Романовы. Тайна семьи, которую убили за имя

Когда в роковую ночь с 16 на 17 июля 1918 года безбожные изверги творили свою кровавую тризну в подвале Ипатьевского дома, они уничтожали не только венценосных Помазанников Божиих. Они расстреливали не только будущее России — в лице невинного Цесаревича. Докалывая штыками юных Царевен, они пытались навсегда убить самую основу человеческого бытия — святую семью, чей чистый свет они не смогли вынести. Их злодеяние было направлено против самой жизни, против святости домашнего очага, против беззащитной красоты и чистоты. И потому эта история не имеет срока давности.

Император Николай Александрович и императрица Александра Фёдоровна предпочли не парадные залы Зимнего дворца, а тихий и уютный Александровский дворец в Царском Селе. Этот дворец был вдали от столичной суеты, блеска и интриг. Здесь они стремились к спокойной, почти семейной жизни, полной простых радостей, взаимопонимания и тепла. Многие при дворе не понимали и не любили Александру Фёдоровну. Считали её холодной, высокомерной и замкнутой, осуждали за редкие выходы в свет и долгое отсутствие наследника. Однако они не желали видеть или не могли понять, что скрывается за её сдержанностью. С шести лет её душу терзала глубокая травма. Маленькая Аликс потеряла сначала сестру, а затем мать. Это погасило её беззаботную улыбку навсегда. Бабушка, королева Виктория, пыталась заменить ей мать, но Аликс была сильно к ней привязана. Из солнечного ребёнка выросла девушка, умевшая носить своё горе с молчаливым достоинством, скрывая боль за внешней холодностью. Лишь в тишине Александровского дворца, рядом с Николаем и детьми, она наконец оттаяла и создала тот самый «свет Дома», о котором тосковала её израненная душа. Их союз с самого начала был основан на глубоком взаимном чувстве. На свадьбе принцессы Елизаветы Гессенской с Великим князем Сергеем Александровичем будущий император Николай Романов впервые увидел принцессу Алису Гессенскую. Их взгляды пересеклись, и он сразу почувствовал глубокое притяжение. В Аликс он нашел не только внешнюю красоту, но и родственную душу. С тех пор он мечтал о ней и о том, чтобы разделить с ней свою жизнь. Она, став русской Государыней, всем сердцем приняла новую родину и ее веру. Их переписка стала летописью нежной привязанности двух людей, которых ничего не могло разлучить. Александра Федоровна писала супругу: «Когда это жизнь закончится мы встретимся вновь в другом мире и останемся вместе навечно». Эта вера в вечное воссоединение стала их духовным стержнем. Однажды Николай подарил Александре драгоценную брошь с бриллиантами в 12 карат. Утром 20 июля 1918 года в урочище Ганина Яма, в углях костра, в котором сожгли одежду расстрелянной царской семьи, будет найден бриллиант весом 12 карат. Аликс не расставалась с ним до последнего мгновения жизни.

Основой их жизни была православная вера. Государыня видела в доме место тепла, любви и молитвы. Воспитание детей, по её мнению, зависело от духовного воспитания. «Как счастлив дом, где все, и дети, и родители, верят в Бога», — говорила она. Дом должен быть наполнен теплом и нежностью. О доме нужно всегда говорить с любовью. Молитва даёт людям благодать, которая делает дом светлым, добрым и чистым. Царская семья не представляла свою жизнь без молитвы. Каждый день начинался и заканчивался с нее. Утром, после пробуждения, все члены семьи молились. Затем, собравшись вместе, родители читали Евангелие и Послания вслух. Перед едой и после нее каждый молился. Только после этого приступали к трапезе или возвращались к своим делам. Если отец задерживался, ждали его.

Николай II стремился воспитать в детях истинную христианскую добродетель и достойные качества. Он говорил: «Чем выше человек, тем больше он должен помогать другим и не напоминать о своем положении. Пусть мои дети будут такими». Жизнь семьи последнего российского императора служит примером для всех, кто ищет личного счастья. Несмотря на трудности, они жили дружно и счастливо.

