Брусника

Когда я был молодым люди старше сорока казались мне стариками.

Время прошло не заметно.  Эпизоды жизни помнятся, как будто это было вчера, а подумаешь и вздрогнешь, сколько прошло времени, оказывается сорок лет.
Так сорок лет назад в одна тысяча девятьсот семьдесят четвертом годе, когда ему было четырнадцать лет он браво исследовал богатство земли в месте с геологами и геологинями в Сибирской тайге. Его помыслы были чисты, как утренняя росса на кустах черной смородины на берегу горного ручья. Поступки его были верны, как строки библии и устава всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи.

 В то время он даже не мог себе представить, как могла выглядеть молодая вздернутая грудь симпатичной девицы, а когда это увидел, то почти потерял сознание от внезапно нахлынувшего стыда. Его удивляло и восхищало все от вертолета до запаха сиреневого буйства багульника, от вездехода до птахи, вдруг выскочившей из-под ног. Любопытствующая молодая особа, испившая от любопытства в первый раз водку с проходчиками, была сражена на повал под кудрявым кедром. Но нет, ни тогда еще, а намного, намного позже она вкусила сладость греха и с упоением его испила.

А тогда он прибывал в нирване без греховности и в райских трелях невиданных птиц.
 Все это он помнил, очень отчетливо и нет, нет да вспоминал, в ночных бдениях с улыбкой. Душу его переполняли чувства, и сквозь едкий дым сигареты разъедающие глаза просачивалась слеза умиления.

Она была бесконечно красива. Русые вьющиеся волосы всегда были аккуратно прибраны под незатейливым платком. Бедра и ноги были втиснуты в перешитые под фигуру брезентовые штаны геологического фасона цвета хаки. Икры ног обтягивали кирзовые сапоги с укороченной голяшкой, в которых она умудрялась скользить по склонам гор, как бесшумная птица в ночи. Мужская приталенная рубашка в бирюзовую клеточку слегка оттопыриваясь на груди образовывала небольшую открытость между пуговками сквозь которую порой просматривался кремовый бюзгалтер. При таких вдруг возникающих фрагментах отпрыск быстро отводил глаза краснея, как вызревшая брусника. Но тут, же забывал об этом увлекаемый порывом теплого воздуха или вдруг выскочившим от куда не возьмись зайцем, вспорхнувшим глухарем или прикидывающейся раненой куропаткой умело уводящей непрошенных от выводка птенцов.
Мир познавался в гармонии.

Однажды в нечаянный выходной от маршрутов, что очень редко в разгар полевого сезона она позвала его позагорать на берег речушки, протекающей невдалеке от лагеря. И даже не позагорать, а так просто сказала - пойдем к реке. В то время в раж входила партия игры в карты и призыв ее был принят, как нечто не суразное и ни как не выполнимое.
Ну и ладно послышался почти, что ласковый дружелюбный не на что не претендующий, совсем не обидевшийся ее голос. Игра продолжалась с нарастающим азартом, она ушла тихо, застенчиво, не слышно.

Солнце зашло за полдень и весь табор разошелся по лагерю в поисках прохладной тени.  Пошлявшись по лагерю, отпрыск заглянул на кухню и с придыханием изрек комплимент поварихе «тете» Зосе которой было отроду лет двадцать пять за вкусный запах пирожков приготавливающихся на ужин. За, что и получил в благодарность вкушняшку в виде этого самого пирожка. Дуя на пирожок и на пальцы остужая его от горячности наш, герой побрел далее в неизвестном направлении.

 Тропинка вывела его на берег реки, где на береговом галечнике лежала она, закинув руки за голову. На ее носу был приклеен лист подорожника, который изумил его. Вернее, озадачил своим присутствием на носу так, как не понимал зачем он там и какое его предназначение именно в этом месте. Ведь подорожник накладывают на раны если вдруг поранился. Неужели нос поранила, мелькнула мысль. Не церемонясь, он оторвал лист от носа, чтобы убедиться в присутствии раны, но раны не было. Как так?

Она дернула головой от неожиданности открыв свои огромные глаза в которых отражалась бездонное небо и вопрошающе уставилась на него. Чего лист прилепила то? Нос то цел. Она брызнула от смеха, который бархатом покатился по речной косе.
Какой же ты глупый.
 Сама ты глупая куропатка.
Все, что он смог выпалить в ответ, бухаясь на освободившийся край спальника на котором она лежала, дожевывая пирожок.

Сидели молча, каждый рассматривая свой сектор обзора. Он наблюдал, как выскакивал хариус проглатывая очередного мотылька коснувшийся водной глади, она рассматривала кучерявые облака на небе.
Вдруг она сказала - а сделай мне массаж. Какой такой массаж? Ну, я тебя научу. Ну, учи пробормотал он.

Она легла на живот расстегнув купальник и начала объяснять, что он должен делать -цеплять пальцами кожу и перебирать ее от низа спины до шеи. Это было нетрудно, и он взялся проделывать экзекуцию с пристрастием.
И чем сильнее он отдирал кожу, тем сильнее она стонала и охала. Через мгновения ее спина стала красная, как пламя костра, но он продолжал усердствовать, исполняя добросовестно порученное ему дело. Вдруг она перевернулась на живот, придерживая руками бюзгалтер купальника и попросила тоже самое проделать на животе.
Ну, на животе так на животе, тем более, что отрывать кожу на нем оказалось легче чем на спине.

Игра продолжалась неопределенное уже время. Он так увлекся своим делом, что, неожиданно зацепив щипком пальцев бюзгалтер увлек его к низу живота. И тут обнажились они с маленькими сосками овеянные ореолом кругляшков. Соски явились алыми бусинками словно две ягодки брусники на белых холмиках. Его охватил паралич.
Руки стали тяжелыми, ноги ватными, тело будто бы придавила тяжелая лесина. Он смотрел на эти бусинки, как загипнотизированный и не мог пошевелиться. Она взяла его голову в ладошки и тихо прижала к своей груди. Жар хлынул в голову и во все тело. Стыд окатил его кипятком, и он рванул всем телом из ее рук, вскочил на ноги будто просеченный бичом и заорав бешенным голосом - дура, ты, что делаешь? И рванул на утек по речной косе.

Сердце колотилось, будто блинчики по воде от запущенного камушка. Все тело лихорадило ознобом и ныло от судорог. Он несся, как очумелый сквозь тайгу, ветки больно хлестали по лицу, обида рвалась из нутра.
Дура, гадина, дура, гадина бессовестная, что удумала. А, что удумала? Он не мог понять и даже вообразить так, как не мог и не знал, что воображать. Споткнувшись о коряжину, он хлестко свалился об оземь и затих.

Только ночью он пробрался к своей палатке и забравшись в свой спальник уснул тревожным сном. Всю ночь к нему являлись две бруснички, как нечто враждебное, как нечто постылое, как нечто запретное и не в коем случае не должно быть увиденным.