Процесс. Глава 4. Акция

Актовый зал на Лубянке был похож на клуб в рабочем посёлке или на аудиторию для политической учёбы – простой, серый, с высокими потолками и голыми стенами, украшенными лишь обязательными лозунгами. «ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!» кричали красные буквы над трибуной. «НАШЕ ДЕЛО ПРАВОЕ, ВРАГ БУДЕТ РАЗБИТ!» – вторил другой плакат. Между ними – портреты. Сталин. Ежов. Лики новых богов, взирающие на паству.

Паства сидела за столами, плотно, плечом к плечу. Мужчины в форме НКВД и в штатском. Лица разные: молодые, с горящими фанатичным огнём глазами; усталые, с потухшим взглядом профессионалов, видавших виды; жестокие, с тупыми, тяжёлыми челюстями; пустые, как незаполненный протокол. Но в этот момент все они были похожи – одинаковой сосредоточенной напряжённостью. Никто не кашлял, не перешёптывался, не курил. Тишина была полной, давящей, как перед грозой.

В первом ряду, в центре, сидел Константин Шахфоростов. Спина – струна, руки аккуратно сложены на коленях. Его взгляд, ясный и холодный, был прикован к пустой трибуне. В глазах горел тот же огонь, что и у самых молодых, но в нём не было юношеского задора. Был холодный, сфокусированный расчёт. Он уже не просто слушал – он впитывал, готовясь к действию. Его форма сидела безупречно, каждый шов отглажен, сапоги сияли даже в тусклом свете зала.

Шум за кадром. Приглушённые, но чёткие шаги. Шуршание одежды. Все головы в зале, как по команде, повернулись к боковой двери у сцены.

В зал вошёл Николай Ежов. Он шёл быстро, нервной, семенящей походкой, не глядя по сторонам. Его парадная форма генерального комиссара госбезопасности, казалось, висела на его худощавой, небольшой фигуре. За ним следовали несколько замов и полковник Громов – начальник Шахфоростова, человек с лицом заправского мясника, но в очках интеллигента.

Ежов поднялся на невысокую деревянную трибуну. Поставил перед собой тонкую папку. Не сел. Оперся на трибуну костлявыми пальцами.

Голос его был писклявым, но резким, рубленым. Он начал без преамбулы.

– Товарищи. Вы собраны здесь по самому важному на сегодняшний день партийному и государственному заданию.

Шахфоростов не моргнул. Его челюсть была слегка сжата. Он впитывал каждое слово наркома, как губка.

– Дело, которое поручено вести нашему наркомату, – продолжал Ежов, – выходит далеко за рамки обычного уголовного преследования. Это дело – о завершающем этапе борьбы с контрреволюцией в СССР.

В зале по-прежнему стояла мёртвая тишина. Ежов говорил негромко, но каждое слово падало, как гиря, отдаваясь гулким эхом в сознании слушателей.

– Центральный Комитет партии и лично товарищ Сталин вскрыли и разоблачили единый, глубоко законспирированный, преступный блок. В него входили, с одной стороны, троцкистско-зиновьевские бандиты – Пятаков, Радек, Смирнов, Серебряков... С другой – правые уклонисты – Бухарин, Рыков, Томский... Между ними – изменники из военных, дипломатов, хозяйственников.

Он выдержал паузу, обводя зал своим острым, беспокойным взглядом, словно проверяя, все ли усвоили масштаб.

– Задача этих отбросов была одна: свержение Советской власти, реставрация капитализма, расчленение СССР, превращение нашей Родины в колонию иностранных империалистов. Их методы: террор, диверсии, шпионаж, вредительство.

Его тонкие пальцы барабанили по дереву трибуны. Ногти были аккуратно подстрижены.

– Дело троцкистско-зиновьевского центра вы уже знаете. Оно доказано. Следующая задача – дело правого центра. Бухарин, Рыков, Ягода, Крестинский, Шарангович, Икрамов, Розенгольц и прочие.

Он выдернул из папки листок, будто сверяясь, хотя знал всё наизусть.

– Но, товарищи, изолированно их дело рассматривать нельзя. Это будет ошибкой. Это будет неполитично.

Шахфоростов слегка наклонился вперёд, как гончая, учуявшая след. Сосед справа от него, полный, лысый майор, вытирал платком пот со лба.

