Обычай старины

Кот Баюн, обряженный в высокий, шитый скатным жемчугом кокошник, склонился до земли, удерживая, однако, довольно высоко серебряный поднос с пышным караваем и солонкой.

Позади него русалки, чьи хвосты и вообще неженскую половину удачно скрывали лазоревые сарафаны, подперши подбородки изящными пальчиками с розовыми ноготками, довольно стройно выводили:

— Люли-люли, стояла...

Неподалеку притоптывала от нетерпения костяной ногой баба-яга, также наряженная в особо живописные лохмотья.

В Лукоморье принимали послов иностранной державы. А, может, то была и не держава, замечу в скобках, а республика, например. Демократическое, то ись, осударство, как довольно громким шёпотом разъясняла старуха близ стоящим русалкам. Морские девы, однако, ничего не слышали, поскольку одновременно делать два дела (петь и прислушиваться) для них было непривычно, необычно, да и, прямо скажем, неприлично. А на гостях они вели себя, как благовоспитанные особы.

Между тем, проиходила какая-то заминка. Баюн уже третий раз подносил хлеб-соль с подобающими случаю словами под самый нос главе дипломатов —  сухопарому субъекту в очках, с редкими волосами и аристократическим носом. Тот поджимал губы, морщился и делал шаг назад.

Кот, не снимая с морды доброжелательной открытой улыбки, поклонился в четвертый раз, и, подпуская в свою речь гипнотического тумана, произнес сокральную фразу:

— Отведайте и вы, гости дорогие, нашего хлеба-соли!

Посол пошатнулся и, как в бреду, отломил небольшой кусочек от пышного каравая, макнул в солонку и положил в рот. Русалки, баба-яга, богатыри, неведомые звери, — в общем, весь лукоморский народ — напряженно ждали.

Ждать пришлось  недолго. Сначала раздался тонкий свист, потом оглушительный гром, а потом посол подпрыгнул на три метра от земли, а окрестности наполнились весьма неприятным запахом. Иноземца, меж тем, несло на реактивной тяге к границе тридесятого, под одобрительный свист богатырей, добродушно гнавших за ним и всю его свиту.

— Ишь, как его корежит, демона, — сказала довольная баба-яга, а русалки, зажимавшие носы, но не уходившие, согласно кивнули.

Баюн между тем задумчиво отщипнул от каравая, пожевал, проглотил, облизнул лапу, сунул ее в солонку, снова облизнул, пожал плечами и попытался оправдать посла:

— Может у него того, целиакия?

Вредная старуха радостно кивнула и добавила, неожиданно верно выговаривая мудрёные иноземные слова:

— Агась. Целиакия и гипертония.

Русалки засмеялись.