. Показалось: неутолимая жажда любви, что гнала по жизни нелюбимого отпрыска Людовика Немецкого, наконец, насытилась. Слёзы благодарности потекли по щекам.
Но вдруг словно рябь прошла по небу. Между Карлом и Отцом небесным возникли три кривляющиеся женские фигуры. «Ведьмы!»- подумал Карл. Ведьмы толкнули трон. Карл почувствовал, что падает. Звёздное небо сменилось грязным полом. «Где мой трон?»- завопил Карл и проснулся.
 Сердце колотилось. Простыни мокры от пота. Голова мёрзла. Карл провёл рукой по гладкой коже. Волос не было.
 «Сегодня операция»,- вспомнил Карл. Страх наполнил душу императора.

 Стукнула дверь. В спальню один за другим вошла процессия из лекарей, епископов и придворных: «Ваше Величество, пора!»

 Серый свет дня из окон мешается со светом десятков свечей, закреплённых вокруг стола, застеленного простынями. После молитвы и причастия Карлу дали выпить полный кубок горького зелья, от которого закружилась голова, зазвенело в ушах и ослабели ноги. Под руки подвели к столу. Карл попытался влезть. Тело не слушалось. Сквозь замутнённое сознание услышал яростный шёпот: «Скамейку! Где скамейка? Голову сниму, бездельники!» Шум, возня. Под ногами скамеечка. Подталкивают под руки и снизу, тянут на стол. Подол сорочки путается, мешает поднять ногу. Наконец, всё получается, его укладывают.
- Сир, поверните голову.
 Кажется голос Иакова.
 Приглушённый тканью деревянный звук. Шею охватывает колодка. Тянут за руки и ноги. Мысли Карла путаются: «Я распят, как Ты Господь! Узри же меня. Эти муки принимаю за народ мой!»
- Будет больно. Мы будем Вас держать! Молитесь, Ваше Величество,- говорит чей-то незнакомый голос.
- Скорее бы всё кончилось. Всевышний, не оставь правнука Великого Карла!- страх бьётся в каждой клетке. «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё»,- бормочут непослушные губы.
 Быстрое движение чем-то холодным по голове. Горячая кровь. Прикосновение мягкой ткани.
- Сир, можете кричать! Сейчас будет больно,- предупреждает незнакомый голос, и сразу к своим подручным,- держите крепче.
 Треск будто рвут крепкую кожу. Жгучая боль там, где трогали холодным и текла кровь.
- А-а-а!- вопит Карл, бьётся в руках мучителей.
- Всё, всё! Так больно теперь уже не будет,- пытается успокоить незнакомый голос. В ране ковыряют. Вновь команда: «Держите!»
 В череп железным клювом вонзается хищная птица. Хрустит кость. Звук наполняет голову, больно отдаёт в челюсть. Вместо слов молитвы из уст Карла срываются вопли и проклятия. «Меняй бур,- кричит голос Иакова, -заденешь мозги!» На короткое время хруст прекращается.
 Карл надсадно дышит. Слышно как епископ Хайстульф с братией читает покаянную молитву.
 Вновь костяной хруст. Помазанник божий бьётся, словно птица в тенётах, кричит и изрыгает проклятия, так что даже громкое пение монахов не способно их заглушить.
- Держите крепче!- отчаянно кричит незнакомый голос,- Сир, успокойтесь. Вы можете себя убить! Вам нельзя двигаться!
- Пошёл к дьяволу, палач!- ревёт император и рвётся из пут.
 Вдруг словно вспышка взорвалась в мозгу Карла. В глазах стало красно. Тело императора расслабилось. Вопли стихли.
 Пётр Палуданус опустил деревянную колотушку.

 Очнулся Карл от боли, но это была другая боль. Она была снаружи. Так болит разбитая коленка или содранная кожа на голове. Открыл глаза. Отсвет пламени свечи на потолке. Тишина. Попытался притронуться к месту боли.
- Лежите, Вам нельзя двигаться. Слава Богу, Вы очнулись!- засуетился Иаков, перехватил руки Карла.
- Пить,- прохрипел император.
Прикосновение холодного металла к губам.
- К чёрту! Что ты в меня ложкой тычешь, по-твоему, я дитя малое - воду глотать?- захрипел император,- подыми меня. Дай вина.

 Когда Петру Палуданусу сообщили, что император потребовал вина, лекарь бросился к царственному больному, на бегу вознося хвалу Богу. Следовало спешить. Чтобы уберечь страдальца от самого себя необходима твёрдость. По мнению лекаря из Понтуаза, Иаков слишком потакал Карлу в его страстях. Сколько людей ушли на тот свет, следуя за прихотями!

