Я видел небо

               

                часть первая

                АЭРОКЛУБ

«Весь в белой пене, седой и сильный, он резал горы и падал в море...»
               
         Солнце пекло нещадно. Наша полуторка притормозила, и, просигналив, остановилась у выкрашенной в шахматы двухэтажной командной вышки.
- Из машины! Строиться!
Невысокий крепыш в расстегнутом комбинезоне и с папироской в зубах вышел на дорогу. Чихая и кашляя от поднятой пыли, курсанты слезли с полуторки, и переругиваясь, встали на обочине.
- По ранжиру, соколики! Не заставляйте старшину ждать!
Встречающий ткнул меня пальцем в грудь.
- Ты - направляющий! Остальные за мной, шагом марш!
Бросив окурок в урну из разрезанной авиабомбы, он резво направился по направлению к ангарам.
- Чо стоишь, давай за ним!
Рашид слегка подтолкнул меня в спину. Я сделал несколько шагов и оглянулся. Наш строй напоминал гусеницу, ползущую вдоль кромки летного поля с аккуратно выкошенной травой, треугольными фанерными щитами и красными флажками, расставленными по углам.
- Раз-два! Раз-два!
Громко командовал старшина.
- Куда идем, уважаемый?
Пролетело над строем.
- Стой! Раз-два!
Мы встали.
- Отставить «уважаемый!»
Старшина снял пилотку, вытер ей лицо.
- А кудыкать - счастья не видать, примета плохая.
Он неспешно прошелся вдоль строя.
- Вы что в приметы верите?
Курсанты переглянулись.
- В авиации все верят.
Старшина вздохнул.
- Иначе нельзя, долго не задержишься.
- Это как?
Конопатый курсант подался вперед.
- Главное правило авиации знаешь?
Старшина прищурился.
- Неа...
- Всякое может случится!
Он звонко хлопнул конопатого по лбу и, усмехаясь, зашагал по дороге.

     Двери в ангар были открыты. Я ожидал увидеть внутри самолеты, планеры,  на худой конец парашюты, но вместо этого моему взору предстала куча наматрасников с одной стороны и стопки солдатской формы с кирзачами и портянками с другой. Отдельно на стеллажах лежали не первой свежести летные комбинезоны и шлемы, источавшие стойкий аромат из смеси моторного масла, гари и авиационного бензина, которые мы в скором времени перестали ощущать. Хозяйничал в ангаре кладовщик, лысоватый, плотный мужчина в цивильной одежде и круглыми очками на носу. Никитич, так звали зав склада, одним лишь взглядом поверх запотевших очков безошибочно подбирал всем нужный комплект, спрашивая только размер ноги.
     Я первым получил старую солдатскую форму без погон, стоптанные кирзачи,   шлем и промасленный комбинезон с оторванным накладным карманом. Уже через час, похожие на отряд партизан в окружении, мы набивали матрасы соломой, мазали сапоги дурно пахнувшей мазью и ставили палатки, где нам предстояло жить целое лето. Под вечер все уже буквально валились с ног, и когда на аэродром с гор спустилась ночная прохлада, мои соседи по палатке уже крепко спали.
     У меня же сон не шел. Слишком много впечатлений для одного дня. А еще старшина со своими приметами. Что он имел ввиду? Я вышел из палатки, сел на скамейку, прислушался к звукам. Вокруг мертвая тишина, слышно только как стрекочут цикады в траве, и где-то очень далеко, словно маленьким молоточком постукивает поезд. Я глянул на небо. Темное, почти черное, оно все было усыпано яркими звездами. Где-то среди них должна быть Полярная Звезда. Где? Конечно же на севере. Я принялся вертеть головой и вдруг увидел длинный белый след.
- Ух-ты! Метеор!
Почти сразу за ним блеснул еще один.
- Загадал желание?
Это из палатки вышел Рашид.
- Нет.
Я опустил голову.
- А я загадал!
Рашид чиркнул спичкой.
- Хочу вылететь первым!
Он затянулся папиросой.
- Понятно.
Я зевнул. Сон начал морить и меня. Рашид усмехнулся, присел рядом.
- Ты меня держись!
Он выдохнул дым.
- Помогу, если что.
- Спасибо, учту!
Я кивнул.
- Нет, я серьезно.
Рашид стряхнул пепел, посмотрел мне в глаза.
- У меня больше сорока часов на планерах. А на них куда сложнее, движка то нет!
Он манерно рассмеялся.
- Хорошо-хорошо.
Я отвернулся от дыма. Рашид затушил папиросу, бросил окурок в банку.
- Завтра наземная подготовка начинается, летчики приедут. Надо отдыхать.
Он встал, перешагнул через скамейку, и, приподняв брезентовый полог, исчез в палатке. 
- Пора!
Я поднялся и замер. Ярким всполохом над горами чертила небосвод падающая звезда. Я машинально сжал кулаки, но тут же выдохнул и рассмеялся. Что это я?
Все эти приметы, небылицы и суеверия всегда вызывали у меня отторжение и неприязнь, а люди, их почитающие, сочувствие и жалость. Существует только объективная реальность, которая таким людям не нравится, вот они и придумывают себе то, чего им в жизни просто не хватает. Случай с Алькой, когда я принял его наряд за неведомое существо, многому меня научил, еще раз подтвердив, что мистика - это просто выдумки, фантазии и сказки, и чудес на свете не бывает. Лишь один случай, который не имел у меня объяснений - это прозрение мальчика, которое я наблюдал на кладбище в мертвом ауле. Хотя кто его знает, чем старик лечил мальчика раньше. 
      Между тем, звезда скрылась за горами, а ее послесвет померк, распался и исчез в темноте.
- Вот и все!
Я помахал звезде на прощание.
- А свои желания я исполню сам!
 
        Рашида, как и ожидалось, назначили командиром нашей группы. Он уже имел налет на планерах, был старше и опытнее остальных. Со всей серьезностью он сразу взялся за дело: распределил дежурство по лагерю, организовал уборку территории и проверку внешнего вида подчиненных. Его информация насчет приезда летчиков подтвердились, к полудню из Махачкалы прибыл автобус с инструкторами и командирами звеньев. Собрав группу в курилке, они выдали нам рабочие книжки, инструкции летчику самолета По-2 и рассказали что нужно сделать. С этого дня у нас началась наземная подготовка к полетам.
- Экипаж Трофимова - стоянка номер три!
- Экипаж Асадова - вторая!
- Экипажи Сергеева и Бутко - оба на первую!
     Мы с Рашидом попали в экипаж к инструктору Асадову. Весь светлый день   наша четверка ходила за ним, как утята за уткой: то к самолету, то по аэродрому, то в класс, где затаив дыхание, слушали сначала инженера, затем штурмана, а еще пожарника и командира звена, в общем, плотно занимались делом ради которого сюда прибыли.
       Дни летели словно наперегонки. Свободного времени было мало, даже в вечерние часы. Поужинав, мы разбредались кто-куда и заполняли свои рабочие книжки. Я хорошо чертил и быстрее других полностью ее подготовил. Нарисовав на обложке летящий в небе самолет, я победно выдохнул и положил книжку на стол.
- Умеешь!
Рашид оценивающе прищурил глаза.
- Только это не поможет, если землю не чуешь.
- А как ее... чуют?
Я насторожился.
- Задницей!
Рашид похлопал себя по бедру.
- Летать любой дурак сможет, а вот посадить самолет не у каждого получится.
Он зажег папиросу, затянулся, подтянул к себе банку.
- И что тогда?
Неприятный холодок побежал у меня по спине.
- Ничего.
Рашид сплюнул.
- Спишут по нелетке, поедешь домой.
Он засмеялся, но тут же замолк. Я убрал книжку со стола.
- И... много списывают?
- Не боись, художник!
Рашид выдохнул дым.
- Прорвемся!
- А если нет?
Я вышел из-за стола. Рашид задумался.
- На нет и суда нет!
Он сделал шаг и оглянулся.
- Рожденный ползать - летать не может!

     Честно признаться, после этого разговора мне стало не по себе. Я и раньше слышал нечто подобное насчет распознавания расстояния до земли с помощью пятой точки, но как-то об этом никогда не задумывался, а вот теперь, когда до начала полетов оставалось совсем немного, сон потерял. А что если я не смогу? Не сумею. Ну, просто не получится? Как тогда на меня будут смотреть? Эти мысли, как я их не гнал, не выходили из моей головы, преследовали, давили,  терзали меня по ночам, благо скоро начались зачеты, и я даже не заметил, как все их сдал, причем самым успешным образом.
       И вот, настал момент, когда прохладным утром наш экипаж привели на стоянку.
- У нас на всю смену шестой.
Асадов показал на полностью расчехленный По-2. Рашид повернулся ко мне и поднял вверх большой палец.
- Повезло. Он из последних серий!
Я ничего не понял из этого и промолчал, глядя на аэроплан, на котором еще до войны летала сама Гризодубова. Рашид усмехнулся и провел пятерней по крылу.
- На нем есть бензиномер, а на первых моделях только мерные стекла, понял?
В этот момент в небо взвились две зеленых ракеты и полеты начались.
       Мой  ознакомительный полет был вторым. Инструктор объяснил мне, что взлетать и садиться будет он, а мне можно только держаться за ручки. Запустив двигатель, Асадов вырулил на старт, и, получив разрешение на взлет, дал полный газ. Наш самолет стал разгоняться, и, оторвавшись от полосы, начал набирать высоту. На первом развороте мое сердце екнуло. Мне показалось, что не самолет, а земля наклонилась влево, но уже на следующих разворотах всё было, как надо: горизонт стоял на месте, а накренялся сам самолёт. В зоне пилотажа инструктор передал мне управление. Мое сердце забилось быстрее. Вот оно счастье! Я лечу! Пускай не сам, с подсказками, с инструктором, но я лечу! Чувства переполняли меня через край, но эмоции пришлолсь оставить на потом, нужно было выдерживать заданную скорость, контролировать высоту, угол набора и еще много-много чего, что делает в полете летчик. Выполнив несколько виражей, разгон, торможение и спираль, мы вернулись в круг и произвели посадку.
-  Как впечатления, Балкин?
Асадов закурил папиросу и глянул мне в глаза. Я машинально открыл рот, но сказать ничего не мог и молчал, напрочь потеряв дар речи.
- Понятно!
Асадов засмеялся.
- Для первого раза очень неплохо! Только смотри, не зазнавайся!

