ЭТО, Ч. I, глава 20 - фрагмент

- Моё «там» - Праздник, - шепчет она немеющими губами. И чувствует, что боится попасть в тот зал снова – уже после смерти, когда вернуться из него ей будет некуда. Вспоминает, что тело её сейчас там – меж стен, обитых багровым шёлком, истерзанное, истекающее кровью… Лежит, раскинувшись, на диване в роскошном и мрачном пиршественном зале, где его режут на части… Оно – мертво. Но она-то здесь, и она дышит. Она родилась к новой жизни. Не «лучшей», а новой – другой, не похожей на прежнюю. Всё прежнее умерло вместе с ней – там, в том увитом траурными розами зале…

Внезапно она поняла всё – то ли благодаря Настойке, то ли в предсмертном озарении организма, выводящего все свои силы на пик в последнем порыве спастись, - всё: и чей это был день… точней, ночь рождения, и почему так смотрели на неё гости.

Они знали, что её ждёт. Знали сразу, потому что в первый раз погибают все. Все, пришедшие на Праздник впервые – попробовать… Погибают – и пробуждаются, чтобы, может быть, никогда не вернуться в этот пятиугольный капкан… Вот что значили слова того типа в малиновом – «первый раз часто бывает последним»!..

Это она была именинницей. Жемчужиной праздника. Ей дали шанс – и она проснулась, и, может быть, где-то так же проснулись и прекрасная гостья в гранатовом ожерелье, и отважный юноша в костюме цвета лаванды… А лиловый и малиновый – нет, они вечно живут в мире зла, не желая из него уходить. Не жизнь, а сплошной праздник…

«Понравилось?..» - вновь слышит она голос малинового.

Да. В том-то и дело! Понравилось! Таков её запоздалый ответ малиновому!.. Понравилось, ещё как – так что путь ей туда…

(Почему бы и нет. А?)

Она не пьяная. И не под действием – всего каплю выпила. Но мысль о Празднике опьяняет её… не хуже Настойки.

Воздух густеет. Лицо превращается в маску. Тело будто испаряется…

- Если мне суждено оказаться там… - произносит она вполголоса. – Я приму это. Если я заслужила…

(Это – то, что ты хочешь?)

Нет, не это! Не об этом она мечтала… Но выбирать уже поздно.

У неё заражённая рана в груди. И в перспективе – несколько суток мучений, после которых она умрёт, скорее всего, не приходя в сознание и выболтав в бреду такое, о чём сейчас и вспомнить не может… А потом всё равно окажется в том зале с розами и кровью по стенам - только уже навсегда. «Который раз ты здесь?» - «Пятый». Ужас… Так что без разницы. Она всё равно умрёт. Но если сейчас примет бой – то получит хотя бы лёгкую смерть. Не хочется думать об умирании в муках, быстрая смерть в поединке с Тилли – вот что ей нужно! И уж этого-то она хочет по-настоящему. Изнутри и… снизу.

«По-настоящему» теперь звучало скорей как «отчаянно».

В мусор бледную немочь «чертогов лучшей жизни» и «высших существ»!.. В мусор - вместе с запиской! Она решилась и не будет цепляться. Безжалостность – не удовольствие, а необходимость... Ей нужен поединок – значит, будет поединок, захочет его Тилли или нет. Она не заботится больше о Тилли.

Только о себе.

Эмма отступила от зеркала – отражение отдалилось – и вновь оглядела себя. Лицо, рассечённое трещиной. Тело, облачённое в саван… Она чувствует, как оно покрывается болезненным потом – лихорадочно горячее, липкое несмотря на мытьё, слабое тело… Она чувствует себя уязвимой. Какой-то… тонкой, как плёнка на молоке… Или на поверхности воды – пузырёк воздуха: вот-вот лопнет – и нет его…

Однако она полна решимости, если потребуется – то заставить себя это сделать. Уж это она умеет… Всю жизнь заставляла!

Она стоит и повторяет всё тише: «Я хочу… Я… могу… Я…» - но острое чувство ошибки не исчезает. Вздувается белая занавеска на чёрном ветру, которым сквозит из открывшегося окна.

Её тошнит от страха.

Она стоит в пустой душевой перед зеркалом, стараясь запомнить своё отражение – и не может оторваться от своего лица.

Она сегодня умрёт. Осталось, может быть, меньше часа…

Так или иначе – это случится сегодня. И если после этого она и Тилли сольются в единое страдающее и наслаждающееся целое – она, Эмма, достигнет цели. Если же нет…

Она стёрла с зеркала пар своего дыхания.

- Тогда мы просто исчезнем, как прошлогодний снег... Или сон.

Обнажила меч и, приложив его полотном ко лбу, отсалютовала себе в зеркале. Потом отвернулась и быстро вышла.

Она готова. Встретиться с нею – там. Где бы это «там» ни было.