– Вы должны доказать, – голос Ежова стал назидательным, – и следствие, и будущий открытый процесс должны это наглядно показать – что правый центр Бухарина-Рыкова и центр Троцкого действовали не просто в унисон. Они действовали совместно и согласованно. Между ними были контакты. Было разделение обязанностей. Была общая касса. Были общие планы террора, вредительства, сговора с иностранными державами.

На бледном лице Ежова появились красные пятна. Голос стал ещё резче, пронзительнее.

– Вы должны выстроить эту связь. Как цепь. Каждое звено – признание, очная ставка, документ. Ваши подследственные должны не просто признаться в своих мерзостях. Они должны назвать имена, даты, места встреч с троцкистами. Они должны подтвердить показания уже осуждённых и наоборот. Картина должна быть цельной и неуязвимой для любых, даже самых враждебных, взглядов.

Он замолчал. В зале стояла гулкая, оглушающая тишина. Никто не понимал до конца, как это сделать. Но все понимали, что нужно сделать. Задача была сформулирована: не расследовать преступление, а создать миф. Выстроить логичную, пугающую легенду о всепроникающем заговоре.

– Все материалы по предыдущим процессам – в вашем распоряжении, – сказал Ежов более обыденным, но не менее жёстким тоном. – Изучите показания Радека, Пятакова, Сокольникова. Найдите в них точки соприкосновения с деятельностью правых. Развивайте эти точки. Конкретизируйте. Углубляйте.

Он сделал шаг назад от трибуны. Знак, что основная установка дана.

– От вашей работы, товарищи, зависит политическое звучание всего процесса. Партия ждёт от нас не просто раскрытия заговора. Партия ждёт разоблачения всей гнусной системы врагов народа. Времени мало. Работать нужно день и ночь. Вопросы есть?

В зале – ни звука. Не то чтобы вопросов не было. Их просто невозможно было задать. Вопрос «Как доказать то, чего не было?» повис бы в воздухе и тут же пригвоздил бы задавшего к стенке как вредителя и сомневающегося.

Ежов кивнул, удовлетворённый.

– Хорошо. К работе.

Он резко развернулся и так же быстро, как вошёл, покинул зал в сопровождении свиты.

Тишина держалась ещё несколько секунд после его ухода. Потом её нарушил общий выдох, шорох одежды, скрип стульев. Люди начали вставать, но без обычного после совещания гула разговоров. Лица были озадаченные, сосредоточенные. Каждый уносил в себе абстрактный и чудовищный приказ: не искать правду, а выстраивать картину.

Шахфоростов не встал сразу. Он сидел, уставившись в пустую трибуну. Его лицо было задумчивым. Он мысленно уже прокручивал возможные ходы: как заставить Бухарина говорить о Троцком, как увязать показания Рыкова с делом военных, как выстроить эту «цельную картину». Для него это была не абстракция, а сложная, но решаемая техническая задача. Логический ребус, который нужно собрать из лжи, страха и боли.

К нему подошёл полковник Громов, хлопнул по плечу.

– Ну, Константин Сергеевич, понял задачу? Не просто «враг народа», а «звено в единой цепи». Связь установить.

Шахфоростов медленно поднял глаза. В них не было сомнения. Только холодная, ясная решимость солдата, получившего сложный, но абсолютно ясный приказ.

– Понял, товарищ полковник. Связь будет установлена. Картина будет ясной.

Он встал, поправил ремень. Его движения были точны, выверены. Он уже не сомневающийся слушатель. Он – инструмент в руках системы, готовый к работе. Остро заточенный, преданный, беспощадный инструмент, которому только что объяснили, какую именно статую нужно высечь из человеческой плоти.

Он вышел из актового зала в общий поток сотрудников. Все шли молча, каждый погружён в свои мысли о том, как выполнить этот абстрактный и чудовищный приказ. Его шаг был так же твёрд и отмерен, как в тот самый первый раз в бесконечном коридоре. Стук его сапог по каменному полу Лубянки сливался с общим, зловещим гулом – звуком гигантской машины, которая, получив новый чертёж, с лязгом и скрежетом начала перестраиваться для следующей, ещё более масштабной операции. Акция началась.