- Карл, Карл, я тебя проклинаю! Смерть твою вижу! Гибель твоей империи вижу! Франкам не быть единым народом! Сдохнешь ты прежде меня!- кричит и бьётся в каменном мешке безумная старуха со следами красной краски на концах седых волос.
 Её больше не пытают.
 Хромой тюремщик старается реже подходить к клетке, хоть мэтр Сбогар уверил его, что в тюрьме волшебство не работает. «Ага, не работает,- думал хромой, обвешиваясь амулетами,- шею тебе Божьим благословением разнесло? С ведьмами лучше не связываться!»
 Старый солдат не обижал колдунью и всегда подкладывал в её миску лучшие куски.

 Лицо императора осунулось, кожа повисла складками. Карл капризничал, отказывался есть, просил вина. Мужчину мучила жажда. Рана болела. Карл боялся, что его мозги вытекут через дыру в черепе, но головные боли отступили.
 Приходили врачи. Осматривали рану, меняли повязки, кивали головами, болтали на своём птичьем языке, уверяли Карла, что всё идёт хорошо - он непременно выздоровеет. Карл им не верил.
 Снег засыпал поля. Дни становились короче. Красное от мороза солнце не успевало согреть воздух. Карл всё время мёрз. В комнате жарко топили. Обкладывали тело грелками. Рана болела. Епископ Хайстульф доставил из Аахена частичку тернового венца, которым палачи пытали Божьего Сына. Вместо сна Карл сжимал колючки, так что на ладонях выступали капельки крови, и думал о страстях Христовых. Боль исчезала.
 Шло время. Карл много молился. Мозги не вытекли. Опухоль спала. Рана перестала болеть. Под повязкой стало зудиться. Ему разрешили ходить. Сон с падающим троном больше не повторялся.
 Карл осмелился потрогать место операции. Сквозь повязку в затылочной кости нащупал мягкую ямку. «И всего-то»,- с каким-то разочарованием подумал император.
 Надежда вернулась в сердце, прогнала сон. Пока валялся больным, выспался на годы вперёд. «Западные франки мне верны,- рассчитывал Карл силы в будущей войне, - Бозон меня поддержит, если пообещаю вернуть Прованс. Гвидо Сполетский мечтает об итальянской короне. Пусть забирает, но вначале поможет мне. Для победы этого маловато будет. Хорошо бы перекупить Святополка. Если моравский князь вторгнется с востока, мы надавим с запада, Арнульф не устоит». Император повернулся на другой бок. «Для войны нужны деньги, - бормотал он,- Где их взять? Придётся вновь занимать у банкиров. Пусть камерарий подумает как это лучше сделать. Вот Лютвард всегда находил нужные суммы. Гадёныш пожалеет, что изменил мне». Дыхание императора успокоилось, стало глубоким и размеренным. «Деньги, деньги, всюду деньги. Вот бы иметь возможность штамповать сколь угодно много монеты...»- думал Карл, засыпая.

 Скоро из Бодмана на Боденском озере во все стороны поскакали гонцы императора Карла III с повелением ко всем баронам, рыцарям и магнатам империи прибыть к концу декабря в крепость Вайнблингенен на Реймсе и привести с собой своих людей.

 В начале декабря Карл III отбыл из Бодмана в Вайнблингенен, чтобы приготовить собрание. Рана на голове вполне зажила, волосы отрасли. Накануне поездки ему приснилась Катерина. Карл почувствовал возбуждение в чреслах и счёл это признаком окончательного выздоровления. Даже поинтересовался у епископа Хайстульфа о судьбе жены и высказал пожелание её увидеть.
 Поездка по зимним дорогам пошла повелителю на пользу. Карл хорошо спал, вернулся аппетит. Оптимизма добавила весточка от Кодье, которого он отправил за деньгами в Рим и Ломбардию. Камерарий сообщал, что банкиры обещали значительные суммы под разрешение собирать налоги в Италии и Баварии.
 В десятых числах января кортеж императора прибыл в Вайнблингенский замок. Карл осмотрел укрепления и нашёл их весьма годными. С утра император отстоял заутреню, принял местное духовенство, потом совершил конную прогулку, после коей изволил отобедать. За едой Карл много шутил, строил планы. Новый слуга, которого ему рекомендовал Кодье, был весьма расторопен и щедро подливал вино в кубок повелителя.