      На выходных всю нашу группу отпустили домой. Я летал последним, поэтому не успел переодеться и в отъезжающую полуторку запрыгнул в чем был в комбезе и кирзачах. Да и черт с ним! Зато сколько будет всего рассказать! Я стал представлять, как бабушка накроет стол, как дед станет качать головой и теребить усы, как будет улыбаться мама и даже не заметил, как быстро пролетело время. Вернулся в реальность лишь когда перед глазами замелькали пыльные Махачкалинские переулки. Проехав площадь, наша машина, сбавила скорость, и, пару раз чихнув, заскрипела и остановилась.
- Экспресс дальше не идет! Выгружаемся, соколики!
Старшина вылез из кабины и потянулся.
- Отъезд в воскресенье в семнадцать часов. С этого самого места.
Я оглянулся. Вот удача! Мы стояли у кинотеатра, от которого до нашего дома всего пять кварталов.
- Смотри не опоздай!
Рашид на прощание пожал мне руку. Он жил в другом районе, за железнодорожным вокзалом, поэтому сразу развернулся и ушел. Я тоже жестом попрощался со старшиной, наискось пересек улицу, и, обойдя тумбу с афишами, остановился, как вкопанный. По ступенькам навстречу мне спускалась Стелла Миллер. Та самая девочка, из-за которой я в детстве даже ходил на балет, о которой часто думал и с которой очень хотел увидеться. Стелла была в голубом нарядном платье и в туфлях на высоком каблуке. Я с ужасом глянул на свои пожамканные, стоптанные кирзачи и зачем-то снял с головы пилотку.
- Привет...
Но Стелла мне не ответила. Не поднимая глаз, она прошла мимо, и, дойдя до перекрестка, торопливо свернула за угол. Мне стало нехорошо. Я вдруг снова почувствовал запахи, которые давно перестал ощущать: гарь, смрад, бензин, деготь. И все это конечно исходило от меня. Не оглядываясь, я побрел к дому. В груди кипело. Может, просто не увидела? Хотя вряд ли, была совсем рядом. Неприятные мысли лезли в голову одна за другой, и я едва не проскочил свой собственный дом.
- Ух-ты! Еще сюрприз! 
Я остановился. У наших ворот стояла машина капитана Гасанова.
      Самое прохладное место в нашем дворе под абрикосой. Капитан сидел в тени за столом, помахивая газетой и курил. Двор был пуст. Бабушка возилась на кухне, мама была на парткоме, а дед и дядя Володя - на рыбалке с самого утра.
- Возмужал!
Гасанов встал и обнял меня за плечи.
- Куришь?
- Нет.
Я сел и налил себе чаю.
- Молодец, табак вредный.
Гасанов грустно улыбнулся и отвел глаза в сторону.
- Что-то случилось?
 Я глянул на капитана. В его движениях чувствовалась скованность и волнение.
- Надо поговорить.
Гасанов затушил папиросу.
- Хорошо.
Я  придвинулся ближе.
- А у меня нет!
Гасанов бросил газету на стол.
- Помнишь бумажка с арабский слова?
- Путевой лист?
Я насторожился.
- Тот самый.
Гасанов посмотрел мне в глаза.
- Он здесь, дома, принести?
Я встал с табуретки.
- Стой!
 Гасанов усадил меня на место.
- Слушай меня, парень!
Он заговорил шепотом.
- Этот путевой лист - не простой бумажка. Это... это...
- Что?
- Колдовство сатаны!
Капитан бросил ложку на стол.
- От нее идет зло! Нет, она сам - зло!
 Вот тебе на! Я не верил своим глазам. Чтобы капитан, гроза всех жуликов и воров нашего района такое говорил! Я глянул ему в лицо. Он весь побагровел, покрылся потом и тяжело дышал.
- Сейчас!
Я поспешил к колонке и принес ему кружку холодной воды.
- Спасибо!
Гасанов выпил ее всю, поставил на стол.
- После тот день, когда я переводил арабский надпись, мой жизнь очень изменился.
Гасанов заговорил с сильным акцентом.
- Семья весь болеет. Даже молодой родственники. Из мой отдел сбежал бандит, ранил сержант и ушел. Прокуратура дело завел, хотят погоны забрать.
Капитан тяжело вздохнул.
- И это еще не весь ажур. 
Он вышел из-за стола.
- Община совсем другой стал, цдака не сдают, миньян не ходят, войну такой не был!
Гасанов крепко взял меня за руку.
- Ты где этот слова рисовал?
Я похолодел.
- На кладбище...
Гасанов  закашлялся.
- Какой кладбищ? Наш?
- Нет!
- Какой, говори!
Он весь затрясся. Никогда я не видел его таким.
- Древняя могила в горах...
Я замолчал.
- Что?
Гасанов выдохнул, расстегнул воротник.
- Ты принес могильный надпись мой дом?
Я отвернулся. Капитан выругался и пошел к колонке. Он умыл лицо, пригладил волосы и когда вернулся, то выглядел вполне спокойным.   
- Место помнишь?
Он достал папиросу.
- Мертвый аул. Это...
- Знаю!
Капитан резко встал, смял папиросу в кулаке.
- Кала-Корейш, город-призрак. Надо ехать.

       Окна в Победе были открыты, и набегающий поток освежал мое разгоряченное лицо. Гасанов почти все время молчал и сосредоточился на дороге: в начале лета в горах сошли сели, и во многих местах еще не убрали землю и камни. Я же, откинувшись на спинку сидения, переваривал услышанное. Почему Гасанов назвал надпись злом? Я собственными глазами видел, как старик над той могилой исцелил мальчика от слепоты. Какое ж это зло? А то, что у капитана неприятности, так это с каждым человеком бывает.  Полоса черная, полоса белая. Это и ежу понятно, как и то, что сегодняшний день у меня пропал, встречи с друзьями не состоятся, да и неизвестно чем все это закончится.
    Тропинку нашли сразу: обочина вытоптана, трава примята, а кусты во многих местах надломлены, видимо число посетителей Кала-Корейш стало больше. Я шел впереди, Гасанов следом за мной на небольшом расстоянии. Когда взобрались на бугор, я остановился. В центре кладбища стоял человек. Не смотря на жару, он был в глухом балахоне и с капюшоном на голове.
- Кто это?
Гасанов вышел вперед.
- Не знаю.
Я замер. Капитан достал из кобуры пистолет.
- Вперед!
- Мир вам, молодые люди!
Человек отбросил капюшон и шагнул к нам навстречу. Это был тот самый старик.

      После короткого знакомства и объяснений цели визита, все происходящее стало напоминать мне экскурсию. Хранитель Али, так представился нам единственный житель аула Кала-Корейш, повел нас между могилами, неторопливо посвящая в историю тысячелетнего города-крепости. Кладбище было маленьким, а надгробья очень древние, с узорами из солярных знаков, животных, птиц и виноградной лозой.
- Их всего тридцать девять.
Али поправил капюшон.
 - Это имам и жители города.
- Имя на них есть?
Гасанов достал папиросу, но курить не стал.
- Только на шести.
Хранитель шагнул вперед.
- Идемте, я покажу.
Гасанов схватил его за балахон.
- Где тот могила?
Хранитель кивнул, развернулся и направился в другую сторону. Мы с Гасановым последовали за ним. Ага! Вот оно, то самое место! Я напряг память. Точно. Самый край кладбища и два рядом стоящих надгробья. Только деревья за это время заметно подросли.
- Здесь.
Хранитель остановился и положил ладонь на плиту. Гасанов встал рядом.
- Чей она?
- Старейшины города. Он из арабов-курайшитов. К этому роду принадлежал сам пророк Мухаммад.
Али провел рукой по лицу.
- Люди в Кала-Корейш идут к этой могиле. Калеки, больные, убогие прикладывают ладонь к камню и просят Всевышнего об исцелении.
- Всем помогает?
Гасанов недоверчиво глянул на Али.
- Не всем.
Хранитель улыбнулся.
- Только тем, у кого в голове чистые помыслы, а в груди доброе сердце.
Гасанов прищурил глаза, всмотрелся в надпись, затем вдруг резко развернулся ко мне.
- На ней мало слова! Ты с нее рисовал?
У меня разом все оборвалось внутри.
- Нет. С той!
Я показал на соседнюю плиту. Гасанов подвинулся к ней.
- Стойте!
Хранитель замахал руками.
- Туда нельзя!
Он загородил капитану проход.
- Почему?
Гасанов тряхнул головой.
 - Это чей могила?
 Хранитель взял его за руку.
- Пойдемте отсюда. Я расскажу.

      В просторной, хорошо сохранившейся мечети было прохладно. Али на закопченном примусе согрел чайник, не торопясь разлил по чашкам пахучий чай.
- Кто лежит в той могиле неизвестно.
Он выложил на тарелку колотый сахар.
- Но есть легенда.
Он сел на домотканый коврик, отпил из чашки, на секунду задумался.
- Очень-очень давно молодой охотник подстрелил из лука птицу. Он долго искал свою добычу в траве, но вместо пернатой обнаружил раненную стрелой деву.
Али замолчал, искоса глянул на нас, затем снова продолжил.
- Дева была прекрасна, и охотник понес раненую в крепость, чтобы ее выходить.   Увидев красавицу, старейшина запретил ему это, заявив, что перед ним не дева, а злой джинн.
- Как он знал?
Гасанов пересел ближе к рассказчику.
- Кто теперь скажет...
Хранитель на секунду замолчал.
- Так вот, охотник не поверил старейшине, стал его молить и просить, но тот был непоколебим, и тогда стрелок набросился на него и убил. Жители крепости долго не думали, приговорили и казнили охотника, и обоих мужчин похоронили рядом с друг с другом.
- А дева?
Мне вдруг стало интересно. Али улыбнулся, но сразу стал серьезным.
- Ее закрыли в темницу, но когда пришли утром, то там никого не оказалось.
- Что в эпитафии?
Гасанов встал.
- Не знаю.
- Али вздохнул.
- Прошло девять веков. Многие люди пытались ее перевести, но не смогли. Говорят, все они попали под действие джаду.
- Джаду? Кто такой?
Гасанов насторожился.
- Джаду - это очень древнее проклятие.
Али заговорил тише.
- В Дагестане появилось еще до ислама. Оно несет беды близким и родственникам попавшего под чары человека, которого самого тщательно охраняет и оберегает, чтобы потом приобщить ко злу.
Хранитель повернулся ко мне.
- Ваш юноша перепутал могилу и вместо молитвы увез с собой зло. Теперь оно останется с ним.
- Э - э! Уважаемый!
Гасанов закашлялся.
- Он может легко бумажка сжечь!
Али покачал головой.
- Не все так просто. Человек слаб. Не каждый сможет отказаться от везения и удачи, которыми будет одаривать  его зло. К этому быстро привыкают. И еще.
Али опасливо поглядел по сторонам.
- Тайна джаду в самом заклинании. А вдруг оно выйдет на волю?
Наступила тишина.
- Как его уничтожить?
Гасанов впился в хранителя глазами.
- Есть еще способ?
- Есть!
 Али положил мне руку на плечо.
- Джаду вернется обратно в могилу, если  укротишь свой дух и отдашь  на откуп самое дорогое.
В этот момент что-то треснуло, а затем послышались непонятные звуки и вибрация. Старик вздрогнул, прислушался, положил ладони на пол.
- Вам нужно уезжать.
Он стал собирать с коврика чашки.
- Кладбище волнуется. Пол и стены дрожат...

       Всю обратную дорогу мы ехали молча. Когда остановились у ворот, Гасанов  взял меня за руку.
- Что скажешь, Балкин?
- Ничего.
Я открыл дверь.
- Похоже на  «Арабские сказки» перевода Салье. Это несерьезно.
- А что серьезно?
Гасанов не отпускал мою руку. Я на секунду задумался.
- Полеты, Рашид, семья, мама...
Я попрощался с капитаном и вышел из машины. Было уже далеко за полночь, дома все спали, и чтобы никого не будить я зажег фонарик, открыл сумку и нашел путевой лист. Столько всего из-за никчемной бумажки! Я скомкал его и бросил в мусорное ведро. Одно жаль, день пропал!

