Исполнение долга Из цикла Мужчины о женщинах

Познакомились они у общих друзей. Зашел он с бутылочкой к старому знакомому, который оказался после переезда недалеким соседом, а туда, как это водится, заглянула разведенная сотрудница его жены.

Люди все культурные — поели, выпили немного, поговорили и посмеялись. Естественно, Надю он пообещал провести. Что и сделал... наутро. А вечером пошли медленным шагом и... оказались возле его подъезда.

Схема дальнейших действий новизной не отличалась — пригласил он её на одну минутку, на одну чашечку кофе. Дома, конечно, разошелся. Бутылочка шампанского у него всегда на всякий случай держалась. Правда, долго не застаивалась — приходилось подновлять.

И на этот раз то да сё, разговоры, шуточки, чоканье бокалами. Сначала сели напротив, потом он пересел к ней на диван. Не стоит и пересказывать всем мужчинам, да и женщинам тоже, известные приемы обольщения, как говаривали в старину.

Слушая его трёп, она тоже вела себя по всем правилам: не делая больших пауз, вежливо отводила его руку от своей коленки. Он не торопил главного события, готов был ждать его и на третьей, пятой, встрече. Запомнилось ему другое. Все их разговоры она сводила на тему, затронутую еще у знакомых. Тогда был разгар перестройки, и каждый высказывал свое авторитетное мнение о дальнейших путях и судьбах партии, страны, нации. Любой знал правильное направление и готов был вести за собой. Многие и повели...

Понятно, когда спорят мужики в курилке. Понятно, когда в отделе заходит общий разговор, и женщины не остаются в стороне. Но говорить об этом в который раз, оказавшись вдвоем на диване — такого он и представить не мог. Пытался лениво, равнодушно попытать ее: «Тебе это надо?» — не поняла вопроса. Наоборот, прицепилась к нему, мол, ты должен идти через два дня на какой-то митинг или собрание, чтобы поддержать прогрессивное движение вместе с самыми передовыми людьми города. Тут его руку стала сбрасывать энергичнее...

Немножко и он завёлся. Вывела из себя. Надо заметить, с любым малознакомым человеком, а тем более с женщиной, он никогда не позволял себе злиться, вместо этого посмеивался, что, может быть, собеседника раздражало ещё больше, но не давало ему повода насторожиться. Лучше уж потом, вспоминая и разгорячая себя, он «выпускал пар», нервничал впустую, во вред лишь собственному спокойствию и здоровью. Наверное, это инстинкт самосохранения — сдерживать себя. Разозлившись, трудно контролировать свои слова, да порой и поступки. Правда, для некоторых такое состояние — повод не остеречься, а наоборот, пойти в атаку. Кончится всё либо разрывом, либо дракой, в случае мужского разговора. Первое никогда не входило в его планы. Тем более — второе.

Драться он не любил, даже из-за женщин, не говоря уж про идеи. Тоже, скорее всего, инстинкт, хотя образование и воспитание помогают догадаться, что кулачной победой над соперником завоюешь сердце разве что чрезвычайно агрессивной особы. Что касается битвы за идею, то это вообще очень серьёзно. Потому, наверное, за идею войны самые страшные, что идейного противника можно только уничтожить, но никаким битьем не привить ему понимание и любовь к тому, что нравится победителю.

Сначала он попробовал убедить её, что его кроме личных удовольствий больше ничто не интересует, по крайней мере, сейчас. Она вытаращила глаза. Стала доказывать, будто именно из-за его равнодушия появляются и развиваются всякие неправильности, мешающие нам жить. Он ответил, что с собственными помехами справится сам, да еще и лично её поможет преодолеть. Но устранять какие-то трудности, вздыбившиеся перед толпой, он принципиально не будет — разбушевавшаяся масса сметет потом и его. Тут и она согласилась, что неуправляемая толпа опасна. Вот, сказал он, помимо меня есть море желающих на площади «потусоваться». Последнее нелюбимое новое слово постарался произнести как можно презрительнее. Он же эту грязную и неблагодарную работу терпеть не может. К тому же толпа такое сборище, которое принципиально не поддается управлению, оно способно лишь на панику. Недаром основной принцип всех армий — даже десяток солдат превратить в коллектив, в единицу человеческой массы, в которой каждый индивидуум знает свое место, а все вместе могут действовать по единому сценарию.

Нет, она по-прежнему твердила, что каждый должен внести свою лепту в управление толпой, в превращение её в сознательную массу, способную не на хаос, а на прогрессивные действия.

В общем, произошел у них разговор вроде следующего.

— Лучше всего, если я просто не буду создавать толпу, а тем более управлять ей, — сказал он.

— Нет, твой долг выйти и высказать свое мнение.

— Скажу — не выходите и не высказывайтесь. Потому что это мое основное мнение. Если же я по дурости ляпну что-то другое, неправильное, идущее вразрез так называемому общественному мнению — только хуже будет.

— Если ты хорошо продумаешь, то скажешь правильно, — она твердила своё.

— Для себя я конечно правильный вариант выберу — ума хватит. Да вот ты и еще куча похожих на тебя скажут: ты наш враг. Зачем мне заводить врагов?

