Чудеса не исчезают

Лето того года было соткано из тепла. Воздух звенел от зноя, а дни тянулись, как медовая нить. Мы жили в старом доме под черепичной крышей, где тень от раскидистой липы лежала на половине участка прохладным зелёным озером.

И вот однажды, после полудня, небо, налившись тяжёлой синевой, разрешилось коротким, ликующим дождём. Он барабанил по крыше, плясал в лужах и так же внезапно стих, оставив после себя мир вымытым и сияющим. Влажная земля дышала густым, пряным ароматом. Я вышел в сад. Каждая травинка, каждый лист дрожал, удерживая на себе хрустальную каплю, и весь мир переливал бриллиантовыми огнями.

И тогда я увидел Её. Над дальним изумрудным лугом, от леса до речной излучины, повисла радуга. Не намек, не бледную полоску, а торжествующую, дерзкую, совершенную дугу. Она была настоящей. Каждый цвет пел свою отдельную, чистую ноту, сливаясь в немыслимую симфонию света. Я замер, боясь дышать. Казалось, если протянуть руку, можно коснуться этого шелковистого сияния.

Но краски начали таять. Они уходили мягко, как акварель, размываемая водой: сначала растаял лиловый край, затем синева, зелень… И вот на месте чуда осталась лишь пустая, слишком яркая лазурь неба.

«Куда?» — прошептал я. Неужели её можно просто потерять, как монетку в траве? Сердце сжала острая, сладкая тоска. Быть может, она просто спряталась? И я побежал. Босиком, по мокрой траве, мимо кустов, с которых на меня обрушивались хлопья холодных брызг.

На краю луга я встретил Лёву. Он стоял, запрокинув голову, и смотрел в то же пустое небо.

— Тоже гнался? — спросил он, и в его глазах читалось то же самое.

Мы переглянулись и рассмеялись. Смех был лёгким и очищающим. Мы гнались за миражом, за солнечным зайчиком, пляшущим на стене Вселенной. И в этом беге было что-то славное и безумное.

— Пошли, — сказал Лёва просто.

Мы пошли неведомо куда, просто через луг, чувствуя, как ледяная влага щекочет ступни, а солнце уже припекает спины. И тогда мы нашли Колодец.

Он стоял в зарослях, древний, почерневший от времени, с длинным журавлём-рукоятью, похожей на склонённую шею птицы. Вода в его чреве была чёрной и неподвижной, а на срубе, на тёплом, сером дереве, сидела Стрекоза.

Я никогда не видел ничего подобного. Это был не насекомое, а сгусток света, воплощённый драгоценный камень. Её длинное тело переливалось глубоким сапфировым сиянием.  Крылья, тончайшая слюда, расцвечены были жилками, похожими на карту иных миров, а на конце её брюшка дрожала-переливалась одна-единственная, идеально круглая капля воды, как крошечная линза, собравшая в себе всё небо. Она грелась лучах солнца, и каждый её микроскопический изгиб ломал свет, рождая крошечные радуги.

Лёва затаил дыхание.

— Смотри, — прошептал он. — Вот это да! Радуга. Настоящая!

Мы простояли, кажется, целую вечность, боясь шелохнуться. В этом застывшем мгновении не было места сожалению о пропавшем чуде. Потому что чудо было здесь. Оно сидело в двух шагах от нас и жило своей таинственной, ослепительной жизнью.

И вот она взмахнула крыльями. Неуловимое движение — и она уже в воздухе. Не улетела, а воспарила. Она сделала круг над нашими головами, и солнечный луч, пойманный в её крыльях, бросил нам сверкающий, танцующий блик. Потом ещё один круг над серебряным зеркалом колодца. Казалось, она прощалась. Или благодарила нас за то, что мы увидели.

Было  ощущение тихой, светлой полноты.

Мы молча побрели обратно. Лужи уже высохли, солнце садилось, но земля была ещё тёплой и мягкой.  В воздухе висел лёгкий, почти невесомый звон, как эхо тех ярких впечатлений, из которых было соткано это лето.

Чудеса не исчезают.

Они лишь меняют свою форму.

Чтобы напомнить: самое главное сияние можно разглядеть на срубе колодца, на кончике травинки — в двух шагах от себя, если остановиться, замереть и просто смотреть — смотреть сердцем.

Но иногда для этого нужно сначала пробежать босиком по мокрому лугу, чтобы научиться чувствовать биение этого мира.