Их дети росли в удивительной скромности. Спали на простых армейских кроватях. Ольга и Татьяна делили одну комнату, Мария и Анастасия — другую. Каждая из них в определенном возрасте получала в подарок жемчужное колье определенной длины, а на свой день рождения они добавляли к нему по одной жемчужине. Вся их жизнь была проникнута взаимной заботой. Начиная с девятилетнего возраста каждый вел дневник, как того желал отец, чтобы «научиться ясно и кратко выражать свои мысли». С ранних лет Великие княжны носили почётное звание полковника. Император, высоко ценивший воинский дух, доверил им руководство настоящими боевыми полками: Ольга командовала 3-м Елисаветградским гусарским полком, Татьяна — 8-м Вознесенским уланским, Мария — 9-м Сибирским гренадерским, а Анастасия — 148-м Каспийским пехотным полком. Для солдат они были не просто девушками, а настоящими полковницами. Они отвечали на письма, участвовали в парадах, знали имена героев и дарили им нательные крестики. Они воспринимали это как важный долг перед страной и её защитниками, который осознавали с детства. Алексей с малых лет был удостоен высокого звания и включён в ряды элиты. Он особенно дорожил титулом атамана всех казачьих войск и командира Лейб-гвардии Атаманского полка. Даже когда болезнь приковывала его к постели, он с грустью думал о своих «атаманцах» и «финляндцах», мечтая в будущем возглавить их на параде или в походе. Для Алексея и его сестёр это звание было не просто символом, а настоящим долгом, к которому их готовили с юных лет.

Старшая Великая Княжна Ольга Николаевна отличалась умом, музыкальной и тонкой душой, обостренным чувством справедливости. Красивая, с голубыми глазами, она обладала абсолютным слухом и могла сыграть любую мелодию на слух. Ольга отличалась непосредственностью, иногда переходящей в откровенность, но всегда оставаясь искренней. Она была щедрой и мгновенно откликалась на любую просьбу. Во время своей работы в лазарете Ольга Николаевна заметила маленького мальчика, который часто навещал раненого отца. У ребёнка был серьёзный недуг — костный туберкулёз, требовавший дорогостоящей операции и длительного лечения. Семья солдата не могла оплатить это лечение, и болезнь продолжала прогрессировать. Великая княжна заявила, что возьмёт все расходы на себя. Деньги она выделила из своих скромных «карманных» средств, которые откладывала из казённого содержания. Ольга Николаевна полностью оплатила операцию и последующее санаторное лечение ребёнка. Благодаря её вмешательству Костя Гриневич не только выжил, но и получил шанс на полноценную жизнь. Ольга была единственной из сестер, кто открыто спорила с Государем, прекрасно разбиралась в политике и, по мнению многих, могла бы стать выдающейся Императрицей. В последние годы, особенно после революции, ее жизнерадостность угасла. Она стала замкнутой, словно предчувствуя надвигающуюся катастрофу. В письмах к родственникам она писала, что время Романовых подходит к концу, будто предчувствовала всё заранее. «Революция повлияла на нее сильнее, чем на других», — вспоминали близкие. Вела ли она тогда дневник, неизвестно. Скорее всего, вела, но позже сожгла, боясь, что комиссары прочитают его.

Великая Княжна Татьяна Николаевна, вторая дочь, была во многом похожа на мать — сдержанная, царственная, с безупречными манерами. За эту ответственность сёстры ласково звали её «гувернанткой». Она Великая княжна с головы до ног, так она аристократична и царственна. Профиль ее безупречно красив, он словно выточен из мрамора резцом большого художника. Она была ближе всех к матери и её главной опорой. С началом Первой мировой войны Татьяна, вместе с матерью и старшей сестрой Ольгой, окончила курсы сестёр милосердия и самоотверженно трудилась в перевязочной, ассистируя при сложных операциях. Но главным её делом стал «Татьянинский комитет» — Комитет Её Императорского Высочества по оказанию помощи пострадавшим от военных бедствий. Несмотря на юный возраст, она разумно и активно руководила работой, лично подписывала дипломы благотворителям. За время его существования помощь получили три с половиной миллиона беженцев. Татьяна действительно близко к сердцу принимала несчастья своих больных. В ее письмах к отцу часто встречаются такие переживания: «У Твоего стрелка Побоевского страшно болит рука, и он целый день ходит по коридору, бедный. Так жалко его...». Каждый день до своей мученической смерти Татьяна читала матери духовные книги. Свой 21-й день рождения, который по новому стилю, введенному властями, пришелся на 11 июня, она встретила в Екатеринбурге. Единственным подарком для нее и всех узников стал фруктовый компот, приготовленный поваром Иваном Михайловичем Харитоновым.