- Экипаж, подъем!
Рашид постучал кружкой по палаточной распорке и включил свет. Каждый наш день начинался в два часа ночи и проходил всегда по одному сценарию, минута в минуту, шаг за шагом, вылет за вылетом. Я с удовольствием втянулся в этот четкий и изнуряющий ритм и вместе со всеми в едином порыве следовал к заветной цели. И лишь одно событие волновало и не давало мне жить. Дело в том, что вернувшись из дому, я обнаружил у себя в кармане путевой лист. Я хорошо помнил, как выбросил его в мусорное ведро, но как он снова оказался в моей куртке объяснить не мог. Все последние дни я ломал над этим голову и в итоге решил, что ответ надо искать дома, и до выяснения оставил его у себя.
      Сегодня было особенно жарко и полеты закончились раньше. Сбросив комбинезоны, визжа и гоняясь друг за дружкой, курсанты обливались водой из шланга. Я тоже умылся, намочил голову и зашел в палатку. Глядя в потолок, на кровати лежал Рашид. Я сел за стол, развернул смятый в комок путевой лист и стал разглаживать его линейкой.
- Что это у тебя?
Рашид поднялся с кровати, достал папиросу и закурил.
-  Долго рассказывать.
Я отложил линейку.
- Чудеса в решете.
 Рашид усмехнулся и протяжно вздохнул.
- Вот и у меня тоже сплошные чудеса.
Он опустил глаза.
- Представляешь, посадка не получается! Асадов говорит, буду с инспектором летать. На предмет отчисления.
Рашид затянулся и посмотрел на меня. Я молчал. Надо было как-то его подбодрить, поддержать, успокоить наконец, но я не находил слов. Что тут скажешь? Человек успешно летал на планерах и не смог осилить простенький самолет. Как такое могло получиться? Действительно чудеса. Вдруг меня словно ударило током: а если это - джаду! Хранитель говорил, что проклятие действует не на самого человека, а на его близких и друзей. Рашид мой друг, значит это не просто слова. Вздор! Я стал гнать от себя эту мысль, но перед глазами всплыл Гасанов с его бедами. Выходит, что Рашид - это уже второй случай. Неужели, джаду существует?
- Балкин, к инструктору! Асадов зовет!
Дежурный курсант пролез в палатку.
- Зачем не сказал?
Я не сразу пришел в себя.
- А то ты не знаешь!
Курсант выругался.
- Иван Иваныча шить! Учти, я тебе первый сообщил! Не отвертишься!
Когда он ушел, я спрятал путевой лист в карман и встал. На Рашида было больно смотреть.
- Завтра вылетаешь?
Он криво улыбнулся.
Я кивнул. Рашид хотел еще что-то сказать, но махнул рукой отвернулся и замолчал.

           Иван Иванович - это мешок с песком. Когда курсанта допускали к самостоятельному полету, то вместо инструктора в заднюю кабину сажали его. Была еще одна традиция - это угощение Казбеком, но рядом с аэроклубом магазинов не было, курящих было мало, и она у нас не прижилась. Сначала со мной слетал Асадов, затем полковник Рыбин, начальник аэроклуба, который дал мне разрешение лететь самостоятельно. После того как техник укрепил мешок в задней кабине, я запустил двигатель и порулил на старт. Получив добро у вышки, дал полный газ и взлетел. И вот я в небе. Я лечу! Сам! Я все могу! Мне  подчиняется самолет. Я сейчас сделаю первый разворот, а немного погодя второй, а потом будет еще один полет, и еще, потому что здесь, сейчас, в небе только что родился новый летчик. И этот летчик - я!
       Выполнив задание, я зарулил на стоянку. Там собралась целая процессия.
- Вылазь, именинник!
Меня вытащили из кабины и стали подбрасывать вверх.
- И - раз! И - раз!
 Когда опустили на землю, я оглянулся.
- Где Рашид?
- На складе, форму сдает!
Старшина помрачнел.
- Он еще до тебя с полковником слетал.
       Рашида я нашел в курилке. Он был в гражданской одежде и сидел на скамейке, положив ноги на маленький фанерный чемодан.
- Извини, не поздравил, шмотки сдавал.
Он встал и пожал мне руку.
- Что думаешь?
Я глянул ему в глаза.
- Летать.
Рашид усмехнулся.
-  Полковник обещал место инструктора на планерах.
- Понятно.
- А мне нет!
Рашид швырнул окурок в траву.
- Летчики говорят, такое у них впервые. Никто не может ничего объяснить. Наваждение какое-то!
Рашид глянул на подъехавшую полуторку и хлопнул меня по плечу.
- Карета подана, прощай, Балкин!
Ловко забросив чемодан в кузов, он подтянулся и запрыгнул сам. Машина  тронулась, и, выехав за ворота, скрылась в поднятой пыли. 

       Интенсивные полеты отвлекли меня от неприятных дум. Оставшись без друга, я еще больше нажал на подготовку и в скором времени обошел по программе всю группу. Были курсанты которые только вылетали, а я уже самостоятельно выполнял в зоне простой пилотаж. На выходных я попал в наряд и домой не поехал. Когда лагерь опустел, я вытащил путевой лист и вгляделся в причудливые вензеля. Совсем не верилось, что потертая на сгибах бумажка с каракулями могла стать виной стольких бед. Понятно, что не она сама, а тот или то, что за всем этим стоит. Я стал представлять это самое то, и у меня поползли мурашки по спине. Джаду. Какое странное название! От него веяло зноем пустыни, верблюдами, стройными танцовщицами на богатых коврах.
- Ты Балкин?
От неожиданности я дернулся и выронил путевой лист из рук. Передо мной  стояла худенькая девушка с черными волосами и серьезным лицом. Она протягивала мне свою маленькую ладошку.
- Аминат. Я буду учить вас прыгать.
- Ага...
Я застыл и не знал что сказать. Аминат Султанову у нас знали все. Она была воспитанницей нашего аэроклуба и чемпионкой мира по парашютным прыжкам.
Но одно дело слышать об этом и совсем другое стоять рядом с черноглазой красавицей и держать в руке ее ладонь.
- Ты уронил!
- Аминат наклонилась и подняла с пола путевой лист.
- Спасибо...
У меня екнуло внутри. Этого еще не хватало! А вдруг теперь с ней что-нибудь случится? Что-нибудь очень плохое? Я взял у нее листок, спрятал в карман и продолжал молчать. Пауза затянулась.
- А у нас проще было!
Аминат окинула лагерь взглядом.
- У вас, вон, палатки четырехместные, электричество...  а это чья?
Аминат шагнула к забытой на скамейке гитаре.
- Есть музыканты.
Я взял в руки инструмент.
- Бренчат много, играют мало.
- А ты?
Аминат посмотрела мне в глаза. Вместо ответа я присел и принялся исполнять полонез Огинского, который получался у меня лучше всего. Аминат, замерев, смотрела как я перебираю струны и улыбалась. Доиграть мне дали. Девушку позвали летчики, отъезжающие в Махачкалу.
-  До завтра!
Она на прощание помахала мне рукой.
- Встретимся на занятиях.

      С понедельника все полеты были отменены: нам предстояло прыгать с парашюта. Готовить и выпускать нашу группу назначили Аминат Султанову. Она сразу приступила к делу. Растянув перед строем разложенный на траве парашют, Аминат рассказала из чего он состоит, и как все работает, а затем повела нас в парашютный городок. Ловко забравшись в закрепленную на перекладине подвесную систему, показала, как надо разворачиваться на лямках по ветру и как приземляться на согнутых ногах. Во время демонстрации вокруг девушки тотчас образовалось стайка из наших местных «донжуанов», которые принялись отпускать недвусмысленные реплики, но Аминат жесткими фразами в миг осадила их на место. Я же старался не попадаться ей на глаза и близко не подходил. Может, все эти сказки про джаду - абсурд, чушь и выдумки, но зачем рисковать? Вдруг все-таки в этом что-то есть, и, начав ухлестывать за девушкой, я навлеку на нее беду. В общем, выполнив положенный тренаж, я решил потихоньку уйти с площадки, но тут же был остановлен громким выкриком Аминат.
- Ты что, боишься, Балкин?
 Девушка строго глянула мне в глаза. Я отвернулся.
- Что-то вроде того.
- Странно...
Аминат пожала плечами.
- Мне сказали ты в группе впереди всех.
Я выдохнул.
- Это не в том смысле, дело не в прыжках...
- Ах, вот ты о чем?
Аминат звонко рассмеялась.
- Не бойся, я тебя не съем!
Она взяла меня за руку.
-  Просто полонез Огинского мне очень понравился.

       Утро было хмурым и серым. Возле старта на большом брезентовом полотнище рядком были выставлены парашюты. Чуть поодаль стояли два прогретых  По-2. Десантировать нас должны были поочередно: с одного самолета - Аминат, а с другого - ее помощник. Я был первым по списку и попал к Аминат. Девушка  сидела в кабине и улыбалась мне сквозь полетные очки. Подождав пока я залезу, она подняла руку.
- Готов?
- Готов!
Двигатель взревел и, самолет пошел на взлет. Оторвавшись от земли, перешел в набор. Я уселся поудобней и стал разглядывать аэродром. Во время своих полетов мне всегда не хватало времени как следует его рассмотреть. Когда вышка и квадрат стали словно игрушечными, Аминат убрала обороты и повернулась ко мне. Ее лицо было серьезным.
- Давай, выходи!
 Сердце у меня застучало, словно кувалда по наковальне. Я поднялся на ноги, взялся левой рукой за дверную ручку, и, перешагнув через борт, встал на крыло. Аминат чертыхнулась, рывком перебросила через меня фал и выровняла самолет. Я стоял на крыле задом, и поток встречного воздуха плотно давил мне в спину.
- Ну, скорей, же, скорей!
Почувствовав шлепок, я сделал вздох, отпустил руку и провалился в бездонную яму. В ушах засвистело, но через мгновение меня тряхнуло, и мой парашют стал медленно спускаться к земле. Я поднял голову.
- Ух-ты!
Белым квадратом шелковый купол парил в необъятной голубизне. Ощущение счастья распирало мне грудь, хотелось петь, кричать, обнять весь мир... жаль только, что спуск был недолог. После приземления я упал на бок, но тут же встал и задрал голову вверх. Самолет Аминат снизился, зашел на посадку и благополучно сел. Ничего плохого не случилось. Я выдохнул, стал собирать парашют и укладывать его в чехол. Еще один экзамен был сдан.
     После разбора полетов Аминат пришла расписаться у меня в летной книжке.
- Как впечатления?
- Запомнятся!
Я перевернул страницу.
- Еще бы!
Она протянула мне парашютный карабин.
- Возьми себе на память!
Аминат взъерошила мне волосы.
- Ты не пристегнул его к скобе, музыкант.


