На небеса с чемоданом Из цикла Мужчины о женщинах

— Здравствуйте!.. — удивленно отвечаю девушке на слабо освещенном проспекте Гомеля.

Первая мысль — снимает клиента. Она довольно приятная, привлекательная, но что-то не похоже… Да и подруга стоит рядом. Разве они работают парами?.. К тому же вид у них, кажется, слишком «постный», что заметно и при сумеречном свете. Нет признаков косметики и откровенности в нарядах, тем более в летний вечер. Юбки могли быть покороче, полегче…

— Можно спросить вас?..

— Пожалуйста…

Похоже, их не интересует, как пройти к недалекому вокзалу.

— Скажите, устраивает ли вас этот мир с его человеческим злом и природными катаклизмами?

Ага, какой-то социологический опрос, хотя время как бы и поздноватое, особенно для женщин, которых без преувеличения можно назвать молодыми. Вряд ли они вдвоем в сумме набрали годы выхода мужчин на пенсию, до которой мне остались считанные месяцы. Зато удобный повод вот так просто остановить мужчину и завязать с ним разговор. Тогда почему её не смутила наша разница в возрасте? Где-то в глубине души надеюсь, что интересен как мужчина ей или подруге, которая менее привлекательна и выглядит постарше. Видимо, поэтому стараюсь отвечать поцветистее, позавлекательнее.

— Наш прекрасный мир меня, безусловно, устраивает, а вот зло, человеческое, как вы говорите, конечно, мне не нравится. Кстати, зло — именно чисто человеческое понятие. Если лев бросается на человека и увечит или убивает его, то нельзя же назвать его злым. У него намного больше поводов так поступить, чем у добродушного травоядного бычка, которого опасаться стоит не меньше. Поэтому стараюсь держаться подальше и от быка со львом, и тем более от подобных им людей…

Чувствую, что становлюсь болтливым после первого же вопроса, хочу остановиться, но она «подливает масло в огонь» замечанием:

— Все пытаются это делать, но не знают как…

— Почему все?.. Со времен моей молодости самые большие конкурсы были на юридические факультеты, а ведь все эти молодые люди жаждали быть прокурорами, следователями, судьями. Всеми теми, кто, мягко говоря, постоянно ковыряется в человеческом зле. А сколько людей не отрывают глаз от канала НТВ, где сплошное мордобитие, воровство, пытки, кровь. Одни ковыряются, другие воспевают это ковыряние, третьи всем этим любуются… Не все не приемлют зло полностью. Окончательно и бесповоротно, как говорится…

— Полностью согласны с вами. К сожалению, большинство людей погрязли в своей тяге ко злу…

Не закончила мысли, но я перебил ее:

— Ну, тяга — это сильно сказано. Скорее, часто проявляют к нему не совсем здоровый интерес или почти равнодушны. Не коробит их зло, не раздражает… Думают, раз есть оно, ну и пусть, лишь бы меня обходило…

— Вот, вот, но это происходит, потому что у них пелена на глазах, они не знают пути, который есть и который может привести их к добру…

Опять на правах старшего, да еще такого, от которого хотят услышать мнение для каких-то социологических исследований, мешаю ей договорить своими торопливыми словами:

— Да большинство из них обыкновенные добрые люди, даже слишком добрые, настолько, что полагают, что и незаметный сосед не способен сотворить зло. И только после суда над насильником или убийцей задумываются и вспоминают, как иногда что-то тревожило их в этом человеке. Не надо это большинство человечества к добру вести, им разве что нужно показывать, как много могут натворить глупостей добренькие, наивненькие, особенно если они начинают со своей колокольни проповедовать добро.

— Да, со своей колокольни, как вы говорите, не надо, но мир наш нужно изменять, улучшать. И можно ли изменить его? А если можно, то на что вы надеетесь?

Последний ее вопрос прозвучал особенно конкретно, заставил не торопиться, подбирать слова, отвечая.

— Да, неплохо было бы улучшить наш мир. И надеюсь я на вас, молодежь. Что-то и мы сделали, вы сделаете больше, следующее поколение молодых постарается еще сильнее…

Теперь она воспользовалась моими паузами между словами, вставила свои:

— Если будут руководствоваться истинными знаниями, открытыми пока еще далеко не для всех.