IV

Эмма хлопнула дверью душевой и решительно и скоро - она не представляла, сколько потратила времени - зашагала к пропускному посту. На встречу со смертью… Солнца уже совсем не было: его закрыли «платиновые облака», с краёв которых лился какой-то смутный, тягучий свет. Не то чтобы предгрозовой – но и не предвещавший ничего «ясного». Ей грело душу лишь то, что Тилли боится так же, как и она. Можно сколько угодно убеждать себя в том, что в смерти ничего страшного нет, что жизнь страшнее… Нет зла хуже жизни, раз уж мы за неё – за одно только, что имели наглость родиться – приговорены к смерти – все! Поголовно. Не выживает никто. Жизнь – источник боли и ужаса, а не смерть! Тем поразительнее стремление к жизни несмотря ни на что, это цепляние за привычку жить – даже если жизнь не несёт ничего, кроме страданий… Можно сколько угодно «отрешаться» от жизни - но перед смертью страх берёт верх всё равно. Может, Тилли ушла вперёд для того, чтобы она, её партнёр по последнему бою, не увидела её страха. Ей ведь тоже надо подготовиться. Наедине с собой… Побороть свой страх. Хотя бы попытаться – и чтобы никто не видел этой борьбы.

Она шла и думала, какую рану нанесёт ей Тилли, насколько быстрой окажется смерть. Успеют ли они полежать, умирая, вместе – щека к щеке... Как ей мечталось… Если Тилли поступит с ней так, как хотела она сама (голову с плеч!)… Или так, как 20-го – уколом в горло пригвоздив её к земле, – времени у неё не будет. А ещё Тилли может ткнуть в живот… В солнечное сплетение – как Ганну. И Велли. И… многих. Она любит этот удар. Сколько спаррингов у неё на глазах она завершила вот так – тычком в середину туловища, как какому-нибудь насекомому!..

«В живот не хочу. Вот именно в живот сегодня не хочется почему-то. Тошно… А в сердце не получится. Может, нагрудник снять?..»

(Укол под лопатку слева. В подмышку. Ампутация кисти правой руки)

Представляла, как сама ранит Тилли – прямо через жилет – и проворачивает клинок, вызывая кровотечение, с которым Тилли проживёт минут пять, не больше. Как та вскрикивает, схватившись за её руку – но никто не слышит. Они одни… Вдвоём. Она укладывает Тилли на землю, гладит её по щеке, шепча её имя…

«Тилли… Мой свет… Смысл, любовь, красота, счастье… Я должна слиться с тобой, чтобы всё это появилось в моей жизни… Точней, после жизни, ибо в жизни ничего этого нет и не может быть, потому что…».

Тут слёзы подкатывают ей к горлу, и она, проглотив их, шепчет самой себе:

- Потому что жизнь – это война.

(Боль. Мучения. Страх. Это всегда в цене…)

Эмма всхлипывает и, кулаком утерев себе нос, добавляет совсем тихо:

- И плачем мы всегда только об этом.

…Бой окончен. Тилли ранена; она тоже – лежит без сил (в луже тёплой крови…) Тилли делает неверный шаг к ней, спотыкается… И, пошатнувшись, ложится рядом. Они лежат вместе, щека к щеке, глядя в небо. Ей всегда так нравилось смотреть в небо… Рядом валяются их мечи: один поверх другого, кровь на скрещённых клинках смешалась... И Тилли нащупывает её ладонь и сжимает – как тогда, после того поединка. Игрушечного. Закрывает глаза… Она, Эмма – тоже: прижимается щекой к щеке Тилли, плечом – к её плечу и зажмуривается, ожидая выхода за пределы… И за мгновением тьмы под закрытыми веками следует свет – ясного дня, который они снова видят – уже извне своих тел…

Она идёт к пропускному посту – одна. С этими мыслями. И день - не ясный. Настроение продолжает падать. Уже под соснами, где её «расстреляли», Эмма снова глотает слёзы; представляет то одно, то другое – и всё не то! не то!..

Она закрывает себе глаза рукой в перчатке со следами крови на краге… Углы предсмертной записки колют ладонь. Эмма проводит этой ладонью по лицу и напоминает себе: никаких расчётов и планов, всё будет так, как надо, она это знает. Она в это… верит. Она оценила преимущество не думанья о мелочах.

Вот он, «курятничек».

Тилли перед ним нет. Наверное, зашла внутрь…

Перед раскрытым зевом двери Эмма на секунду остановилась. Набрала полную грудь воздуха… И, задержав дыхание, как перед погружением в воду – вошла в пост.

Внутри было тускло и тихо. Никого, кроме дежурного – да и тот был один и что-то читал (регламент?..). Его напарник, как видно, вышел, причём давно.

Эмма попросила журнал патрулирования.

- На двенадцать? – бросил дежурный, подавая ей широкую плоскую штуку в тяжёлой деревянной обложке. – Знаешь, что уже пол-первого?

Эмму пронизала волна лёгкой дрожи. Что, Тилли тоже опаздывает?..

Холодными руками она взяла журнал, раскрыла его, отлистала к сегодняшней дате…
В середине страницы стояли три имени: два – в строке с шести до полудня и одно строкой ниже – с полудня. Инициал высшего существа, который она так хотела увидеть… Приговор. Вот он:

Т.-Т-308.