           На этот раз дома меня ждали все. Мама отпросилась с работы и вместе с бабушкой накрыла праздничный стол. Дядя Володя наловил рыбы, а дед принес двухлитровую бутыль домашнего вина. Но за столом сидели недолго. Узнав, что капитан Гасанов ранен в перестрелке с бандитами и находится в госпитале, я нарвал абрикосов и отправился его навестить. Это было довольно далеко, но я не спешил. Мне нужно было подумать и собраться с мыслями. Слишком много событий произошло за последние дни. Я первым из всей группы закончил летную программу, выполнил три парашютных прыжка и познакомился с Аминат. Неизвестно чем бы закончился мой первый прыжок, если бы она не прицепила вытяжной фал к самолету, и теперь адрес девушки, написанный ученическим почерком на тетрадном листке лежал у меня в кармане. Там же находился и путевой лист, загадочное перемещение которого из мусорного ведра в мою куртку я так и не выяснил, как и то, что содержится в его строках.
- Пока тайна не раскроешь, зло не уйдет.
Весь в бинтах, Гасанов протянул мне здоровую руку.
- Сильно Вас?
Я выложил абрикосы на стол.
- Обидно.
Гасанов вздохнул.
- Беда никак не уйдет!
Я посмотрел на капитана. Он сильно похудел, побледнел и зарос щетиной.
- Хотите, я в пединститут схожу?
Я присел к нему на кровать.
- Найду арабиста, пусть надпись переведет, а там, глядишь, и черная полоса закончиться...
- А если на него беда навлечешь?
Гасанов прищурился.
- Что тогда?
Я встал.
- Переводчик не пострадает. Али сказал, джаду преследует только близких и друзей.
- Ты уверен?
Гасанов привстал с подушки.
- Всякий может быть.
 Я снова сел на кровать.
- И что мне делать?
Капитан задумался.
- Вспомни второй способ! 
- Вы насчет духа и что-то отдать?
- Да!
Гасанов прищурился.
- Не понимаю...
Я встал и подошел к окну.
- Думай!
Капитан выругался.
- Другой выхода нет!
Дверь с шумом открылась, и с капельницей наперевес в палату вошла дежурная медсестра. Гасанов сжал мне руку.
- Иди, Балкин! Иди и сделай, как надо!
   
        У меня оставался еще один выходной день, и я решил посвятить его визитам. Надев новую рубашку, и, нагладив стрелки на брюках, я вышел из дому и по утренней прохладе направился в центр. Первым номером у меня значился пединститут. Надо было разделаться с путевым листом, и обязательно успеть это до обеда, потому что следом в моем списке стоял еще Рашид, за ним Алька и конечно же Аминат, встречу с которой я запланировал на вечер. Но мой план с треском провалился. В отделе кадров мне сказали, что знающих арабский язык в институте всего двое, один из них болен, а второй неделю как в отпуске. Рашида я тоже не застал, впрочем как и Альку, который со слов его бабушки уехал куда-то поступать в Москву.
       Домой идти не хотелось, и я купил себе эскимо. Выбрав в сквере скамейку в тихом месте, сел и принялся его есть. Да, сегодня точно не мой день: исходил пол города, а все что наметил не выполнил. Особенно меня беспокоил Гасанов. Где теперь искать переводчика? А главное когда? С самого раннего утра я в лагере на полетах, а вечерами в город не побегаешь, слишком далеко. Вспомнив о вечерней встрече с Аминат, я немного успокоился. Может, хоть завершение этого дня получится удачным.
     Доев мороженое, я принялся искать урну, чтобы выбросить обертку и увидел захватывающую картину. Забравшись в лежащую на земле фольгу от эскимо, маленький мышонок с упоением поедал остатки прилипшего к ней шоколада, не видя, как из травы к нему медленно подползал крупный уж. Когда змея оказалась совсем близко, мышонок замер и прекратил есть, но было уже поздно. Выпад, писк, и трагический спектакль закончен. Мне стало жаль мышонка, я даже встал, чтобы отогнать ужа, но вернулся, сел и задумался.
     Аминат! Она спасла мне жизнь, а я могу принести ей несчастье. И это из-за того, что я сегодня приду к ней. Кто его знает, что может случиться? Мне уже порядком надоела вся эта бесовщина, мой практический ум не хотел ее воспринимать, но факты никуда не денешь, и я чувствовал себя мышонком, которого затягивает в неведомую, разверзнутую пасть. Я достал путевой лист и бумажку с адресом Аминат и положил их рядом перед собой. Прошла минута, другая. Что рвать? В это мгновение в траве что-то шевельнулось, и я повернул голову и посмотрел на ужа. Мышонка уже не было видно, из пасти змеи свисал и подергивался только кончик его хвоста. Я выдохнул, взял в руки адрес Аминат и разорвал его на куски. 

- Глянь, к нам гости приехали!         
- Это кто такой, парни?
- Не фига себе, прикид!
Разомлевшие после летной смены, курсанты повскакивали со скамеек и сгрудились у входа в курилку. По центральной дорожке к вышке шли двое: начальник аэроклуба и незнакомый майор. Курсанты - народ наблюдательный. Майор был в парадной авиационной форме, весь «в петухах» и сразу вызвал всеобщее обсуждение.
- Это купец!
Старшина оборвал бурную дискуссию.
- Будет вас агитировать.
Так и случилось. Всю группу построили в квадрате, и нарядный гость принялся в радужных красках рассказывать нам о Кустанайском летном училище. Говорил много, расплывчиво, но я понял главное: это - Казахстан, срок обучения - два года, а из матчасти - Як -18.
- Не густо!
Конопатый скривился, словно укусил лимон.
- Аэрофлот лучше, там пилоты летают до «бороды».
-  А я в дальнюю авиацию хочу!
- Нет, лучше в морскую!
Я промолчал. Нужно было посоветоваться со знающими людьми, и после построения я подошел к своему инструктору.
- Иди в истребители.
Асадов достал папиросу и закурил.
- Это то, что тебе надо.
- Значит, в Кустанай?
- В Кустанай.
Асадов кивнул.
 - Пиши рапорт, а характеристику я тебе дам.

       Наше обучение закончилось вместе с сентябрьскими дождями. Дома бабушка подготовила меня к отъезду: купила на базаре разрисованный национальным орнаментом самодельный чемодан из фанеры, запекла поросячую ножку и насобирала еще много всякой всячины в дорогу. Пришёл отец, принес пачку белых подворотничков и подарил мне безопасную бритву. Накануне дня отъезда дома устроили небольшие проводы с тостами и пожеланиями, которые к вечеру сменились песнями с грампластинки Клавдии Шульженко. Когда музыка стихла, а гости разошлись, я вышел на воздух. В голове продолжал крутится популярный мотивчик: «Малыш, малыш, ты опять летишь, мой малыш». Устроившись за столом под абрикосой, я вспомнил о Гасанове. После окончания аэроклуба я к нему так и не зашел. Да и с чем бы я к нему заявился? Обещание не выполнил, перевода нет, как и никакого представления что вообще со всем этим делать. Я вытащил из кармана путевой лист и бросил его на стол. Старая потрепанная бумажка. Сжечь бы тебя, да и забыть! Сколько раз я думал об этом, и почему-то всегда возвращал его обратно в карман. Но сейчас все изменилась. Мне предстоял долгий путь и перемены в жизни. Ну, что с ним делать? Забрать его с собой, оставить дома или все-таки сжечь? Я взял со стола спичечный коробок. Пусть все решит жребий. Если коробок ляжет плашмя - сожгу, упадет на ребро - оставлю дома, ну, а если встанет на попа, придется увезти его с собой. Я осмотрел коробок. Надломанный и примятый, встать на ребро и тем более стоймя он вряд ли сможет, значит, путевой лист я все-таки сегодня сожгу. Я выдохнул и подбросил коробок вверх.
- Ну!
 Коробок отскочил от стола, перевернулся и встал вертикально.

 
- Станция!
- Выходим!
- Приехали!
     Семь пересадок позади, и я ступил на землю Казахстана. Наша группа была невелика, в ВАШПОЛ, школу первоначального обучения летчиков из аэроклуба поехали всего двенадцать человек, те кто решил попасть в истребительную авиацию.
     Выбравшись толпой на привокзальную площадь, мы встали. Настроение сразу испортилось: Кустанай представлял жалкое зрелище из немощеных улиц, мрачных, одноэтажных домишек с колодцами и зевающих извозчиков в своих допотопных таратайках. Не обнаружив встречающих, мы двинулись в сторону отдаленных построек, видневшихся на краю поля, и пройдя с километр по щиколотку в грязи, уперлись в колючую проволоку. По ней вышли на КПП, где сидел солдат с автоматом и телефоном. Так мы прибыли по назначению.
- Балкин, вот матрас, а там солома!
Старшина показал пальцем в угол.
- Следующий!
Я взял подматрасник и принялся набивать его соломой. Надо же! Все повторяется. Похоже, на соломе у нас держится вся авиация. А она здесь была представлена разная. Ставропольцы и уфимцы, как и мы освоили По-2, барнаульцы и харьковчане - Як-18, были еще курсанты из спецшколы, которые даже не летали, а только сдали теорию. Первые дни все абитуриенты занимались только тем, что рыли траншеи под фундаменты будущих зданий и посещали столовую, которая представляла собой огромную землянку и была очень далеко. Впрочем, все это продолжалось недолго. По команде мы прекратили копать и сели в классы сдавать экзамены. Диктант, математика и снова в траншеи. И лишь когда ударили первые морозы, командование объявило нам о приеме.
- На первый, второй рассчитайсь!
Старшина вытянулся перед строем.
- Первый!
- Второй!
- Первый!
- Второй!
- Первые номера на склад, вторые в баню, шагом марш!
Через пару часов вместо разношерстной и расхлябанной толпы, на плацу стоял организованный строй, переодетый в зимнюю военную форму. И впервые с тех пор, как я покинул дом, мне было тепло и спокойно.

       Зима выдалась на редкость холодной. Морозы достигали двадцатиградусной отметки, и я обморозил себе щеки. Каждый день нас водили на Тобол на стрельбище. Меня научили брать с собой вафельные полотенца и закрывать ими лицо, подсунув концы под уши и подбородок. Открытыми оставались только глаза, но при стрельбе зажмуренный глаз смерзался ресницами и его нужно было оттаивать. Сразу после учений мы приняли присягу, и сладкая жизнь новобранцев закончилась. Началась настоящая военная служба с нарядами, физподготовкой и караульной службой. Первый свой караул я отстоял на гарнизонной гауптвахте. И сразу влип. Случилось происшествие: побрился сверхсрочник из оркестра, и как это произошло никто не увидел. ЧП произошло в мое время, поэтому начальник гауптвахты посчитал виновным меня, и, приказав дожидаться решения, пошел докладывать коменданту гарнизона. Отлетался!
Я уселся на крыльце и поник. Наш комендант во время войны командовал штрафбатом и был чрезвычайно суров, и мне с большой долей вероятности грозило отчисление. Как все просто! Я не находил себе места. Еще утром я представлял, как сяду в кабину Як-18, а сейчас даже  не знал, как сложится моя дальнейшая судьба.
      Время шло, мимо меня сновали солдаты, офицеры, а я продолжал сидеть и ждать своей участи. Ожидание хуже чем само наказание. Устав от тяжких дум, я вытащил путевой лист, сделал из него самолетик и стал его запускать. Уже закончился караул, наш взвод сдал оружие, и, ожидая отправления, курил в полуторке, а я продолжал топтаться у входа. Когда шофер завел мотор, я не выдержал. Да, будь, что будет! Спрятав путевой лист в карман, я спрыгнул с крыльца и забрался в кузов. Поехали!
     В казарме я вздрагивал от телефонных звонков, от ругани командиров, от каждого окрика дневального, от шагов по лестнице. Мне казалось, что за мной вот-вот придут, но день подходил к концу, ничего не происходило, и меня начало понемногу отпускать. Неужели, забыли? Вряд ли. Я сам видел, как комендант и начальник гауптвахты оглядывались на меня, когда проходили мимо. Но как бы то ни было, я здесь, в казарме, и скоро уже объявят отбой.
- Балкин!
- Я!
Мое сердце упало в пятки. Старшина вышел из дежурки.
- Завтра на разгрузку.
- Есть!
- Будешь старшим!
Я выдохнул. Похоже, пронесло. Значит, судьба! 