 К вечеру Карл занемог. Жаловался на онемение в руках и ногах, урчание и боль в животе, опасался приступа падучей. Вскорости императора прослабило. Послали за Иаковом.
Император пожелал опорожнить кишечник. Слуги едва успели усадить повелителя на судно. Карл напрягся, пустил газы, внезапно закатил глаза, захрипел и потерял сознание. Ближние люди с трудом перенесли тяжёлое тело повелителя в постель.
 Подоспевшему королевскому лекарю осталось только засвидетельствовать скоропостижную смерть хозяина от желудочной колики.

 Тревожные слухи дошли до Парижа. Карла III умер. Восточные франки провозгласили незаконнорожденного сына короля Карломана императором. Маркграф Беренгарий присягнул на верность Арнульфу, прогнал Гвидо Сполетского из Италии, остановил вторжение арабов и правит в своих землях твёрдой рукой.
 Лишь Западное королевство, терзаемое полчищами норманнов, осталось без вождя. После смерти епископа Гозлена и таинственного исчезновения графа Балдуина некому защитить западных франков и вернуть им веру в собственные силы.

 Пилигрим подошёл к озеру вечером. Был он ростом невысок, но телом крепок. Маленькое лицо ничего не выражало и казалось пыльным. Тяжёлая котомка оттягивала плечи.
 Ветер выл в соснах. Белый снег падал на чёрную воду и сам становился водой. Сёстры из монастыря Св. Маврикия отказали в ночлеге, но дали хлеба и указали дорогу к дому перевозчика.
 Дверь открыла старуха. Молча кивнула на приветствие: «Храни вас Бог». Горел огонь в очаге. Пахло козами и рыбой. Дым копился под высокими сводами и уходил в дыру меж балок. Угрюмый детина лет двадцати чинил сети. Дом был большой. Должно быть в прежние времена это была придорожная гостиница или таверна. Нынешние обитатели вместе со своими козами обжили только переднее помещение, захламив остальные.
 Старуха сказала, что в такую погоду пускаться в плавание по озеру безумие, может завтра погода улучшиться, и сын отвезёт путешественника; хлеба у них нет, но если господин заплатит, она сможет накормить его рыбой.
 Пилигрим долго рылся в котомке, отвернувшись от огня. Наконец достал мелкую монету. Старуха повертела в руках кругляш, похожий на серебристую рыбью чешуйку, спрятала его под грязным фартуком, что-то сказала сыну. Детина нехотя оторвался от своего занятия, принёс с улицы несколько рыбин, нанизанных за жабры на гибкую ветку.
 Скоро запах жарящейся рыбы перебил острую козью вонь.

 Гардубал вышел на воздух. Высокие сосны шумели кронами. Ветер разорвал тучи. Мертвенный свет бледной луны залил озеро. Немигающий, пристальный взор ХОЗЯИНА позвал в лес.
- Ты принесёшь нам его сумку,- зазвучал в голове голос.
- Я не могу. Матушка станет браниться. Она грозиться рассказать о вас монастырским,- забормотал сумасшедший,- слова вылазят из её горла и делают мне больно. Я не могу её ослушаться.
- Нянька тебе больше не нужна, мы тебе дадим другую женщину. Тебе нравятся молодые женщины?- голос ХОЗЯИНА казался шумом ветра и плеском волн,- положишь руки на горло старухе, которую ты называешь матушкой, и она замолчит…

 Для последнего предприятия Татион выбрал маску пилигрима. У него было много лиц, но скоро с этим будет покончено. Все маски будут сброшены и забыты, кроме маски добропорядочного горожанина, мужа, и надеюсь, отца. Татион Севр Тертий ненавидел франков и их жалкую империю, как просвещённый римлянин может ненавидеть варваров. Недалёкий интриган Лютвард считал, что Татион служит ему, не замечая, что давно стал тенью своего советника и порученца. Но теперь дело сделано. Карл III мёртв. Толстяк сдох постыдной смертью. Как сладостно было наблюдать его корчи. Никто не сможет объединить варваров. Новая Римская империя засияет на востоке. Великий Византий соединит Европу с Азией и будет царствовать вечно.
 Старуха с сыном улеглись на единственной кровати, пилигриму постелили на лавке. Угли догорали. Из дыры в потолке дуло. Возились козы за загородкой. «Много ума надо, чтобы заткнуть на ночь вытяжку?»- думал, раздражаясь больше и больше византиец, и мечтал о доме, где будет всегда тепло, и снег никогда не будет залетать сквозь дыру в потолке.
 Дождавшись полной темноты, странник опустил ноги на мощённый каменными плитами пол, от толстого слоя грязи ставший земляным, сделал из хозяйского одеяла подобие фигуры спящего человека, бесшумно проскользнул в козью загородку, устроился на сене, завернулся в толстый дорожный плащ и крепко заснул.

