Воскресные размышления

   Я  не  люблю  ходить  на  кладбище.  Там  я  становлюсь  слабым.  Я  стою  перед  могилой  родителей,  смотрю  на  фотографии  и  предательский  комок  в  горле  не  даёт  дышать.  Лежат  рядом,  как  и  хотели.

Я  хорошо  помню,  как много  лет  назад,  каждую  весну,  лишь  только  сходил  снег,  мы  с  отцом  и  младшим  братом  приезжали  на  кладбище.  К  родителям  отца - моим  бабушке  и  деду.  Они  тоже  лежали  рядом. Мы  вырывали  чахлую  прошлогоднюю  траву,  правили  памятники,  осевшие  за  зиму.  Мы  смотрели  с  братом  на  окаменевшее,  отрешённое  лицо  отца  и  не  решались  с  ним  заговорить.  Дома  мама, не  любившая  поездки  на  кладбище,  задавала,  на  мой  взгляд,  неуместный  вопрос - "Ну  как?"  Отец  кряхтел  и  вздыхал - "Все  на  месте,  никто  не  убежал".  Это  повторялось  из  года  в  год  и  походило  на  странный  ритуал.  Фраза,  от  которой  мне  было  не  по  себе.  Теперь  и  я  стою  перед  могилой  моих  родителей,  и  в  голове  кружится  эта  нелепая  фраза - " Все  на  месте,  никто  не  убежал".

Мне  очень  не  хватает  отца.  Я  многое  мог  бы  ему  сказать,  а  ещё  больше  спросить.  Я  не  был  у  него  на  похоронах.  Не  было  возможности  прилететь.  Так  бывает  и  так.  И  это  чувство  вины  камнем  лежит  у  меня  на  сердце  вот  уже  много  лет.  Мой  брат,  на  которого  легли  все  тяготы  похорон,  до  сих  пор  не  может  мне  этого  простить.  Отец  часто  приходит  ко  мне  во  сне.  Я  не  вижу  его  лица,  но  знаю  что  это  он.  Я  просыпаюсь  с  мокрым  от  слёз  лицом,  с  бешено  прыгающим  в  груди  сердцем  и,  прикуривая  одну  сигарету  от  другой,  сижу  на  кухне.

Давным-давно,  когда  мне  было  лет  десять,  меня  с  братом  отправляли  на  лето  к  деду  в  деревню  на  воспитание.  Добирались  долго.  Вначале  летели  самолётом,  потом  долго  плыли  по  реке  пароходом.  Дед  с  бабушкой  жили  в  глухой  деревне  на  слияние  двух  рек.  Вокруг  шумела  непроходимая  тайга.  Я  с  деревенскими  ребятишками  ловил  в  протоке  небольших  щучек  и  гордый  нёс  улов  бабушке.  Она  называла  меня "кормильцем" и  гладила  по  голове.  Дед,  могучий  и  молчаливый,  вручал  мне  тяпку  и  подталкивал  к  бескрайним  просторам  картофельного  поля.  Я  тихо  ненавидел  деда.  Он  лишал  меня  детства.  Зато  ближе  к  вечеру  я  забирался  на  чердак  забитый  прошлогодним  сеном  и  листал  старые  подшивки  журналов.  Запах  сена  дурманом  окутывал  меня,  по  крыше  стучал  дождь,  и  я  засыпал  безмятежный  и  счастливый.

  Потом  приезжал  в  отпуск  отец.  Они  с  дедом  одевали  большие  заплечные  берестяные  короба  и  уходили  в  тайгу.  Возвращались  дня  через  два,  искусанные  гнусом,  уставшие , с  полными  коробами  ещё  живых  полуметровых  карасей.  Мы  с  братом  выпускали  их  в  деревянные  бочки  с  водой  и  наблюдали,  как  они  тупыми  мордами  тыкались  о  стенки.  Многие  события  стёрлись  в  памяти,  но  эти  поездки  в  деревню  к  деду  останутся  со  мной  на  всю  жизнь.

Через  некоторое  время  отец  забрал  деда  с  бабушкой  в  город,  и  они,  так  и  не  сумев  привыкнуть  к  городской  жизни,  как-то  быстро  угасли  один  за  другим.  И  теперь  все  они  лежат  на  городском  кладбище.  Все  рядом.  Два  поколения.  И  я  стою  пред  ними,  перешагнувший  добрую  половину  своей  жизни  и  думаю - " Настанет  время,  когда  моя  дочь  с  моими  внуками   будет  стоять  и  повторять  эту  нелепую  фразу - "Все  на  месте,  никто  не  убежал".  И  хочется  мне  верить,  что  эта  цепочка  не  прервётся,  и  память  не  угаснет,  и  не  уйдут  в  забвение  наши  лица  и  судьбы.