      1953 год предшествовал массовому заезду молодежи в эти края, и большая часть труда по разгрузке прибывающих эшелонов с материалами легла на наши курсантские плечи. Мы проходили программу обучения в теоретическом батальоне ускоренным темпом: четыре пары и два часа самоподготовки, чтобы скомпенсировать постоянные отвлечения от занятий. Бывало, работали даже ночью в метель и пургу, в жутких условиях суровой зимы Северного Казахстана. Мороз не щадил никого и даже добрался до нашей столовой-землянки. Когда мы приходили на завтрак или обед, то первым делом разбивали смёрзшуюся стопку алюминиевых мисок. Для этого колотили ею о стол, производя в помещении неимоверный грохот.
      На физподготовке старшина выдал нам лыжи. Нужно было бежать в них двадцать километров. Раньше я их даже не видел, поэтому во время забега они все время соскакивали с сапог, и я мечтал лишь об одном: дойти до конца дистанции. Когда пришло время снова заступать в караул, я насторожился. А вдруг меня узнают и вспомнят? Но к счастью, попал на другой пост и в сорокаградусный мороз охранял какой-то хлам в степи, оперевшись на винтовку Мосина образца1890/1930 года. Так, в тяжелейших испытаниях прошла моя первая настоящая зима. Таяние снега началось в апреле, и вокруг гарнизона образовались озёра, на которые при перелёте садились утки. Наступил месяц ужасного бездорожья, когда не спасали даже сапоги. За весной, пришло лето с жарой и комарами, и на аэродроме, действуя нам на нервы, загудели Яки. Наша программа обучения подходила к концу, и мы жили ожиданием отпуска.

      И вот он, мой отпускной билет и в семь пересадок проездные документы. На последнем этапе я высунул голову в вагонное окно и считал каждый километр, приближающий меня к дому. Когда показалась похожая на перевёрнутый корабль наша гора и замелькали знакомые полустанки, то мое сердце забилось в такт подпрыгивающим на стыках колесам. Не дожидаясь остановки поезда, я спрыгнул на перрон, и, выбравшись из вокзала, побежал домой.
      Первой меня встретила Пальма. Даже после года разлуки она узнала своего друга, заскулила и бросилась к ногам. Услышав лай, из дверей выбежала бабушка, за ней Светка, дед, последней вышла мама. Я развязал вещмешок и стал раздавать им свои маленькие подарки. Смех, слезы, восторги! Дом, милый дом!
     Отпускные дни летели с невероятной быстротой. Застолья, море, пляж, друзья, только на третьей неделе я вспомнил о Гасанове. Положив в карман путевой лист, я отправился в отдел милиции. А вдруг за это время все изменилось, и у него все наладилось? В жизни всяко бывает, может, он уже и забыл о бедах. Узнав от дежурного, что Гасанов в отпуске и уехал отдыхать в санаторий, я обрадовался. Похоже, что так оно и есть. Просто так по курортам не разъезжают. Я выбрался из душного помещения РОВД и пошел прогуляться по парку. Приедет, тогда и узнаю что и как, а сейчас нужно было спланировать себе вечер.
      Всех своих друзей я уже обошел, несколько раз с дядей Володей съездил на рыбалку, пересмотрел все фильмы в кинотеатрах, даже мороженого вдоволь наелся. Куда бы еще пойти? Я остановился на перекрестке. Загорелся зеленый, а я продолжал стоять на тротуаре и не двигался. В окне новенькой Победы виднелось лицо Стеллы Миллер. Она что-то говорила сидевшему за рулем лысому толстяку. У меня екнуло сердце. Вышла замуж? Вряд ли, мужику не меньше, чем под пятьдесят. Родственник? Как-то не похоже. Тогда кто? Светофор сменился, и Победа, проехав до автобусной остановки, плавно завернула во двор. Только сейчас я понял, что нахожусь рядом с домом, где живут Миллеры. Надо же, куда меня занесло! Я выдохнул. А вдруг Стелла меня увидела? Что тогда? Опять конфуз. Нет, назад, в парк! Я сделал шаг, другой, остановился, и, юркнув за остановку, принялся наблюдать. Стелла и толстяк уже вышли из машины и о чем-то разговаривали у подъезда. Длилось это недолго. Напоследок толстяк обнял спутницу и принялся ее целовать. Я отвернулся. Стелла не была моей девушкой, но она всегда нравилась мне и наблюдать подобное было неприятно. Что тут скажешь? Я развернулся и побрел прочь. Ноги сами понесли меня по улице, а перед глазами продолжала мелькать потная лысина толстяка и смешные кудряшки Стеллы Миллер.
       Стоп! Дорога кончилась, впереди был тупик. Ого! Я даже не заметил, как очутился у городского кладбища. Осмотревшись, я нашел скамейку и сел. Хорошее место! Точно под настроение. Мимо меня прошли люди. Один мужчина был тучным. Я вспомнил толстяка. Козел! Откуда ты взялся? Сам в отцы годится, а туда же! Я грохнул кулаком по скамейке. Рано радуешься, урод! Все еще переменится, подожди! Я сплюнул и чтобы успокоиться принялся разглядывать могилы. У входа они были самые старые: стелы покосились, надписи стерлись, проходы заросли кустами и травой. Почти как в Кала-Корейш. Я задумался. Джаду! Оно ведь по словам хранителя терзает близких человека, почему тогда сейчас плохо мне? Уж не придумал ли хранитель все эти байки, чтобы от скуки разыграть незваных гостей? Правильно люди говорят, чудес на свете не бывает! Есть только жизнь, обыкновенная, будничная жизнь, непредсказуемая и переменчивая и ничего больше! Я встал со скамейки и зашагал обратно. Чтобы не проходить мимо дома Миллеров, свернул на параллельную улицу.
- Ух-ты!
На перекрестке случилась авария. «Скорая» и милицейский газон уже приехали. Переговариваясь друг с другом, вокруг топталось с десяток зевак. Я тоже пошел посмотреть. Ага, понятно! В тяжелый МАЗ на повороте влетела легковушка. Я шагнул ближе и оторопел. Это была Победа толстяка. Сам он, прикрытый брезентом, лежал тут же на асфальте. Его лысина была залита кровью.
        В ту ночь я почти не спал. Не переставая, в голове мелькали жуткие картинки: покореженная легковушка, битое стекло и лежащий в крови бездыханный толстяк. Что происходит? Либо это невероятное совпадение, либо... либо, что? Я ломал себе голову и не находил ответа. Даже если предположить, что эта авария каким-то образом связана с проклятием, то я не желал толстяку ничего плохого, просто позавидовал ему. Неужели, это джаду? Сначала Гасанов, затем Рашид, теперь толстяк, похоже, я поторопился с выводами. Хранитель не врал, похоже проклятие действительно вошло в мою жизнь. И с каждым разом его влияние только усиливается. Я вытащил из кармана путевой лист. Потемневшая, потертая на сгибах бумажка. Что тебе от меня надо?

       Вторую неделю снег сыпал, не переставая. Наша эскадрилья занимались наземной подготовкой на полевом аэродроме в деревне Федоровка. Когда придавили морозы, и наст слежался, то нас переодели в зимнюю, летную форму и привезли на полеты. У каждой летной группы была всего одна пара унтов и перчаток, поэтому переодевание происходило прямо у самолета, перед тем как залезть в кабину.
- Переверзев!
- Я!
- Летаешь первым!
- Балкин!
- Я!
- Вторым!
- Муратов - третий полет!
- Есть!
- Остальные - сопровождающие!
Дело в том, что самолёт на лыжах без сопровождающего не разворачивался, поэтому рулили только с ним. А когда лыжи примерзали, то одного человека было мало, и ему на помощь бежали курсанты, которые коротали свободное время на старте. Я сначала очень страдал от этих сорокоградусных с ветерком морозов, но потом привык, и в конце зимы температура в минус двадцать казалось мне оттепелью. Жили мы в деревянной щитовой казарме, воду нам привозили на древней ЗИС-5 в похожей на айсберг, обмерзшей деревянной бочке. Разливающими были двое обледеневших курсанта-добровольца, которым чтоб не заболеть, было разрешено пить водку.
       На выходных меня вызвал замполит. Просматривая личные дела, он докопался до моего музыкального прошлого, и, дав в помощь еще двоих курсантов, велел принести из местного клуба инструменты для оркестра.
- Чтобы к майским играли не хуже Эдди Рознера!
Хочешь-не хочешь, а приказ нужно выполнять. Тем более, что есть возможность разнообразить свой наскучивший быт и покрасоваться в Федоровке в новенькой парадной форме. Конечно, сама деревня - настоящая глушь, из цивилизации  только детский садик и клуб, но как тут не блеснуть купленными у офицеров новенькими хромочами?
     Надев парадку, и, начистив до блеска сапоги, Миша Переверзев, Муратов и я вышли из казармы и направились в деревню. Чтобы не терять время, решили идти через поле напрямик. Снег был лежалый и твердый, и мы лишь изредка проваливались, следуя по ровной, как стол казахстанской степи. Мороз был небольшой, но вскоре усилился ветер, и мы ускорили шаг.
- Стойте!
Первым сдался Муратов.
- Я пальцев не чувствую!
Он стал стучать сапогом о сапог.
- И у меня ноги замерзли.
Переверзев выругался. Я глянул назад. Мы были как раз на середине пути.
- Надо возвращаться!
У меня тоже начала неметь правая ступня.
- Давайте снегом разотрем!
Муратов принялся стаскивать с себя сапоги.
Я вспомнил, как обтирался снегом наш дед, сел, и оголив ногу, принялся ее натирать. Уже через минуту я об этом сильно пожалел. Онемела не только вся ступня, но и замерзли руки. Видя, как Муратов обратно надевает сапог, я принялся натягивать свой, но как ни старался, сделать это не смог.
- В казарму!
 Миша и Муратов побежали назад а, я, сорвав сапог с бесчувственной ноги, рванул за ними наполовину босой. 
      Наша прогулка окончилась печально. Муратову отняли пальцы, и он уехал домой. Миша Переверзев не прошел очередной медкомиссии и был отчислен, а я долго не мог понять, почему беда обошла меня стороной. Я ведь был в худшем положении чем они, но отделался всего лишь легким испугом. Ответ пришел перед каникулами. Подготавливая к поездке свою парадную форму, я обнаружил во внутреннем кармане путевой лист. Не только я, многие курсанты использовали парадку для хранения денег, документов и ценных вещей и получается, что в том нашем «ледовом походе» он был со мной. Неужели, это и сохранило мне ноги? Вспомнив слова Хранителя про везение и удачу, я задумался. Джаду - зло, а сработало, как оберег. Да и черт с ним! Повезло и повезло! Но с того самого дня путевой лист перекочевал в мои документы, и я стал всегда носить его с собой.