Только теперь её характерная лексика и мысли, высказываемые без доли сомнения, да и вся обстановка разговора на проспекте уже ночного города помогли мне догадаться, что за «социология» заставила молодых женщин обратиться ко мне с отвлеченными вопросами.

— О!.. Кажется, наконец-то, я понял, о каких истинных знаниях вы говорите. И кто их открывает и для кого… Всевышний вас вдохновляет и направляет… Угадал?.. То-то я удивляюсь вашей смелости, не свойственной другим женщинам, которые не остановят мужчину на ночном проспекте. И что вас, молодых, не в самом религиозном обществе потянуло на божественное?.. Расскажите, разъясните, пожалуйста.

— Разве вы не хотите жить вечно?

— Сложный вопрос. Казалось бы, кто этого не хочет… Но если задуматься, то этот вопрос порождает тысячи других. Воображения не хватает вообразить вечность и самого себя, в ней скучающего…

— Почему мыслящий человек должен скучать, если у него появится много свободного времени, которого ему всегда не хватает?

— Правда, только мыслить и мыслить остается, как иной раз во время бессонницы или в дороге, когда в иллюминаторе только белые облака да солнце над ними. Вечная бессонница, вечный полет над океаном…

— Почему только мыслить, если свои мысли можно воплощать и в дела.

— Что-то я не представляю дела в духовном мире. Это что, сплетни и склоки между и в компании с остальными миллионами, миллиардами душ? Кстати, в большинстве своём мне не родственных по интересам. Нечто вроде пересудов почти недвижимых бабок на скамейке у подъезда?

— Вы неправильно воображаете себе вечную жизнь. Верующим, ведущим праведную жизнь, будет дарована и жизнь вечная, в том же обличии, как и теперь. И, кстати, окружающих не будет и миллиона, среди них мало достойных, только избранные будут рядом с вами.

— Что-то не так представлял я бессмертие души. Ей, что, и бренное тело сохранят?..

— Потому неправильно представляете, что не знаете, как правильно трактовать Завет…

— Милая дамочка, я его вообще никак не трактую. Ну, написали древнее мудрецы массу и реальных историй, и сказок — пусть их ученые изучают, диссертации пишут, кормятся трудами своими. Есть среди былей и фантазий и интересные, читал, например «Песнь песней»… О!.. Так всё это будет и там, коли тело сохранят. Тогда мне поскорей туда надо, пока окончательно не одряхлел этот мерзостный «чемодан», который разрешено взять с собой…— я похлопал себя по бокам. — Опять догадался. Если я, по вашим словам, неправильно трактую, то вы, видно, не поклонники наших традиционных конфессий — православия, католицизма.

— Да, вы угадали.

— И как же ваше течение называется?

— Свидетели Иегова.

— Теперь понятно… — я перевел дух. Слишком много впечатлений навалилось на меня за недолгое время, да еще и там, где никак не ожидал.

Молчание не затянулось. Другая, не слишком разговорчивая женщина, видимо, и слабо владеющая новыми для себя знаниями, раскрыла книжку и начала называть место, из которого зачитает нечто такое, что объяснит мне хотя бы их взгляд на загробную жизнь.

— Не надо, — остановил я её. — Для меня это всё равно не будет доказательством. Да там и вряд ли сказано, чем же тогда наша жизнь будет отличаться от загробной, если все главные ее приметы нам будут дарованы. Будем гулять с дамами, как вон те молодые люди делают, рожать растить детей. Согласен. Мне подходит ваша философия, лихо ваши старцы закрутили. Только вот вечность без конца и краю — не представляю…

Первая дама все пыталась раскрыть рот, но на каждую её попытку я усиливал голос, поэтому только теперь ей удалось прервать меня.

— Когда людей, ведущих праведный образ жизни, станет много, в один из дней они вознесутся на небо, остальных ожидает незавидная участь. Про них и говорить не стоит. Первые же станут жить в мире, согласии, без болезней, несчастий, тяжелого труда…

— Подходит, подходит… — соглашался я вполголоса, с трудом сдерживая прорывающийся смешок.

