Вторая семья

   1.
   
   Джон Хаспер, его жена Элен и их четырнадцатилетняя дочь Патриция ехали на юг, в городок Уилмингтон, чтобы провести август на берегу океана в доме родителей Элен. Ни Джон, ни Патриция большого желания ехать туда не выказывали. Но Элен, уже четыре года подряд обещавшая отцу и матери привезти к ним на лето дочь-подростка, настояла. Врач-офтальмолог по профессии, Элен привыкла очень ответственно относиться к своим словам и тем более — обещаниям. И потому каждый раз испытывала душевный дискомфорт, не исполнив обещанного родителям. Но этим летом она собрала волю в кулак и наконец дала суровый отпор и увальню-мужу, и лентяйке-дочери, когда те общими усилиями пытались, как обычно, отговорить её от этой поездки. И теперь, сидя на переднем сиденье их большой тёмно-синей «Тойоты Хайлендер» и любуясь пейзажами Новой Англии, она чувствовала себя вполне довольной.
   Джон Хаспер, крупный хорошо сложенный рыжеволосый мужчина 38 лет, держал руль левой рукой и в отличие от жены никакими пейзажами не любовался. Джон думал о работе. Он занимал должность старшего юриста в фирме «Харпер Лидс» (Harper Leeds, P.C.). Это была фирма среднего звена, далеко не гигант, без какого-либо гламура или известности в медиа. Её офис находился в Бостоне, но не в небоскребах на берегу залива, а в старом переоборудованном кирпичном здании 1920-х годов. Но Джона всё устраивало. Он никогда не говорил этого Элен, но про себя считал, что добился многого за те 12 лет что прошли после окончания Юридической школы Бостонского колледжа. И хотя ему ещё не предложили партнёрство, он знал что разговоры уже идут и что он в "пуле". Может быть еще год или два и он станет младшим партнером. А это значит переход на новый уровень жизни. Дело было не только в том что его доход мог бы вырасти почти вдвое, а имя "Джон Хаспер" наконец появилось бы на сайте в разделе "Партнеры". Главное в том что он получит стабильность состоятельности, практически абсолютную уверенность в завтрашнем дне. Это признание его ценности. Его будет почти невозможно уволить без серьезного скандала. Это "клуб", вход в который означает, что фирма вложилась в него и хочет, чтобы он остался надолго. Он получит солидный статус, который уже не отнять, а вместе с ним возможность не считать каждый доллар в супермаркете, уверенно оплачивать учёбу Патриции в любом университете страны и, наконец, купить тот дом на Кейп-Коде с панорамными окнами, выходящими на Атлантику, где они проводили медовый месяц и о котором Элен с тоской вспоминала, бесконечно намекая ему что если бы они смогли позволить себе купить его, они были бы самым счастливым семейством восточного побережья.
   Перспектива выглядела заманчивой, но была одна проблема. Он устал. Очень устал. В свои 38 ему казалось что он чувствует себя на все пятьдесят. Работа стала для него всем. Она занимала все его мысли. И даже в отпуске, за рулем автомобиля, он беспрестанно думал о работе. Конкретно в данный момент ему не давал покоя меморандум о раскрытии информации для первичного публичного предложения для компании «ВердандЛайф Солюшенс» (VerdantLife Solutions), занимавшейся производством органических удобрений. Этот меморандум он составлял накануне отпуска уже поздним вечером и теперь ему казалось что младший юрист Аманда Райз не включила важный пункт в лицензионное соглашение. Тогда поздним вечером впопыхах он проглядел это и вспомнил об этом только сейчас. Это сильно нервировало его. Нужно в понедельник обязательно позвонить Аманде и сказать чтобы всё перепроверила.
   Чтобы как-то успокоиться и отвлечься от всех этих переживаний он поглядел в зеркало заднего вида на Патрицию. Но это не принесло ни капли успокоения. Он усмехнулся про себя. Собственная дочь всё больше представлялась ему каким-то непостижимым чудом-юдом, вырванным наверно откуда-то из джунглей Амазонки и по зловещему коварному замыслу подсунутым в их дом под видом ребёнка. Изначально темная шатенка, она полгода назад вдруг заявила что "её внутренний цвет — блонд" и перекрасилась в блондинку, причём одну переднюю прядь с левой стороны зачем-то еще и выкрасив в ярко-синий цвет. Глаза она, как арабы, обводила чёрной подводкой, но столь густо что смотрелась как фараонская жрица. В левом ухе носила серьгу в виде лилии из потемневшего серебра, а на шее — тяжёлую цепочку с "анкхом". На вопрос Джона "Что это за ерунда?", она снисходительным нравоучительным тоном сообщила что это невероятно могучий древний символ вечной жизни, а "ерунда", папочка, это то что у тебя на шее вместо галстука висит. Ногти на пальцах правой руки у неё были выкрашены в черный цвет. На его очередной вопрос почему ногти покрашены только на одной руке, всё тем же менторским тоном ему было дано пояснение "что симметрия — источник красоты, но асимметрия это источник мудрости и всей жизни".