         Вторую зиму я прошёл без обморожений и по морозу в летней обуви больше не ходил, хотя посещать Фёдоровку приходилось мне часто. Выполняя приказ замполита, я подобрал группу из ранее игравших на духовых инструментах курсантов и слепил из них небольшой оркестр. Начав с самого простого, мы довольно быстро разучили модные фокстроты Цфасмана, и стали давать в Доме культуры шефские концерты, которые заканчивались танцами. В общем, жизнь закипела даже в этом, забытом богом углу.
       Зимние полеты заканчивались, дело шло к весне, и на аэродроме появились проталины. Чтобы отставшие курсанты успели вылететь самостоятельно, нам приходилось машинами возить снег на полосу и засыпать им лужи. Но это длилось не долго, весна наступила обвальная, и аэродром быстро превратился в озеро. Теперь нужно было запастись терпением и ждать, когда он подсохнет.
- Длинная!
- Тоже длинная!
- Мимо!
В казарме шел розыгрыш черной кассы, курсанты подходили по одному и тянули спички. Я тоже стал в очередь. Вчера мне пришло письмо от деда, в котором он написал, что мечтает съездить в родную деревню, на Украину. Помочь деньгами я ему не мог, поэтому решил принять участие в жеребьевке.
- Длинная!
Честно признаюсь, у меня была еще одна цель: проверить свои догадки насчет путевого листа. А вдруг сработает, и мне снова повезет.
- Длинная!
Впереди стоящий курсант выругался и отошел. Настала моя очередь. Я сделал шаг и дернул за спичку.
- Короткая! Выиграл!
Я бросил спичку на стол. Мне отсчитали тысячу рублей, и я отослал их деду. Честно признаюсь, я почти не сомневался, что так оно и случится. День ото дня  моя уверенность в везении только усиливалась. Это будоражило мне кровь и добавляла решимости в поступках, но вместе с тем росла и тревога, потому что все свои удачи я стал приписывать джаду. Нелепость? Чушь? Но факты говорят сами за себя: случай в карауле, авария толстяка, чудеса с обморожением, фарт с деньгами, от этого никуда не денешься и хочешь-не хочешь, но приходится признать, что у меня  появился настоящий, действующий талисман.

        Летом аэродром не умолкал. Летать  в одном  легком комбинезончике - одно удовольствие, да и сопровождающих не нужно, потому что на шасси самолет рулит сам. Конечно, не все так гладко: злющие комары и сорокоградусная жара взбадривали, но разве сравнишь их с зимней казахстанской стужей?
     Выполнив все свои запланированные полеты, я устроился на скамейке в тени и ждал окончания летной смены. С самого утра день был жаркий, я снял с себя куртку и ботинки, и, окатившись водой из колонки, с удовольствием вытянул ноги. Хорошо!
- Балкин, к командиру!
Посыльный притопал, словно конь.
- Иду!
Я встал и оделся. Спрашивать зачем, я не стал. Скорее всего, надо будет где-то выступить с оркестром. Мои догадки подтвердились. В деревне случилась беда: утонули два брата, активисты и передовики, и председатель колхоза попросил похоронить их с почестями.
- Надо помочь соседям!
Командир хлопнул меня по плечу.
- Сможем?
- Постараемся...
Я опустил голову.
- Вот и хорошо!
Но хорошего было мало. Такой репертуар мы никогда не играли, а нот у нас не было. В раздумьях я побрел в казарму. Где достать похоронный марш? В части ничего подобного нет. Да и ехать куда-то времени тоже не было. Что делать? Думай, Балкин, думай! Стоп! Я встал и замер. Есть идея! Через минуту я уже находился в полковой библиотеке. Девушка-библиотекарь принесла мне  «Детский альбом» Чайковского, который я приметил еще раньше.  «Похороны куклы» - вот, что нам нужно! Уединившись в казарме, я быстро написал партитуру для духовых инструментов, и после ужина собрал ребят на репетицию. Конечно же пришлось попотеть, но все получилось, и к отбою мы уже выдавали настоящий похоронный марш.
      У правления колхоза было людно, но народ все еще подходил. Вскоре подъехала телега с гробами, и процессия стала готовиться к отправлению. Наш оркестр поставили сразу за телегой.
- Смотри, таких пьяниц и с музыкой!
- Богохульники!
- Черт им брат! 
Со всех строн сыпались недвусмысленные реплики. Я играл на трубе и поэтому стоял первым, в головах у усопших. Не успел я обрадоваться что гробы закрыты, как крышки с них сняли, и передо мной предстали два утопленника. Люди замолчали. Телега тронулась, и мы взяли первые аккорды. Я старался не смотреть на покойников, но сделать это оказалось непросто. Дорога была ухабистая, много кочек и ям, и мне казалось, что покойники шевелятся. Потом у одного с груди съехала подушечка, а у другого упала накидка. Хорошо, что в деревне кладбище было близко, и мы сыграли всего восемь тактов. У выкопанной ямы телега остановилась.
- Ух-ты!
Я чуть не выронил трубу. У лежащего справа утопленника приоткрылся один глаз. Я сжался в комок: он смотрел на меня.
      Когда все закончилось, к нам подошла сгорбленная вся в черном старушка.
- Возьмите, сыночки!
Она протянула мне завернутый в газету сверток.
- Помяните, как следует, сама пекла.
Я взял еще теплые пирожки. Старушка нахмурилась.
- Мертвое око следующего высматривает. Жди беды, служивый!
Я оторопел.
- Вы это о чем?
- Примета плохая.
Старушка вздохнула.
- Ты, я вижу, бесов наговор с собой носишь... 
Она три раза перекрестилась.
- Не верь! Все одно: обманет и изведет!

      Слова старушки долго не выходили у меня из головы, но приближался очередной отпуск, чемоданная суета захватила меня, и я перестал об этом вспоминать. Плохие предчувствия начались едва я слез с поезда. Перрон, привокзальная площадь, люди на остановках, все это было каким-то чужим, неприветливым и мрачным. Увидев открытую калитку в наших воротах, я вздрогнул. Что произошло? Неужели, кто-то умер? Кто? И я бросился во двор.
      За наскоро накрытым столом сидели все, кроме бабушки. С самой весны она уже не вставала с постели, но мне об этом не писали, чтобы не расстраивать. В один из дней с улицы не вернулась Пальма, наверно попала под машину, а дед так сильно кашлял, что не смог рассказать, как съездил в деревню. Но больше всего меня поразила тишина во дворе, гнетущая, липкая, настораживающая. Она пряталась за деревьями, ползла по крыше, подглядывала за мной из-за угла, и к вечеру я уже не находил себе места. Что за напасть? Хорош отпуск: год ожиданий и на тебе, приехали! Глянув на часы, я умылся, надел форму и вышел за ворота. Нужно было пройтись, проветриться и выбросить пасмурные мысли из головы.
     Был летний, субботний вечер. С горы тянуло прохладой, город светился огнями, в парке играли вальс. Я свернул на центральную улицу и направился к площади. Талисман! Надо же выдумать такое! Какой фарт? Какие чудеса? Все как у всех: полоса белая, полоса черная, вот я и бегу из дома, не зная куда. Миновав площадь, я прошелся по парку и свернул к кинотеатру. Поглазев на афиши, и, потолкавшись в толпе, побрел по улице вниз. В голове не утихало. Похоже, прогулка мне не помогла. Надо было возвращаться домой. Я остановился и глянул по сторонам. Надо же, куда меня занесло! Это была остановка, из-за которой я в прошлом отпуске наблюдал, как целовались толстяк и Стелла Миллер. Совпадение? Случайность? Или что-то еще? Я принялся размышлять по этому поводу, сошел с тротурара, но сразу остановился и обалдел, потому что из дверей подъехавшего автобуса вышла Стелла Миллер.
- Привет!
Девушка скользнула взглядом по моим погонам.
- В отпуск приехал?
- Ага... сегодня.
Я начал приходить в себя.
- Как сам? Что нового?
Стелла прищурилась.
- Нормально. Служу. Летаю.
Я замолчал. Только сейчас до меня дошло, что здесь, на остановке, происходит то, о чем я всегда мечтал, о чем надеялся и что не раз представлял, засыпая на скрипучей, армейской кровати. Стелла была так близко, что я мог до нее даже дотронуться.
- Проводишь меня?
Словно прочитав мои мысли, девушка взяла меня за руку, и, не дожидаясь ответа, потянула вслед за собой. Мы пошли по улице, вокруг были люди, машины, а мне казалось, что я сплю. Стелла не умолкала, закидывая меня новостями, а я кивал, поддакивал и ничего толком не воспринимал. Такого поворота конечно я не ожидал. События происходили так стремительно и быстро, что я не успевал на них реагировать. Мысли, которые с самого утра кошмарили мне мозги, в миг исчезли и испарились, освободив место реальности, которая оказалась простой и обыденной. Стелла привела меня к своему дому.
- Зайдешь к нам?
Она отперла ключом дверь.
- Как-то не удобно...
Я выдохнул.
- Знаешь, что не удобно?
- Девушка засмеялась.
- Все на даче, я одна!
     Чай мы не пили. Меня поразило количество музыкальных инструментов в квартире: скрипки, гитара, кабинетный рояль. Стелла зажгла свечи, задернула шторы и выключила свет.
- Пусть будет все волшебно! 
- Всегда?
Я глянул ей в глаза.
- Сегодня...
Она сняла с меня фуражку.
- А потом?
Я замер. Стелла тряхнула волосами.
- Я не загадываю на будущее, просто пользуюсь моментом.
Она склонила голову и улыбнулась.
- И сейчас он это - ты!

     Утром Стелла проводила меня до дверей.
- Когда у вас выпуск?
Она подала мне фуражку.
- Осенью.
- Ты станешь офицером?
- Нет.
Я застегнул ремень.
- Еще два года во Фрунзенском училище.
- Два года...
Стелла вздохнула и ушла в комнату. Мне стало неловко.
- Мы еще увидимся?

     Ответа я не получил. В голове осталась брошенная Стеллой фраза: «я не загадываю на будущее». Всю дорогу домой я пытался найти ей объяснение, но к ничему конкретному так и не пришел. На площади у памятника Сталину меня остановил патруль.
-  Ваши документы, товарищ курсант!
Усатый лейтенант пристально глянул мне в лицо.
- Есть!
Я полез в карман и протянул ему свой военный билет. Лейтенант пробежал глазами мой отпускной, осмотрел проездные, вытянул из-за обложки путевой лист.
- Что это?
- Ничего, просто бумажка.
Я опустил глаза.
- Зачем в документах носишь? Это нарушение.
Лейтенант прищурился.
- Выкинуть не успел.
Я отвернулся.
- Иди и выброси!
Он показал пальцем на урну.
- Есть!
Я развернулся и шагнул к стоящей рядом большой чугунной вазе. Она была полна мусора и окурков. Некоторые еще дымились. Чувствуя на себе пристальные взгляды патрульных, я замер. Если бросить в нее путевой лист, он сгорит, и тогда вся эта история с эпитафией из Кала-Корейш просто закончится. Конечно, никакие джины не проснуться и на меня не нападут, было бы глупо об этом говорить, но существовала и другая, более реалистичная ее сторона: с путевым листом мне невероятно везло. И в этом я уже не единожды убеждался. Мог бы я подумать вчера, что проведу ночь со Стеллой Миллер? Лишиться талисмана, который оберегает и содействует в жизни было бы неразумно. Я глянул на лейтенанта. Он продолжал смотреть на меня. Пауза затянулась. Нужно было бросать, но я продолжал ждать. Я знал: что-то должно произойти. То, что люди называют фартом, удачей, везением. То, что спасает тогда, когда никаких шансов уже нет. Секунда, другая... ну? Когда на площадь из-за гастронома  вышла группа подвыпивших и расстегнутых до пупа солдат, я выдохнул и отошел от урны. Вот оно, настоящее волшебство, хотя в реальности всего лишь эпизод из обычных, армейских будней. Увидев патруль, солдаты побежали, а лейтенант с патрульными бросился их догонять. Конечно, я не стал ждать. Домой! Я спрятал путевой лист в карман и пошел прочь. На сегодня с меня хватит. Отпуск только начинался, а приключений уже не сосчитать, хотя, честно признаться, он начинал мне нравиться.

