приглашение на казнь

Он искал её глазами. Он не видел её. Толпа улюлюкала,
ей было не до Франчески, а только до её философа.
Всё, чего хотела толпа, — это зрелище. Франческа
стояла позади, с ног до головы закутанная в чёрный плащ.

Он не знал, что она была там, в толпе. Она там просто
не должна была быть. Но она пришла. Пришла — несмотря
ни на что. Стояла и смотрела на него, словно стараясь
взглядом согреть его, чтобы его не утянуло в пропасть,
что он для себя уготовил.

Всем он казался сильным, собранным, не боящимся ни
смерти, ни страшных обвинений, которые за ночь до этого
возвела на него инквизиция Реймса.

В Венеции они бы не посмели его тронуть. Но они уже
не были в Венеции, и свободный город больше не мог
его защитить.

Франческа стояла и смотрела на его лицо, на прямую
спину. Его лицо не выражало никаких эмоций, но она
знала. Чувствовала, как ему страшно, одиноко и горько.
Он думал о ней. Ей не нужны были слова. Она грела его
своим взглядом, пока судья монотонно объявлял весь
список обвинений: богохульство, еретические взгляды,
исцеление людей вопреки законам церкви.

Он молчал. Мыслями он был не здесь и казался готовым
к смерти. Но это было не так — он боялся. Франческа
читала это в линиях его рта, чуть сутулых плечах,
в том, как он сжимал правую ладонь. И в чуть горестной
тени, что легла складкой меж его бровей. Он боялся,
но искусно скрывал это за маской безразличия.
Одна Франческа читала его как открытую книгу.
Она одна его понимала сейчас и умирала вместе с ним.

Когда наконец голос обвинителя смолк, и толпа вновь
разразилась бешеным, почти фанатичным экстазом,
его подвели к столбу, у подножья которого грудой
свалили солому и вылили дёготь. Его руки связали
над головой. Франческа ещё помнила прикосновения
этих рук.

Палач уже был готов поджечь солому, когда на миг
Арун отвёл глаза, и в них вдруг промелькнула лёгкость,
даже насмешка.

Его светлый взор в последний раз скользнул по
изуродованным безумием лицам толпы, ни на ком
не задерживаясь, пока не встретился с ней.

На миг его глаза просияли такой нежностью, таким,
каким он был только с ней, и тут она осознала:
он к ней больше никогда не вернётся. Казнь реальна.
Это конец.

Она сжала руками каменный бордюр, чтобы не броситься
к нему прямо в огонь, в тот миг, когда палач наконец
подпалил солому.

Костёр взмыл вверх, как свеча. Над площадью пронёсся
шорох — словно вся толпа выдохнула как один.

И заворожённо смотрела, как на их глазах сгорает
живой человек.

Боли он не почувствовал. Он стоял, сколько хватало
сил, и смотрел в глаза Франчески. А она не отводила
глаз от его лица, и так они смотрели друг в друга,
пока огонь полностью не поглотил его тело и он
не потерял сознание.

Его глаза потухли, как угли.

Только тогда она почувствовала запах горелого мяса,
и от ужаса всё её тело содрогнулось. Её вырвало —
но из кишок полилась какая-то вода с примесью слизи.
Она не ела два дня, с тех пор как его посадили в стенах
башни.

— Идёмте, Франческа. Вам больше не стоит на это
смотреть, — прошептал кто-то рядом с ней.

Услужливые руки Флоренца, лучшего друга Аруна,
подхватили её и не дали упасть.

Больше она ничего не помнила — так и провалилась
в обморок.