Мария Николаевна, третья дочь Николая II, с детства отличалась веселым нравом и искренней улыбкой. В ней было что-то трогательное и невинное, словно ангел. Однажды она стащила с родительского стола несколько ванильных булочек. Государь был против строгого наказания: «Я боялся, что у нее скоро вырастут крылья! Я рад, что она обычный ребенок». Мария обладала русской красотой: большие синие глаза, медлительные движения и добродушный характер. Глядя на неё, невольно представляешь её в русском боярском сарафане. Мария Николаевна была самой добродушной и естественной из четырёх сестёр. Она любила и умела поговорить с каждым, в особенности с простым человеком. Царевна была более открытой, чем её старшие сестры, и очень любила детей. Она охотно беседовала с солдатами о их семьях и знала всех 275 матросов и офицеров, служивших на «Штандарте». Из своих карманных денег она регулярно откладывала деньги на подарки их детям. При всей своей нежности Мария обладала крепким телосложением, как её дед, Александр III. В феврале 1917 года, во время революции, её сёстры и брат тяжело заболели, а бунтующие солдаты толпами шли ко дворцу. В ночь на 27 февраля верные присяге полки оцепили дворец, чтобы защитить семью. Вечером, завернувшись в белый платок, Мария Николаевна вместе с матерью вышла к солдатам. Императрица и её храбрая дочь до двенадцати часов обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забыв о смертельной опасности, которой подвергались. Александра Федоровна шла к ним не как государыня, а как простая сестра милосердия. Она попросила офицеров и солдат заходить во дворец греться, несмотря на сильный мороз, и добавила: «Ради Бога, я прошу вас не допустить, чтобы из-за нас пролилась чья-то кровь!». Когда же царскую семью привезли в Тобольск, Мария быстро нашла общий язык с охранниками, включая комиссаров. Они относились к ней гораздо мягче, чем к другим членам семьи. Она была сердцем и душой семьи.

Солнечным лучом, озорным «сорванцом» семьи была младшая, Великая Княжна Анастасия Николаевна. Неугомонная, с прекрасным чувством юмора и талантом пародировать, она умела развеселить кого угодно. Но за этой весёлостью скрывался ее незаурядный ум и наблюдательность, которые удивляли порой даже взрослых ее собеседников. Анастасия была разносторонней личностью: она любила рисовать, читала много книг, играла на гитаре и балалайке, а с матерью — на рояле. Её увлечения включали вязание, шитье и фотографию. В 13 лет, в 1914 году, она сделала один из первых в мире автопортрет, сфотографировав себя в зеркале с помощью фотокамеры, стоя на стуле. Она не любила жаловаться и стойко переносила трудности. Ее бесстрашие и оптимизм вдохновляли окружающих. Анастасия была любимой крестницей великой княгини Ольги Александровны, родной сестры ее отца. Вместе с Марией она ухаживала за ранеными в госпитале, шила белье и готовила бинты, писала письма за тех, кто не мог это сделать сам, и расспрашивала о семьях и боях, искренне переживая за судьбы солдат. Младшая дочь царя выделялась своей живостью и оригинальностью, оставаясь для всех воплощением доброты и силы духа. После убийства царской семьи почему-то именно Анастасия стала желанным образом для многих авантюристок, утверждавших, что они — спасшаяся младшая дочь Николая II. Одной из таких женщин была Анна Андерсон, настоящее имя которой — Франциска Шанцковская.