— Каждый может заниматься, чем ему нравиться, например, наукой. Можно не спеша проводить бесконечные исследования. Разве это неинтересно? Писать музыку, стихи, любоваться природой…

— С вами, молодой и красивой, и я, старичок, готов на таких условиях на небо…

Говори я с обычной женщиной её лет, никогда бы не позволил себе фривольности. Теперь же, обсуждая с уверовавшей в «вечное небо», тамошнюю привольную и вечную жизнь, где нет понятия возраста, где, следовательно, не будет и старческой немощи, где наконец-то наступит поголовное равенство, мне тоже захотелось сравняться с ней. Теперь я даже по-другому поглядел на нее. И в полутьме улицы угадывалось приятное утомленное лицо, грустные глубоко посаженные глаза, просто, но со вкусом уложенные волосы, небольшое ушко с красивой свисающей мочкой, не обременённой металлом.

— И природой готов любоваться, и стихи писать. Авось лет за сто, пусть и за двести, родится и у меня нечто гениальное, вроде «помню чудное мгновенье». А еще мы не просто будем исследовать… непонятно, правда, что, но и родим много детей, и будем год за годом радоваться им, всё новым и новым… И, конечно, на вас будет не эта тяжелая длинная юбка, а воздушное платьице, подчеркивающее…

Чтобы помешать говорить ей, я все время наращивал темп, но, наконец, здесь запнулся и «без боя» уступил ей «поле» для нашей все сильнее разгорающейся словесной баталии.

— Вы, оказывается, из той категории, — последние слова проговорила очень презрительно, — для которых главное это… Ничего этого, низменного, грязного, там не будет, не мечтайте…

Мне стало надоедать её очень скупое объяснение того, что она никогда не видела, и о чём слышала лишь из проповедей начётчиков.

— Значит, там статичный мир избранных, без любви, без детей?..

— Да, счастливых людей, которые не будут знать зла.

— Без стихов, без трудов, без волнений… — перечислял я недолго. — Но как же без детей? Которые растут, у которых появляются свои дети. Нет, лучше я останусь на земле, когда вас поволокут на небо… Где будете заниматься научными исследованиями… — передразнил я её. Какими же? Сразу возникнет неразрешимый вопрос. Почему это дети рождались раньше, а теперь — нет? О, и вечности не хватит, чтобы ответить, нужен ли вообще такой мир, такая вечность…

И тут я остановился на мысли, которая могла и раньше прийти мне в голову.

«Ни у одной, скорее всего, нет детей и, вероятно, не будет. А я тут разглагольствую на эту болезненную для них тему…»

— Девочки, милые, верьте, верьте, что всё будет так, только сейчас, пока молоды, живите обычной жизнью, где не бывает полностью безгрешных. Где действительно много ещё зла, с которым вы, может, и чаще меня сталкивались. И не выходите вы, как вас заставляют, на улицу души улавливать…

— Нас не заставляют, — хором откликнулись обе, а первая вдруг добавила совсем другим тоскливым голосом: — Неубранное, не убираемое зло заставляет искать сторонников, чтобы кому-то это делать.

Сразу я не обратил внимания на эти слова — продолжил в прежнем духе:

— Всё равно не выходите, и не платите десятину, или как она там у вас называется. Посмотрите на этот прекрасный мир, при всех недостатках он совершенен, и не потому, что его «бородатый дядька» сотворил, а потому, что всё в нем развивалось и само по себе и всё со всеми. И просто так, без выслуги права на бессмертие, на какой-то вечный статичный мир, где одни и те же лица будут вечно окружать каждого…

Они пытались мне еще что-то доказывать, хотели прочесть какие-то цитаты, но до меня не доходили их слова. Мне представлялось, как они вернутся домой и будут в который раз перечитывать страницы одной и той же книги, повторять слова одних и тех же псалмов или молитв. А кругом будет бушевать прекрасный земной мир… Правда, с прежними своими отморозками, которые заставляют здоровых земных людей мечтать о другом мире — без зла, но и без всего остального…

Перечислять мне уже не хотелось. Вообразил вдруг, как эта милая женщина стоит ошеломленная, униженная, на суде, а некий нанятый за большие деньги адвокат находит слова защиты человеку, насиловавшему и убивавшему её ребенка, и получающему в итоге смехотворное наказание за преступление, несовместимое с земной жизнью, такой короткой, трудной, опасной. По возрасту, мной сначала заниженному, она подходила для такого страшного предположения…

Разжав кулаки, которыми я готов был сам уничтожить насильника, заметил, что уже стою один на проспекте в Гомеле, а редкие прохожие с опаской обходят меня.