— Ты страшный человек. Ты хочешь спокойненько прожить…

— Когда в стране такое творится… — попробовал он подразнить её распространенной в то время шуткой. Не обратила внимания на его иронию. Зациклилась на одном:

— Для тебя общественный долг ничего не значит. Так нельзя…

Так вот и повторяла, что он должен, что он несознательный. Кому же понравится, когда ему всё напоминают о его долгах, да ещё спорных. Поэтому он тоже не уставал отвечать, что ничего никому не должен, ничего не хочет, даже лучшей жизни, хочет только её...

И чего он долго спорил. Так они могли и до сих пор разбираться в своих и чужих долгах. Но он наконец сообразил, что ему действительно всё равно, и что для продолжения своего эпикурейства ему непременно надо соглашаться в порочности своей философии. И он начал постепенно поддакивать ей. Правда, сильно не торопился полностью переходить на её позицию, чтобы не вызвать подозрение в неискренности, в насмешке. Чтобы дать ей возможность увериться в иллюзии, будто она силой своей логики и терпением смогла изменить его воззрения на жизнь, убедить такую трудно воспитываемую особь, как он, в необходимости исполнять свой долг походом на площадь.

Но и теперь, соглашаясь, он не забыл вставлять, что и у тебя, прекрасная Надежда, есть долг не только перед людьми и будущим, но и перед конкретным человеком, например, который сейчас рядом с тобой. После такой немудрёной мысли, высказанной не один раз в разных интерпретациях, она стала всё реже отводить его руку...

Запомнилось ему, как он сказал:

— Схожу, схожу на ваш митинг. Похоже, интересные личности там соберутся, послушаю. Нужно чувствовать свою ответственность, ведь, если не ты, то кто же…

— Не только сходишь, но и поддержишь наши требования. Нам не хватает активных единомышленников…

— Но ведь и ты, — прервал он её, — поддержишь меня сегодня. Мне тоже не хватает человека, который бы думал и действовал вместе со мной, желания которого совпали бы с моими…

Слова он произносил медленно и старался сдерживать торопливость своих рук… До определенного момента, когда поняли оба, что Рубикон перейдён.

Не перемени он вовремя тон, ничего бы у них не получилось.

Впервые ему встретилась такая женщина, которая осталась у него в первую встречу. Что ж, за идею люди готовы отдавать даже жизнь, так что жертва с ее стороны была не слишком велика. Она просто должна была остаться после того, как, по её мнению, отыскала и убедила в своей вере нового соратника. Безусловно, помогло то, что общие знакомые предупредительно снабдили их обоих перекрестной информацией, разумеется, рекламного свойства. Да и длительное сидение на диване хоть кого заставит почувствовать что-нибудь иное кроме победы в глубокомысленном споре. Но, кажется, она в первую очередь всё-таки исполнила долг по отношению к нему.

К сожалению, женщины редко так поступают, даже когда «задолжают» намного больше. Знают же, зачем эта встреча наедине, но ведут себя, будто пришли обменяться кулинарными рецептами или политическими взглядами.

Мужчинам, по их природе, чувство долга перед женщиной более свойственно. Не приставать, оставшись наедине — значит обидеть её. Впрочем, обидчиков хватает, даже чрезмерно.

Интересно, что Надя ни разу не намекнула, что он или кто-то ещё обязаны вести себя по определенным правилам по отношению лично к ней. Чем плохо узнавать особенности человека за время одной или нескольких встреч, что никогда уверенно не скажешь, ведет он себя так всегда или только в особых условиях временной обстановки. С другой стороны, нет ничего постоянного. Глядишь, ту же Надю через год не узнаешь: на митинги и выборы — ни ногой. И мужу будет запрещать влезать во всякие скандалы, особенно если от этого хоть на йоту будет снижаться уровень семейного благосостояния.

А у Нади оказались необычно красивые ноги, которые он толком и не рассмотрел — единственно, в горизонтальном положении. Она пришла в джинсах, а когда вставала, заворачивалась в простынь. Скорее всего, в джинсах она оказалась по случаю порядочного мороза. Не верилось ему, что до его слов она не знала об одном из своих главных достоинств. Хотя, кто мог говорить ей об этом из мужиков, если она все разговоры переводила на модную тему, в тот период — на политику. Или потому и переводила, что никто не сказал. Да, кажется, и замуж вовремя не взял, а другой потом бросил.

Он понимал, что и сам грешен, не всегда сообщал своим подругам об их достоинствах. Да и не его это амплуа — анализировать и докладывать. Обратил внимание — уже пусть радуется. Достоинств можно найти немало, только времени для этого побольше требуется. К сожалению, при этом находишь не только достоинства, но и совсем наоборот.

Вспоминая Надю, подумал он, что неправ Пушкин. Побольше у нас «стройных женских ног», чем три пары. В те далёкие времена корсетов и юбок до пола, чтобы и три пары увидеть, немало трудов нужно было приложить. Тогдашнее воспитание и мода не позволяли дамам демонстрировать свои прелести всем подряд. Он и так молодец. Ведь, чтобы три пары нормальных увидеть, ему, похоже, пришлось пересмотреть и десятки заурядных. А в век миниюбок на красивые ноги насмотришься вволю, даже, если одна пара на сотню придется.

Что касается долга, то ему всё после их встречи казалось: должен он встретиться с ней ещё раз, да сказать как-то тактично, осторожно, что не подходят они друг другу. Чтобы не мучился человек в неведении.

Не встретился, не сказал.

Всегда он себя виноватым чувствовал... Но время проходит, новые объекты появляются... И опять себя виноватым считал, только по отношению к другой.

А когда не шёл на выборы, на душе у него было очень спокойно.