Когда в Петропавловской крепости раздался 301-й залп из пушек, вся столица узнала о появлении на свет долгожданного наследника престола, цесаревича Алексея Николаевича. В тот же миг на улицах начали появляться национальные флаги, а вечером город засиял огнями иллюминаций, изображавших двуглавого орла и Императорскую корону. В парках непрерывно звучал национальный гимн, исполняемый оркестрами. Алексей был по-настоящему очаровательным. Его светлые, почти белые волосы обрамляли лицо, а большие серо-голубые глаза, окруженные длинными ресницами, придавали ему особое обаяние. Щеки его всегда были румяными, как у здорового ребенка, а когда он улыбался, на них появлялись две милые ямочки. Это была великая радость, которую вскоре омрачил страшный диагноз — гемофилия. Александра Федоровна, глубоко осознав, что именно от нее передалась болезнь к Цесаревичу, не могла избавиться от этой мучительной правды. В течение последующих лет она постоянно страдала от сердечных приступов, которые приковывали её к постели на недели, а иногда и на месяцы. Болезнь не позволяла цесаревичу Алексею бегать, играть или кататься на велосипеде. Даже незначительный ушиб мог быть опасным для его жизни. Он часто плакал и спрашивал: «Почему я не такой, как другие мальчики?». Несмотря на это, Алексей наслаждался жизнью, как беззаботный и жизнерадостный ребенок и очень любил ездить с отцом на службы в Могилев. Его вкусы были скромными. Он не кичился своим положением наследника престола и редко думал об этом. Его главным счастьем было играть с двумя младшими сыновьями матроса Деревенько. Цесаревич отличался живым умом и вдумчивостью. Иногда задавал вопросы, которые превосходили его возраст, что свидетельствовало о его деликатной и чуткой душе. Именно в отчаянных поисках помощи для сына Царская семья сблизилась с Григорием Распутиным, чья способность облегчать страдания Алексея казалась чудом. Вся родня Романовых и столичное общество с тревогой и неприязнью наблюдали за влиянием загадочного сибирского старца на Императрицу. Ходили грязные слухи, распространялись клеветнические карикатуры. Однако в основе этого союза лежали не политика и не мистика, а простая человеческая реальность: старец был единственным, кто мог помочь там, где лучшие врачи империи оказались бессильны. Что оставалось делать матери, видя, как её ребёнок умирает? Для Александры Фёдоровны Распутин стал не «тёмным старцем», а божьим утешителем для её сына. И, как любая мать, она была готова закрыть глаза на светские пересуды ради шанса спасти ребёнка. Перед своей мученической кончиной старец написал пророческое письмо, в котором предрек, что если его убьют представители знати, то династия падет, а сам Государь и его семья не проживут и двух лет. Это мрачное предсказание сбылось с пугающей точностью. Зимой в ссылке совместными усилиями царская семья вместе соорудила снежную горку. Алексей рыл в ней туннели, устраивал крепость и просто катался. Но ночью, когда все спали, солдаты из охраны разрушили горку из-за бессмысленного вандализма. Командир караула запретил Алексею общаться с караульными. «Революционные творцы светлого будущего», казалось, испытывали особое злорадство, издеваясь над беззащитным и ни в чем не повинным арестованным ребенком. Незадолго до того, как его и его семью зверски расстреляли в Екатеринбурге Алексей Николаевич написал: «Если будут убивать, то чтобы недолго мучили!».

После отречения от престола Николай II, лишившись короны и свободы, вернулся в Александровский дворец Царского Села. Это был его любимый дом, куда всегда хотелось возвращаться. Царская семья воссоединилась, что стало главным утешением в первые дни после краха империи. Император опустился на колени перед супругой Александрой Фёдоровной, положив голову ей на колени, и тихо заплакал. Слезы были смешаны с горечью утраты и тревогой за будущее семьи и России.