      Я не обманул Стеллу, когда говорил ей о Фрунзенском училище. После летных экзаменов нас, выпускников 9-й школы пилотов, построили и зачитали кто куда попал по распределению. Направление получали в бомбардировочные, транспортные и истребительные  училища. Я был отобран в истребительную авиацию. Услышав свою фамилию в элитном списке, я не удивился. Я этого хотел, и мой путевой лист четко выполнял функции исполнителя желаний, с каждым разом укрепляя мою уверенность в его чудодейственные возможности.

     И вот она, Киргизия! Снежные вершины гор, верблюды и благоухающие фруктовые сады. После Северного Казахстана эта местность показалась мне раем. А ангелами в нем были Як-11, на которых мне предстояло летать. И все повторилось снова: палатки, зачеты, старшина, наземная подготовка, но уже  совсем скоро я утюжил круги над аэродромом, осваивая новую для меня технику.
- Курсант Нечипоренко - третье упражнение.
- Понял!
- Дубов - третье!
- Есть!
- Балкин?
- Я! 
- Балкин - второе!
Снова второе! Что происходит? Я - отстающий? Мне повезло с двумя моими первыми инструкторами, они никогда в полете даже не повышали на меня голос, и я всегда был в передовиках. Новый инструктор, капитан Пигин, был совсем другим. Я не знаю, что у него не ладилось в жизни, но едва самолет отрывался от земли, как через переговорное устройства на мои уши обрушивался целый поток отборного мата. Пилотировать, когда вспоминают всех твоих родственников до пятого колена было просто невыносимо. Я совершал одни и те же ошибки, косо взлетал, проваливался и перелетал на посадке, и скоро заметно отстал от всех по программе. Когда услышал, что являюсь кандидатом на отчисление по летной неуспеваемости, то не поверил своим ушам. Сразу вспомнился Рашид. Как же ему было тогда тяжело! Теперь эта беда оседлала и меня. Так, стоп! Что-то тут не так! Я спрятался за вышкой и достал путевой лист. В чем дело? Я вглядывался в причудливые арабские буквы, и понимал, что талисман сейчас не работает. Неужели, он больше не действует? За все это время я очень к нему привык. Я всегда знал, что у меня есть палочка-выручалочка, которая не подведет и всегда поможет преодолеть любую трудность. Что же произошло? Я положил путевой лист на ладонь, погладил, похлопал по нему пальцами, слегка потер. А вдруг поможет? Разбудит кого надо, ведь, путевой лист - это только бумажка, а действует-то кто-то другой. Кто? Да, кто угодно, лишь бы помог!
- У-ух!
Мимо пролетела какая-то птица. Она едва не задела меня крылом. Знак? Может быть. Скоро узнаю, потому что у меня на сегодня есть еще один полет. Спрятав путевой лист в карман, я вернулся на стоянку к своему самолету.
- Балкин у тебя не 03, а 13-й!
Техник показал мне на соседний самолет.
- Плановичку изменили, ты с «кэзэ» летишь!
Кэзэ - это командир звена. Значит все серьезно. Инструкторские круги я выбрал,  значит будут добавочные. А следом командир эскадрильи и... прости-прощай авиация!
     Весь полет прошел в полнейшей тишине. Командир звена не проронил ни слова. Я делал то, что умел: взлетал, снижался, сажал самолет на полосу и снова взлетал. После заруливания майор молча расписался в моей летной книжке.
- Разрешите получить замечания?
Я затаил дыхание и замер.
- Молодец!
Кэзэ улыбнулся.
- Иди, готовься по третьему упражнению!
Он протянул мне книжку и ушел. На разборе полетов капитану Пигину был объявлен выговор. Вечером его увезли в госпиталь, потому что он напился и сломал себе ногу. Больше я его никогда не видел, а нашему экипажу дали нового инструктора, разбитного летеху, с которым летать было одно удовольствие. То, что мой талисман сработал у меня не было даже тени сомненья, а вот, как я был услышан, этого я не понимал. Как все происходит? Кто за всем этим стоит? Такие вопросы очень волновали меня, но ответов я не находил, и, в конце-концов, бросил напрягать голову. Какой смысл стучаться ей о стену? Тут и без того проблем хватает. В училище случился переизбыток курсантов, и руководство стало отчислять по любому поводу. Прыгнул с вышки в бассейн - вытурили, не перешел при приветствии на строевой шаг - собирайся домой! Даже за неподтянутый ремень можно было загреметь из училища. Отчислять стали и во время полетов. Когда пришла директива оставить только по четыре курсанта в группе, наша эскадрилья за день стала наполовину меньше.
      Все эти страсти кипели почти год, но меня чудесным образом не коснулись. Я по прежнему придерживался двух своих главных правил: носить путевой лист всегда с собой и не заводить себе друзей. В таком режиме успешно сдал летные экзамены, и был переведен на следующий курс.
   
- Балкин, тебе письмо!
Замкомвзвода протянул мне конверт. Я зашел в кубрик, сел на табурет и принялся читать. Письмо было от мамы. Сквозь торопливые строчки виднелся открытый гроб с бабушкой, плачущая Светка, сгорбленный от непрекращающегося кашля дед. Говорят, беда сама тебя сыщет. Я находился за тысячи километров от дома, а видел ее, ползущую по стене, чувствовал ее тошнотворный запах, слышал ее визгливое всхлипывание...
- Из дома?
Замкомвзвода присел на мою кровать. Я смял письмо и сунул его в карман.
- Из дома.
Сержант затянулся папиросой.
- Не всегда все так, как хочется.
Он похлопал меня по плечу.
- Со всеми бывает!
Он поднялся и ушел, а я развернул письмо и снова читал, но после этого короткого разговора между строк уже ничего не видел.

- Внимание! Взлетаем!
Наш новенький МиГ-15 бис стоял на полосе. Ни тряски, ни рева, лишь тихий свист за спиной и видимость, как из салона легкового автомобиля. Первый ознакомительный полет. Это, как первое свиданье с девушкой: случайное прикосновенье, робкий поцелуй, и безудержный восторг, который не сравнится ни с чем, что было у тебя в прошлом. В зоне пилотажа командир звена передал мне управление. Я почувствовал его, этого хищника, легкого, мощного, как молния быстрого. Вираж, разворот, горка! На перевороте у меня так заложило уши и заболело в переносице, что я едва выдержал. Что это? Почему? Неужели я не смогу на нем летать ?   
      В казарме я не находил себе места. Я всегда держался особняком и старался лишний раз ни с кем не разговаривать, тем более на личные темы, но сейчас один оставаться не мог. Я зашел в курилку и плюхнулся на скамью. Курсанты замолчали, развернулись ко мне.
- Ты, чо, Балкин, как не свой?
- Случилось что?
Я не выдержал и рассказал им о своей беде.
- Ну-ка дунь носом!
Двое курящих пересели ко мне.
- Что, не можешь?
Они переглянулись.
- На, держи!
Мне протянули маленький стеклянный пузырек.
- Три раза по две капли. Насморк вылечишь и все пройдет.
Так оно и случилось. После этого случая я стал чаще общаться с ребятами, но продолжал держать дистанцию и особо ни с кем не сближался, чтобы не навлечь на них беду.

       Ближе к осени нашу эскадрилью перебазировали в Луговую. На этом аэродроме была бетонная полоса, и мы начали летать с нее парами, по маршруту и на стрельбы по наземным целям. Результаты попаданий объявляли на разборе полетов, и между курсантами завязалось настоящее соревнование за лучшую стрельбу. Рекордом было пятнадцать попаданий в мишень из двадцати пяти. Обычно  привозили не больше десяти.
      В курилке было шумно.
- Сколько сегодня?
Миша Ничипоренко открыл пачку Беломора.
- Девять!
Высокий Дубов расправил плечи.
- Ого!
- У меня восемь!
- Тоже неплохо.
- А у тебя, Балкин?
Я не ответил, притворно закашлялся и отошел в сторону. Что тут скажешь. Я сделал три полета на полигон, а мой лучший результат всего четыре дырки в мишени. На общую летную успеваемость это ни коим образом не влияло, но зато сильно терзало мое самолюбие. Неужели, я хуже других? Трижды перечитав инструкцию по стрельбе, я поговорил с инструкторами, послушал их рекомендации, стал экспериментировать, но лучших результатов не добился. Один раз даже вообще ни разу не попал. Вечером после отбоя, когда все уснули, я достал путевой лист. В чем дело, друг? Тебе самому не стыдно за меня? Где результат? Я несколько раз ткнул в него пальцем. Давай, очнись! Сделай же что-нибудь!
- Балкин, ты что, колдуешь, что ли?
Дежурный по роте выпятил на меня глаза.
- Да!
Я спрятал путевой лист в карман.
- Утром комроты с проверкой придет!
- Иди ты...
Дежурный выругался и отошел. Я лег и накрылся одеялом. Завтра зачетный полет по стрельбе. И будь, что будет!
     Я почувствовал это сразу, как только зашел в класс. Все летчики и курсанты смотрели на меня, как буд-то никогда раньше не видели.
- Вот, он - снайпер!
- Кожедуб отдыхает!
- Двадцать пять из двадцати пяти!
После разбора руководитель полетов подозвал меня к себе.
- Балкин, переправь результат на пятнадцать.
- Почему?
Я насторожился.
- Потому что так не бывает!
Он хлопнул кулаком по столу.
- Но у меня двадцать пять!
Я не уходил.
- Не понятно, что ли?
Руководитель полетов встал.
- Никак нет, товарищ подполковник!
Я показал ему фотопленку.
- Здесь все видно. В мишень я стрелял первым. Вот они, мои двадцать пять дырок.
  Не знаю как, но мое упорство дошло до управления училища. Приехала внушительная комиссия, началось разбирательство. Но самое главное, полеты забили, и эскадрилья потеряла два летных дня. Из-за этого несколько курсантов не долетали боевое применение и смотрели в мою сторону волком. Я же не чувствовал себя виноватым и ходил с высоко поднятой головой. Кстати сказать, этих отстающих скоро собрали в одну группу, и они все свое долетали, ну, а ко мне после того случая прицепилась прозвище «снайпер» и оставалось до самого выпуска.   