Значит, Тилли пошла навстречу дневным - отметиться, пока те сами что-нибудь не предприняли. Они ещё там, поэтому их имена не вычеркнуты. И рядом с номером Тилли в таблице пустое место. Могилка, свежая… Для неё оставленная.

«Каждый, кто записан в этом журнале – мертвец… Не каждый. Эти двое вернутся. А вот 115 и 308 - останутся…».

- Чего ты виснешь?! – вдруг напустился на неё дежурный. – Там люди ждут!..

- Ничего, - ответила Эмма так же мгновенно, как перехватывала удар на лету – не думая. – Подождут. Не каждый день…

(отправляешь себя на эшафот)

Не договорила: спазм сжал горло. Она взяла карандаш.

«А если теперь пропадёт кто-то на «Ц», - прозвенел в памяти голосок Велли, - «твой номер снова изменят?»

«На «Ц» никого нет, кроме меня. Никого. Больше нет...».

- Что, номер забыла? – сказал дежурный. – Вверху посмотри.

«Я не умру, пока сама этого не захочу, не умру, пока не захочу, не умру, пока…».

Карандаш, занесённый над бумагой, дрожит в руке.

- Я говорю – сверху страницы глянь, если забыла!..

Эмма процедила:

- Я помню.

Прижала остро отточенный грифель к чистой бумаге и – с чувством, что что-то отрывается от неё и проваливается куда-то… в чёрное… вглубь… Проваливается и уходит - повела его вправо и вниз, полукругом. Чертой разделила полукруг надвое… Точка. И ещё чёрточка. За ней - буква… Снова чёрточка и… цифра, которая уже не изменится. След того, кого больше не будет. Всё. Точка… На ней грифель сломался.

Теперь строка напротив полудня выглядела так:

Т.-Т-308. Э.-Ц-115.

Две подписи под взаимным смертным приговором. Две могильных плиты…

- Иди уже!!! - взорвался дежурный. - А эти вернутся – и мы на тебя рапорт напишем. Коллективный. Это я тебе обещаю!

- Отдайте почести павшим… - проговорила Эмма.

- Чего?!.. – брезгливо крикнул дежурный.

- Отдайте почести павшим! – рявкнула Эмма. Захлопнула журнал и, стукнув ножнами о косяк, вышла из поста с другой стороны.

Половина первого. С учётом пути туда она опаздывает минут на сорок. Что ж, правильно: на свидание положено опаздывать. Сегодня она лишится девственности… Они обе. Прольют свою кровь и объединятся не только душами, но и телами – для новой жизни. Их ждёт не конец, а начало!..

Всё. Больше ни мыслей, ни слов не было. Она слышала только своё дыхание.

Тилли она заметила издали: та беседовала с дневными патрульными, ожидавшими смены. Те тоже её заметили:

- О! Вон она! – крикнул один. Второй: - Пришла всё-таки!..
- Явилась!..
- Не запылилась!..
- На парад вырядилась?
- Извинись, что ли, а то мы нажалуемся!

Рты у них не закрывались; Тилли – молчала.

- Ладно, давай, - один протянул ей руку.
- Пока, - кинул второй.

Тилли пожала руку первому, кивнула второму. Они удалились.

- Мы пошли жаловаться! – крикнул второй, проходя мимо Эммы.

Эмма не обернулась. Тилли держала свой взгляд на ней. Взгляд, полный горечи. Потом положила руку на меч… Повернулась, придерживая его за рукоять – и пошла впереди неё. Пошла на маршрут – первой, как положено младшей напарнице. Эмма последовала за ней в трёх шагах.

Вдох. Выдох. Вдох…

(Это будет честный бой. Честный! Никакого подкрадывания со спины, никаких ударов исподтишка!..)

Метров через двести Тилли остановилась. Места, откуда они ушли, было уже не разглядеть за стволами. Меж стеной сосен с одной стороны тропы и бурьяном с другой получалась площадка, достаточная для двоих, собравшихся умертвить друг друга.

Тилли повернулась к ней и молча стояла, глядя на неё с ожиданием. Эмма, холодея (её бросало то в жар, то в холодную дрожь), вспомнила вчерашний спарринг – не на мечах, а на взглядах… Мечи сейчас были в ножнах, и Эмма боялась доставать свой.

Помня правило поединка: пока оружие у тебя не в руке, противник не вправе атаковать. Но как только ты тронул меч…

Они стояли – и сосны шептались над их головами. Ветер раскачивал их вершины. Образ Тилли в глазах у Эммы мерцал: она видела то Воина света, то одетую в чёрное убийцу с бритвой в руке. Монстра, который рвёт человека на части.

Наконец, Тилли разлепила губы:

- Сегодня без сюрпризов?

- Терпеть не могу сюрпризы, - с готовностью подхватила Эмма, и Тилли отрезала:

- Поэтому пойдёшь вперёд.

Эмма – с упавшим сердцем - выдохнула… И подчинилась. Уже за спиной у себя услышала свист лезвия, доставаемого из ножен…

(Это честный бой!..)

…и, пройдя немного вперёд, сделала то же самое.


(2024)