Мы уже не дети Из цикла Мужчины о женщинах

Владимир Иванович постарел, недавно оформил пенсию. Перезванивались мы редко, но однажды он попросил меня установить телефонную розетку и подключить его допотопный компьютер к интернету, тогда только еще начавшему осваивать наши безграничные просторы.

— Сам почти физик, но уже давно отошел от технических новинок, — извиняющим тоном говорил он, встречая меня. — Конечно, без них сейчас никак, но я готов воспринимать их лишь на уровне пользователя.

Когда всё заработало, и я стал показывать основные приемы работы с никогда не существовавшей раньше и небывалой по масштабам глобальной информационной системой, Владимир Иванович остановил меня:

— На сегодня хватит с запасом. Дальше и сам разберусь, а возникнут вопросы — обращусь. Пока же посидим, поговорим. Никакой интернет не заменит живой разговор…

Чувствовалось, что ему, как всегда, а особенно в последнее время, хочется говорить. Он предложил и коньяк, и вино, но я остановился на пиве, зная прекрасно, что ничего кроме него он сам пить не станет.

— Пива, чтобы было что дарить… — я хорошо помнил его давнишние слова.

Он насторожился, не понимая.

— Чтобы можно было дарить… счастье женщинам, чего в пьяном виде не сделаешь. Так вы меня учили.

— А я недавно с удовольствием выпил полбутылки коньяка, — сказал Владимир Иванович, вспомнив, чему и когда он учил меня.

По его виду было похоже, что и в самом деле он испытал удовольствие.

— Выпить можно и крепких напитков, если этот процесс дает результат, — назидательно проговорил он. — А зачем пить просто так?.. Мне не надо спиртное, чтобы язык развязался. Ну, а другим, особенно женщинам, алкоголь в умеренном количестве помогает преодолеть скованность, тем более в молодые годы. Знаете, небось, примитивную народную мудрость, где рифмуются слова «пила», «раздвинула»?

— Знаю и с другой рифмой, — ухмыльнулся я.

— Всё это относится к тому, что называется «перебором», а бутылка коньяка на двоих с женщиной в течение более шести часов — это только придает силы, чтобы не угасло возникшее оживление. Если оно, конечно, возникнет…

Меня всегда немножко забавлял его менторский тон, впрочем, умело замаскированный его интеллигентными манерами и соответствующей речью. Есть люди совершенно уверенные чуть ли не во всем. По крайней мере, в своих гипотезах, которыми они пытаются объяснить практически каждое событие или явление. Например, кто-то совершенно искренно заявляет, что зима будет снежной, потому что он вычитал в какой-то книге примету, связанную с особенностями опадания листвы. При этом ему видится, что макушка на березе потеряла больше листьев, чем нижняя часть кроны. Другой же никак не может сосчитать листья тут и там и принять решение купить теплый свитер. Уверенность Владимира Ивановича и оттого некоторая его назидательность отличались тем, что они основывались не на единичных фактах и к тому же он всегда ссылался на собственный опыт.

— Ведь есть же женщины… — после недолгой паузы продолжил он, — которым ни коньяк, ни чёрт не поможет стать живой собеседницей. Не говорю про остальную живость… Но мне два дня назад встретилась совсем другая дама…

— Мне казалось, что вы способны любую оживить, — сказал я, усилив голос на последнем слове.

— Нет, — резко опроверг он мое предположение, — никогда не считал себя таковым. Да ведь и не бывает… панацеи. Нет, не так…

Он задумался, а я мысленно посмеивался, считая, что он метко выразился по отношению к себе. Если уж он не сможет расшевелить любую женщину, то панацеи действительно не существует. Своими словами он подтвердил эту аксиому.

— Могу оживить лишь ту, которая верит в доктора. Но мне встречалось множество женщин, не верящих вообще в мужчин, в том числе и в меня. Правда, я почти сразу определял таких и не брался их лечить, — теперь он особенно отчетливо произнес последнее слово.

Мы помолчали.

— Хватит обобщать, — заговорил он, — лучше расскажу кратко о конкретной женщине. Накануне прошлой субботы случайно её встретил и узнал. Работали когда-то вместе в институте физических проблем. И она узнала, хотя тогда оба почти ничего не знали друг о друге. Вспомнили давних общих знакомых, выяснили, что оба учеными были. А я-то думал, что она экономистом или бухгалтером работала. Оказывается, нет, серьезной темой занималась, диссертацию думала писать. Да всё в жизни поменялось, у нее до перестройки, у меня во время перестройки. Догадывался, что старше меня года на три — так и оказалось. Сама сообщила и возраст и, что одинока уже, но продолжает работать — учителем, физику преподает в гимназии, только что появившейся. Обменялись телефонами… А через день в свободную субботу мне захотелось позвонить ей. Что я сделал?.. — неожиданно спросил он и, глядя в глаза, стал ждать ответа.

Чтобы показать себя внимательным слушателем, вместе с ним переживающим его действия, пришлось заговорить не сразу, хотя быстрый ответ так и хотел сорваться с языка.

— По коньяку догадываюсь, что позвонили. А почему бы и не позвонить? Бывает, отложишь на день, два, потом что-то помешало, и в итоге не можешь вспомнить, чей телефон записан на клочке бумаги.

— Логично, — кажется, он удивился моим рассуждениям. — Но я имел в виду другое. Не должен ли был смутить меня её возраст?

— Так ведь каждый выглядит настолько, насколько чувствует себя, — ответил я известной банальностью, которая, как ни странно, похоже, пришлась ему по душе.