В ссылке, в Александровском дворце, бывший монарх старался обустроить новый быт, наполненный простыми занятиями. Он поднимался рано, много времени проводил с детьми, занимался физическим трудом: пилил дрова, ухаживал за садом и расчищал снег. Чтение, прогулки в парке под конвоем, уроки с наследником Алексеем и вечерние семейные чтения составляли его скромный распорядок. Николай вел себя с невозмутимым спокойствием, которое современники называли стоическим, находя опору в вере и семье.

Прощание с Александровским дворцом в августе 1917 года, когда Временное правительство решило отправить семью в Тобольск, было наполнено тихой скорбью и обреченностью. Зная, что уезжают навсегда, Николай и его семья собирали не столько вещи, сколько память. Бывший император обходил любимые комнаты, сад, в котором гулял каждый день, и смотрел на знакомые деревья и аллеи. Это было прощание с миром, который когда-то был его домом и центром империи.

Отъезд был организован тщательно, но без почестей. Уезжая навсегда, Николай Александрович, по свидетельствам, оглянулся на фасад дворца — молчаливого свидетеля его счастливых лет и последних месяцев заточения. Это был последний взгляд на прошлую жизнь, после которого начался путь в неизвестность — сначала в Тобольск, а затем в Екатеринбург.

Николая Александровича, Александру Федоровну и третью дочь Марию перевезли в Екатеринбург, в то время как остальные дети остались в Тобольске. Алексей, получивший серьезную травму, нуждался в особом уходе, поэтому старшие сестры Ольга, Татьяна и Анастасия заботились о нем. В дальнейшем их вместе с больным Алексеем перевезли к родителям и сестре в Екатеринбург.

В Тюмени их разместили в вагоне третьего класса отдельно от сопровождающих, включая фрейлин. Поезд остановился на екатеринбургской товарной станции около полуночи 23 мая. По прибытии в Екатеринбург свиту не выпустили из вагона. Генерал Татищев, воспитательница Шнейдер и фрейлина Гендрикова были немедленно отправлены в тюрьму, где их позднее расстреляли. До утра Царевны и цесаревич мёрзли в грязном вагоне.

В Екатеринбурге семье выделили две комнаты. Одну из них Алексей делил с родителями. Обе комнаты охранялись, двери были сняты с петель, а окна закрашены масляной краской, чтобы изолировать семью. Семье разрешали только короткие прогулки по саду. Караульные входили в любое время, часто приставая к княжнам, особенно когда были пьяны. Во время трапез солдаты и комиссары нагло угощались, выхватывая вилки у царя или задевая его локтями. Ванная комната была исписана непристойными выражениями. Письма, которые царская семья писала свои родным, комендант не отправлял, а прочитывал и хранил у себя в столе. Их постоянно обворовывали. Однажды солдат попытался забрать у Алексея сапоги. Климентий Нагорный, матрос и слуга цесаревича, попытался его остановить, но только разозлил грабителей. Чтобы спровоцировать Нагорного, солдат украл икону над кроватью Алексея. Когда матрос попытался защитить икону, его арестовали и вскоре расстреляли. Всем этим в Ипатьевском доме руководил Яков Юровский.