      Начались Госэкзамены. Целый месяц мы парились в учебном отделе, переходя из кабинета в кабинет с зачетной книжкой в руках. Последним «госом» оказалась аэродинамика, и мне попался  самый сложный вопрос: волновой кризис крыла. Приплыли! У меня была с собой тщательно изготовленная шпаргалка, но воспользоваться ей было невозможно, потому что между рядами ходил незнакомый майор из комиссии, который зорко следил, чтобы не списывали. Так! Нужно было спасать ситуацию. Я вытащил путевой лист и положил его на стол. Есть! Майор, видя такую наглость, резко изменил направление движения и схватил меня за плечо.
- Товарищ курсант! Отдайте шпаргалку!
Я молча подал ему путевой лист. Майор повертел его в руках, вернул мне обратно.
- Что это?
- Талисман!
Я положил путевой лист на стол.
- Помогает при сдаче.
- Нужно не талисманы а знания иметь!
Майор усмехнулся и отошел. Я же вгляделся в знакомые арабские вензеля. Они зашевелились, заволнили, разошлись, и между ними потекли струи воздушных потоков, выросли эпюры со стрелками и формулами и ... я вспомнил и написал тему.
- Спасибо!
Я спрятал путевой лист и принялся рисовать самолетик, ожидая своей очереди.
Продолжающий шастать за нашими спинами майор снова подошел ко мне. Он посмотрел на мой рисунок, потом на меня и что-то сказал преподавателю. После экзамена я поехал с ним во Фрунзе оформлять методический кабинет. Не повезло! Я совершенно не был рад этому, потому что месяц ожидания приказа Министра Обороны - это золотое время в жизни курсанта, а я его просто лишался. Но вскоре я изменил свое мнение, когда узнал, что оставшиеся в Луговой ребята весь этот месяц копали траншеи, когда как я работал в чистом кабинете и по вечерам свободно выходил гулять в город.

         В Ала-Тоо шла «Весна на Заречной улице», и народу было много. Хвост за билетами в кассу вытянулся аж до тополей, и мне ничего не оставалась делать, как поменять свои планы. Не теряя времени, я направился в парк. Хоть мороженого поем! На входе я свернул к киоскам и взял свое любимое шоколадное эскимо. Что дальше? Повсюду прохаживались гуляющие пары, возле чаши центрального фонтана резвились дети, у театрального киоска было пусто. От нечего делать я стал читать расклеенные на стендах афиши.
- Сходите на «Дочь Атабека», Вам понравится!
Я оглянулся. За моей спиной стояла невысокая, черноволосая девушка в светлом платье. Я смял обертку от мороженного и ловко бросил его в урну.
- О чем спектакль?
- Конечно, про любовь.
Девушка засмеялась.
- Пьесы без любви не бывают.
Я глянул на часы.
- Уже не успею. Расскажете?
Девушка замолчала, окинула меня взглядом.
- Расскажу. 
Она протянула мне руку.
- Я - Дина.
- Герман.
- Слушайте, тогда.
Дина взяла меня под локоть и повела за собой. Ловя на себе любопытные взгляды отдыхающих, мы прошли по центральной алее и за фонтаном свернули на боковую дорожку. Дина говорила с заметным, но не похожим на местный выговор акцентом и весь сюжет изложила минут за пять. Возле скамейки она остановилась. Мы сели. 
- Интересно?
Она сорвала веточку жасмина.
- В общем, да.
Я скользнул взглядом по ее прическе.  Дина улыбнулась.
- Волосы лучше всего выдают характер человека.
Она прищурилась.
- У Вас они мягкие и волнистые, значит Вы - не злой и отзывчивый, и цвет довольно редкий, настоящий гагатовый.
- Вы - художник?
Я вгляделся в ее глаза.
- Будущий!
Дина улыбнулась.
- На втором курсе Чуйковского училища. Может, давай уже на ты?
Я вздрогнул. Уж слишком все быстро происходило. Если так дальше пойдет, то... хотя почему нет? Со Стелой Миллер нормально все получилось, значит и с Диной ничего плохого не случится. Хорошая интеллигентная девушка, а у меня еще пол месяца впереди. Мое молчание затянулось.
- Поверьте, я не навязываюсь!
Дина покраснела. Я взял ее за руку.
- Все хорошо. Просто у тебя необычный акцент.
- Мы не местные.
Дина задумалась.
- Наша семья... мы иммигрировали из Ливана. Я тогда была еще совсем ребенком.
- Ливана?
- Да, Ливана.
 Дина усмехнулась.
-  Маленькая страна на Ближнем Востоке. Там начались восстания за независимость, и отец не стал рисковать. Он очень любит свою семью.
Дина замолчала, опустила голову. Наступила пауза. Я снял фуражку.
- А кто он?
- Наш папа - профессор.
Девушка оживилась.
- Он преподает в университете на кафедре иностранных языков.
- Ух-ты!
Я чуть не уронил фуражку.
- Каких языков?
- Да, многих.
Дина пожала плечами.
- Все на чем говорят в Северной Африке.
Дальше я ее уже не слушал. Вот это удача! Надо же, как распорядилась судьба!  Вот кто сможет перевести эпитафию! Только нужно не откладывать в долгий ящик, а сразу брать быка за рога. Сказано-сделано! Мы с Диной поели мороженого, попили ситро, и, пробродив по парку до самого вечера, договорились, что в воскресенье она познакомит меня с отцом.
     Накануне встречи я почти не спал. В голове кипело от мыслей. А что если после перевода эпитафии путевой лист перестанет мне помогать? Или наоборот, случится что-нибудь страшное, и заклинание начнет действовать против меня?
А может быть и так, что все эти арабские завитушки - обыкновенные слова, и я просто перестану верить в свой талисман. Я перевернулся на другой бок. Так, стоп! Главное то я забыл. Джаду! Переводчика может постигнуть большая беда. И это факт! Гасанов уже пытался один раз расшифровывать мои каракули и получил по жизни кучу неприятностей. Но опять же, он мне друг, и очень близкий, а профессора я совсем не знаю. Значит на него джаду подействовать не должно. Хотя полной уверенности в этом нет. Ладно, пусть будет, что будет, завтра разберемся.
            
       Квартира профессора была недалеко от нашего училища, и я пошел на встречу пешком. Как не странно, но я был абсолютно спокоен. Все мои тревоги насчет путевого листа улетучились еще вчера, работу в методическом кабинете я почти закончил, и настроение от этого было приподнятым. Дверь мне открыла Дина. Она была в красном платье и туго повязанной газовой косынке на голове.
- Заходи, отец ждет.
Она взяла меня за руку и повела в комнату. Профессор стоял у окна. Он резко обернулся и протянул мне руку.
- Рад видеть, товарищ курсант!
 После короткого знакомства, мы сели за стол, и Дина стала разливать черный как деготь пахучий чай.
- Вы что-то хотели, молодой человек?
Профессор демонстративно глянул на часы.
- Да.
Я без лишних слов достал из кармана путевой лист и положил его на центр стола. Отец Дины придвинул его к себе, надел очки, и, глянув на надпись, тут же их снял.
- Откуда это у Вас, уважаемый?
Профессор пристально глянул мне в глаза. Я не шелохнулся.
- Мне нужно знать, что здесь написано.
Я тщательно подбирал слова.
- Очень нужно.
Профессор усмехнулся, снова надел очки, поднял со стола путевой лист.
-  Это устаревший арабский: «смерть - это дверь... все сущее - тленно... нет ничего выше неба... », а вот это уже на арамейском: «ара» - значит земля или еще что-то более низшее...так, дальше не понятно, похоже на набатейское письмо, и все-таки, молодой человек, что это?
- Это - эпитафия.
Я выдохнул.
- С неизвестной могилы в горах.
- Вот оно как!
Профессор снова вгляделся в строчки.
- Убийственная компиляция.
Он положил путевой лист на стол.
- Вы не возражаете, я оставлю его у себя на время конечно?
- Извините...
Я подтянул путевой лист к себе.
- Я не могу!
Профессор задумался.
- Вы меня совсем заинтриговали, товарищ летчик. Давайте я перепишу это и попробую сделать перевод у нас в университетской библиотеке. Там есть для этого нужная литература.
Он достал из кармана записную книжку и ручку, и, разложив путевой лист перед собой, принялся с него списывать.
- Набатейский...
Я не заметил, как выразился в слух.
-  Мертвый язык.
Профессор закончил писать.
- Хотя и разновидность арабского.
      После чаепития мы с Диной гуляли по городу, сходили в кино и сфотографировались вместе в центральном парке. Девушка не скрывала своей радости и все время держала меня за руку, как будто боялась, что я от нее убегу. Прощаясь, она поцеловала меня в щеку. Мне стало жаль ее. На что она надеялась? Еще пара недель, и я получу офицерские погоны и уеду служить туда, куда пошлет меня Родина. Что ж, такова судьба. Но прежде нужно забрать перевод у профессора, и поэтому у нас с Диной будет еще одна встреча.

       Я ожидал Дину перед входом в художественное училище. Когда вышла ее группа, я узнал, что девушки на занятиях сегодня не было. Что-то случилось. У меня внутри все похолодело. Заболела? Или что-то еще? Я гнал из головы мысль, которая перебивала все остальные. Профессор. Он должен был уже сделать полный перевод эпитафии. Неужели, произошло то, чего я больше всего опасался?
    У подъезда профессорского дома стояли люди. Все были в темной одежде. Они курили, тихо переговаривались и даже не обратили на меня никакого внимания. Дина встретила меня на пороге. На ней был траурный, черный платок.
- Папы не стало!
Она заплакала.
- Как это случилось?
Я обнял ее за плечи.
- В это невозможно поверить!
Дина вытерла глаза рукой.
 - На папу свалилась столетняя балюстрада, когда он поднимался в библиотеку. Балясина попала ему прямо в голову.

      На следующий день я отбыл в Луговую. Всю дорогу слова Дины не выходили у меня из головы. «В это невозможно поверить» слышалось в шуршании колес, в реве мотора и скрипах расшатанного кузова полуторки. У меня не было ни капли сомнений, что смерть профессора - это неслучайность. Похоже, джаду устраняет тех, кто каким-либо образом интересуется эпитафией. Виновен ли я в гибели отца Дины? Это вопрос я задавал себе тысячи раз и не мог найти ответа. С одной стороны, я просто попросил его об одолжении, но с другой, я то знал, что нечто подобное может произойти. Как тут угадаешь? Мне же нужно узнать тайну джаду. Хотя честно признаться я это делал по инерции. А какой резон что-либо менять? От добра добра не ищут! Во-первых, путевой лист - это мой талисман, который не раз спасал и выручал меня от серьезных неприятностей,  во-вторых я уже научился с этим жить, и не посвящаю близких мне людей во все это, ну и наконец, в-третьих, я не завожу себе новых друзей, и держусь с людьми на расстоянии, чтобы не навлечь на них беду. То что произошло с профессором станет мне уроком. Джаду ни при каких делах провоцировать нельзя, потому что неизвестно, чем это может все закончиться.

      Между тем, гарнизон Луговой готовился к празднику. Выпускники уже примеряли форму и щеголяли в ней по городку только еще без погон. Начальник штаба эскадрильи выдал нам проездные документы и денежное содержание по выпуску, и мы готовились к завершающему торжеству. Построение происходило в зале местного, одноэтажного клуба. Начальник училища называл фамилию и вручал диплом и погоны вышедшему из строя выпускнику. Первыми вызывались лейтенанты, получившие дипломы с отличием, и среди них был и я.
     К великому нашему сожалению праздник был смазан. Если годом раньше выпускникам выдавали кортики, устраивали выпускной вечер с концертом и банкетом, то после запрета Министра Обороны на организованные пьянки нас, новоиспеченных лейтенантов просто старались поскорее вытолкнуть на вокзал. Но ужин все-таки у нас был. Всей нашей лётной группой мы собрались и выпили на прощание. И не факт, что из закуски была лишь сухая пшёнка комками, вместо зала - тесная коптерка, а вместо оркестра - раздолбанная гитара, зато у каждого из нас - две звездочки на погонах, диплом военного летчика и целая жизнь впереди.