 Гардубал бесшумно поднялся.
- Куда ты?- зашипела Гевелла,- не вздумай тронуть странника. Я расскажу о тебе… Раскалённые слова выскакивали из глотки старухи и делали Гардубалу больно. Гардубал нащупал в темноте место, из которого выскакивают ранящие его слова.
 Постель странника была пуста. Гардубал, принюхиваясь, покрутил в темноте головой, спросил Хозяев. Ответа не услышал. Перевозчик пожал плечами, вернулся в свою кровать, спрятал нож и верёвку, лёг рядом с матушкой.

 Утром Татиона удивило, что старуха спит, но сын сам развёл огонь в очаге и накормил странника. С монастырскими лепёшками рыба была вкусной даже холодной.
- До свидания, матушка, вернусь поздно,- сказал любящий сын и поцеловал спящую старуху.
 Туман клубился над холодной водой, чёрные ёлки кабаньей щетиной торчали в небо. Татион левой рукой крепче прижимал тяжёлую суму, правой сжимая рукоять кинжала. Византийцу всё время казалось, что на него кто-то смотрит.
 Сапоги детины-перевозчика, привычно вышагивающего впереди с вёслами на плече, были перемазаны свежей землёй. «Варвар и дикарь,- подумал ромей,- не может даже себя в порядок привести!»


 Драконы были красивы смертельной красотой, какая бывает у совершенного оружия, у стремительной молнии, у потока огненной лавы, изливающегося из жерла вулкана. В глазах их клубилась, не знающая жалости, нечеловеческая, беспощадная мудрость.
 Раб приведёт еду. Сосущая пустота внутри на миг отступит. Они станут сильнее. Ещё одно превращение, и никто не сможет их остановить. Они взмоют в небо. Тень гигантских крыл накроет Землю. Вечный голод, терзающий их со дня сотворения мира, будет удовлетворён.
 Драконам некого бояться. Меч из небесного металла, который может рассечь их броню затерялся в земле Гипербореев. Где рука, которой этот меч подвластен, где глаза, которые смогут заглянуть в пустоту глаз дракона, где сердце, в котором живёт ярость большая, чем ярость дракона?
 Ликующий, леденящий душу вой раздался над бездной Буржа.
 Земля ушла из-под ног. Татион почувствовал, что падает. Нож выпал из рук. Беспощадные зубы впились в тело византийца…

«Прекрасная империя цвела под блестящей диадемой; был один государь и один народ; все города имели судей и законы. Ревность пастырей поддерживалась частыми соборами; молодые люди беспрестанно читали священные книги, и ум детей образовывался на изучении литературы. Любовь, с одной стороны, страх, с другой, везде поддерживали доброе согласие. А потому и нация франков блистала в глазах целого мира. Иностранные королевства, греки, варвары и сенат Лациума отправляли к ней посольства. Поколение Ромула, сам Рим, метрополия королевств подчинялись этой нации; там глава ее, поддерживаемый помощью Христа, получил диадему апостольским даром. Счастлива империя, если бы только она понимала свое счастье, имевшая в Риме опору, и в небесном ключеносце своего основателя. Ныне разрушившись, это великое государство потеряло свой блеск и название империи; то, что недавно еще было прочно соединено, разделилось на три части; нет никого, в ком можно было видеть императора; вместо короля, корольки и вместо королевства его обломки. Общего блага не существует: каждый занят своими интересами; думают о всем, один Бог забыт. Пастыри Господни, привыкшие собираться вместе, не могут иметь церковных соборов посреди такого хаоса. Нет более народных собраний, ни законов; напрасно посольство прибудет туда, где совсем нет двора. Что станется с соседними народами по Дунаю, Рейну, Роне, Луаре и По? Все, прежде соединенные узами согласия, теперь, когда союз разрушен, будут терзаемы мрачными раздорами. Чем кончит гнев Божий со всеми этими бедствиями? Едва найдешь таких, которые подумали бы о том с ужасом и, размышляя о происшедшем, были бы тем опечалены: многие даже радуются распадению империи и называют миром порядок вещей, который не представляет ни одного из благ мира»,- написал в своей хронике старый человек с обожжённым лицом.