В недоброй памяти ночь с 16 на 17 июля 1918 года стала апогеем этого издевательства. Полуночников разбудили под предлогом переезда в безопасное место. Августейшую семью и их приближенных привели в подвал. Император держал на руках сына. Царица попросила стулья. Принесли два стула. Она села на один, Алексея посадили на другой, продолжая поддерживать его. Рядом с императором встал доктор Сергей Петрович Боткин, за ним четыре Великие княжны: Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия, затем горничная Анна Степановна Демидова с подушкой, лакей Трупп и повар Иван Михайлович Харитонов. Все стояли неподвижно, как на фотографии.
Вошел комендант Юровский с группой вооруженных людей и, вынув бумагу, отрывисто зачитал приговор. Государь, не понимая, обернулся к семье, а затем к палачу: «Что?..» Это было его последнее слово. В этот момент в комнату ворвались вооруженные чекисты. Юровский выхватил револьвер и, прицеливаясь, выстрелил в Царя. Затем в Цесаревича. В следующий момент раздался целый залп выстрелов. По некоторым слухам, после оглашения приговора Николай II хотел закрыть собой жену и детей, но он не успел даже дернуться - пуля пробила ему грудь насквозь. Николай Александрович был убит одним из первых. Александра Федоровна успела перекреститься, прежде чем в нее вонзились пули. Старшие дочери, Ольга и Татьяна, по некоторым свидетельствам, переглянулись и тоже успели перекреститься. Ольга Николаевна была убита выстрелом в грудь. Двадцатидвухлетняя княжна пала одной из первых. Татьяна, двадцати одного года, пыталась прикрыть сестер и мать, пуля ранила ее в затылок, и смерть наступила быстро. Младшие княжны и Цесаревич приняли более страшную участь. Пули, отскакивавшие от драгоценностей, зашитых в корсеты девушек, не смогли сразу убить их. Девятнадцатилетняя Мария, раненная в бедро, попыталась встать и бросилась к запертой двери. Ее избили прикладом и закололи штыком. Очевидцы злодеяния утверждали, что, когда тела начали выносить, Великая княжна Мария лежала с открытыми синими глазами, по ее щекам текли беззвучные слезы, а в руке она сжимала краюшек своей окровавленной рубашки. Семнадцатилетняя Анастасия, потеряв сознание, очнулась уже в грузовике, когда тела вывозили, и застонала. Ее добили штыком. Тринадцатилетний Алексей, тяжело раненный, долго стонал на полу. Юровский подошел и выстрелил в него несколько раз в упор. Верную слугу, оставшуюся в живых после залпов, добивали штыком и выстрелами. Убийцы, стрелявшие в царя, его семью и верных приближенных, смотрели на окровавленные тела, заботясь о том, чтобы никто не выжил. Они не замечали главного — как семь душ, окруженные еще четырьмя, вознеслись к небесам, чтобы принять свои венцы. Их тела изуродовали, волосы вырвали клочьями. Стрелявшим приказали сделать так, чтобы лица невозможно было узнать. Собак царской семьи, которые они взяли с собой, убили вместе с ними в подвале Ипатьевского дома ударом штыка одним из красноармейцев. Кровь отмывали несколько дней, а сами убийцы потом признавались, что боялись заходить в подвал, где, как им чудилось, еще стоял дым и слышались стоны и крики Великих княжон. Затем началось глумление над останками. Тела повезли в лес, долго искали место для сокрытия. Их пытались сжечь, топили в заброшенной шахте, обливали серной кислотой для неузнаваемости. В суматохе сожгли не то тело. Пока одни копали могилу, другие, охваченные низкой алчностью, обшаривали карманы, срывали с трупов одежду, вырезая драгоценности. На шее у каждой из дочерей нашли зашитую в ладанку иконку с портретом Григория Распутина и текстом его молитвы — последняя, горькая деталь их судьбы. После такого ужасного злодеяния они продолжили обсуждать и распространять среди тех, кто был причастен, грязные, непристойные вещи о святых мучениках, оскверняя не только их земную память, но и пытаясь запятнать сам образ их страданий и верности.

Они ушли из жизни так же, как и жили, — вместе. Одиннадцать человек чистых лампад, погашенных одной жестокой рукой. В том душном подвале была расстреляна не политическая эпоха, а сам свет Дома: отец, мать, четыре цветущие дочери, больной мальчик и их верные приближенные, не пожелавшие оставить их в беде. Их вина была не в поступках, а лишь в происхождении — их убили только за то, что они родились Романовыми. А вместе с ними — и тех, кто, не будучи родственником, остался им верен, разделив их страшную участь. Но убийцам не дано было понять, что нельзя убить ту любовь, веру и чистоту, которые они в себе воплощали. Их мученическая кончина — это вечная рана в сердце России, безмолвный укор жестокости и немеркнущее свидетельство того, что даже в кромешной тьме зверства сияют несломленные души, озаренные любовью, верой и достоинством до последнего вздоха.