— Старших девочек мы помним по школе, таких взрослых, недоступных, а потом годы сравнивают нас, и многие из прежних красавиц, не все, конечно, превращаются в пожилых женщин, сохранивших поблекшую красоту, но не растерявших молодой задор и энергию и приобретших в придачу мудрость, спокойствие… Даже обаяние особое…

Тут он как будто спохватился:

— Правда, это я с позиции своего преклонного возраста говорю...

— Не такой уж преклонный, — вынужден был сказать я, понимая, что он преувеличил специально, чтобы немножко покрасоваться.

Он тут же подтвердил мою догадку.

— Это я для красного словца. Конечно, не преклонный, хотя всё же… Как не преклонный? — вдруг оживился он. — Ведь о чем мы говорили?.. Никто не догадается… Мы говорили о физике.

— Так я и хотел предположить, — мне не удалось сдержать легкий смешок и, чтобы все выглядело серьезным, пришлось добавить: — Известно же, на работе о женщинах говорят, дома — о работе.

И он усмехнулся.

— Не только о работе, не только о физике. Как там писал Сент-Экзюпери?.. Мужчине и женщине не надо смотреть друг на друга — надо смотреть в одном направлении. Мне было интересно узнать, что и как преподносят теперь ученикам из области самой важной и трудной науки. Забыл некоторые элементарные вещи, которые когда-то знал на отлично, а ей преподавание не позволяет забывать какого-нибудь демона Максвелла. Позавидовал даже. Много и нового появилось, хотя бы в мире элементарных частиц. Говорили о большом адронном коллайдере, кварках, большом взрыве… Увлеклись, не остановить… — он спохватился, вопросительно посмотрел на меня: — Неинтересно?..

— Почему? Правда, я технарь, но мне всё это знакомо и интересно, хотя бы поверхностно.

— Странно, — он задумался на секунду, — кто бы мог подумать, что физика так воодушевит двоих пожилых людей. Хотя, чему удивляться? Ведь всё это мы познавали в молодости, когда казалось, что со временем и сам раскроешь тайны мироздания, и Нобелевскую премию получишь, и студентов будешь учить уму-разуму. Тогда мы ещё лучше смотрели в одну сторону, только не знали друг друга. Странно, что и ей, женщине, редкий случай, нравилась и нравится до сих пор такая заумная наука, как физика… Впрочем, «старый Мазай разболтался в сарае…»

Он как бы с любопытством поглядел на меня, знаю ли я это выражение, и продолжил:

— Пора вернуться к нашим баранам. Да, я вспомнил, чему иногда учу молодёжь — учиться дарить счастье женщинам. В тот вечер пришло время и мне не забыть о старой знакомой, с которой мы так увлеченно разговорились. Сказал ей прямо, что в нашем приятном общении не обойтись без главного, окончательно сближающего мужчину и женщину. Она не удивилась, хотя и попыталась хоть как-то растянуть переход от одной темы к другой. Согласилась с главным доводом, что мы уже не дети, но предложила сначала завершить наше долгое застолье. Вот тогда я и напомнил ей анекдот, когда мужчина говорит: «Доктор, когда выпью, не могу кончить. Так не пейте, советует доктор. Тогда не могу начать». Она не противилась, повторив, что «мы уже не дети…» Остатки коньяка мы допивали позднее и говорили уже не о детском, не о физике…

Он мечтательно улыбнулся и тут же хитро посмотрел на меня.

— Романтический вечер… — я не смог придумать ничего лучшего в ответ на его безмолвный вопрос. К счастью, ему, похоже, нужно было лишь услышать мой голос, подтверждающий, что мне хоть немного интересно.

— Как мало надо, чтобы и самому стать счастливым на час, на день, и другому подарить счастье, а многие из-за нагромождения всякого рода условностей не делают этого. Толпы одиноких, скучающих и тоскующих людей, а сойтись на вечер и поговорить… — он рассмеялся, — о физике не найдется и пары. За редким исключением, — добавил он многозначительно. — Впрочем, им и не надо ни разговоры, ни счастье, ибо, как Блок, кажется, говорил, что каждый достигает именно того, к чему и стремится всю жизнь. И кажется ему, что будто не то, а на самом деле именно то он достиг, именно все и делал, чтобы быть или одиноким и тоскующим, или общительным и не скучающим. А мы… — он помолчал, поправился: — Некоторые, понимая, что уже не дети, остаются в душе детьми, которым хочется каждую минуту познавать окружающий мир, сталкиваться с чем-то новым… А только новое может быть интересным, захватывающим…

— Почему же? Иногда любимую книгу перечитываешь с большим интересом, чем новую, — не согласился я.

Он среагировал мгновенно.

— Без сомнения, но в хорошей книге и на пятый раз открываешь много нового, на что сразу не обратил внимания…

Тут он задумался, проговорил уже усталым голосом, по которому я всегда определял, что наша встреча скоро закончится:

— Впрочем, хорошее всегда или очень долго видится новым. Есть логика. Значит, как говорил поэт, нужно больше стихов, хороших и новых…

Засмеялся и продолжил:

— Только, как опять говорил некто великий, в хороших нет ничего нового, а в новых ничего хорошего. Противоречив человек — не знает, что и хочет, не знает, чем ему судьба должна угодить…

— Вы-то знаете, — сказал я, поднимаясь, — романтический вечер хорош и теперь, когда вы уже не ребенок.

— Не всякий вечер, не всякий… — задумчиво повторил он. — Не на всяком о физике поговоришь…

Так я и оставил его, размышляющим о достоинствах романтических вечеров.