   Сейчас, одетая в майку с надписью "Я выжила на Алгебре", уже заляпанную шоколадом, и какие-то нелепые красные шелковые шорты, которые по мнению Джона были ей велики и в которых она выглядела как воробей в панталонах, она сидела спиной к двери, вытянув ноги вдоль всего заднего сидения. В руках она держала свой очередной новый планшет и что-то листала на нём с такой скоростью, что, как казалось Джону, не то что прочитать ничего не успеешь, но и даже понять что ты собственно видишь. На её правом плече темнела полустёршаяся временная татуировка, жуткий паук в сложенных ладонях, которую она, видимо, наклеила ещё неделю назад и теперь ленилась оттереть. На левом запястье на красной веревочке у неё болтался квадратик прозрачного пакетика, в котором хранилась старая монетка 1932 года. Патриция нашла её у старого бостонского моста и считала великим "артефактом удачи".
   На всем заднем сидении она, по мнению Джона, как обычно устроила самый настоящий свинарник. Точно такой же как у себя в комнате. На сиденье лежал её цветной рюкзак с полуоторванной нашивкой "Защищайте детей и природу!", скомканные черные носки с белыми черепами и розовыми единорогами, вывернутая наизнанку ветровка, мятая фланелевая рубашка в клетку, спортивные штаны "Пума", беспроводные наушники с ободранными амбушюрами, три спутанных шнура зарядок, обертки от энергетических батончиков, пластиковые стаканчики, пакеты от чипсов и от органического печенья с маком, пакет с вишнями в шоколаде, весь перепачканный и вишнями и шоколадом, коробочка с торчащими салфетками, а также многочисленные комочки уже использованных салфеток, недопитая бутылка колы и такая же недопитая бутылка зеленого сладкого чая. И Джону казалось что если наклонится к заднему сидению и принюхаться то можно даже уловить сладковато-кислое амбре, которое он всегда чувствовал входя в комнату дочери и которое у него теперь прочно ассоциировалось с бардаком и девочками-подростками.
   А ведь через четыре года это "чудо-юдо", которое до сих пор теряет обувь в собственном доме, уже отправится в колледж. Джон с трудом мог себе представить как это странное создание с синей прядью на лбу, с черными глазами фараонской жрицы и со старой монеткой на запястьи будет самостоятельно жить, заботиться о себе, ходить на лекции, сдавать эссе и объясняться с профессорами, которые конечно же не станут терпеть все её выверты. Но тем не менее как-то будет. И они с Элен уже запланировали в следующем году посещение кампусов нескольких университетов, чтобы выбрать подходящий. Элен говорила про Браун, Тафтс и, на крайний случай, ЮКонн - Коннектикутский университет, а он сам больше склонялся к Боудойн, Амхерст и может даже Оберлин, полагая что это места, где его Патриция, возможно, не будет чувствовать себя "слишком чужой". Кроме того он уже встречался с Ройем Бакерсоном — их семейным финансовым консультантом из "Фиделити". И тот, щёлкая графиками на экране, пробубнил, что с учётом нынешних доходов Джона, агрессивное пополнение плана 529, специального сберегательного счёта для образования, и пересмотр портфеля активов конечно должны помочь в его ситуации. Но при этом Джон должен понимать что задача эта, мягко говоря, непростая. Сейчас 529-план уже накопил почти 70 тысяч долларов, но даже при оптимистичных прогнозах этого хватит разве что на год-полтора в частном вузе. "Хороший колледж сейчас — это 60–70 тысяч в год, Джон, — сказал Рой, — и это только обучение. Без общежития, еды, страховки и, скажем, терапии, если вдруг понадобится." "А также без учета всех её капризов и её вечных «жизненно необходимых» трат на какие-нибудь limited edition кроссовки, технику Apple или билеты на концерт", подумал Джон про себя. Но увидев уныние на лице Джона, Рой оптимистично пробубнил: "Цель в шестьдесят тысяч в год — амбициозная, Джон, но достижимая, если мы начнём прямо сейчас". Насколько конечно бубнеж Роя мог звучать оптимистично. Пока Джона не сделали партнером такие суммы для него это очень серьезный риск и эти цифры давили на него тихой, но постоянной паникой.
   Он усилием воли отвлек себя от этих размышлений и решил что надо строго велеть дочери навести порядок на заднем сидении. Обычно он старался не конфликтовать с Патрицией, ибо слишком часто, начав с ней спорить, он заканчивал тем что чувствовал себя дураком. Она умела этого добиться. И жена его порой укоряла что он слишком уж распустил дочь. Но только он открыл было рот, как Патриция звонко воскликнула:
 - Папа, интернет пропал!
 - И что?
 - Ну сделай что-нибудь ты же мужчина!
   Джон покосился на жену. Та уже смотрела на него и улыбалась. И Джона вдруг захлестнула волна нежной любви и к жене и к дочери и подумалось что вся его бесконечная работа это не зря, это всё ради них и он счастлив что может делать эту работу и как следствие делать счастливыми эту женщину и этого ребёнка. Повеселев, он с усмешкой глянул на дочь в зеркало, встретился с ней взглядом и сказал:
 - Обойдешься без интернета.
   Патриция зарычала и сообщила:
 - Долбаная поездка!
 - Пэт, следи за языком, - тут же недовольно отозвалась Элен.
   Джон усмехнулся и нажал на газ, разгоняя японский автомобиль по отличному шоссе I-95.
   
   2.
   
   Логичный маршрут до пункта их назначения, города Уилмингтон, Северная Каролина, пролегал по магистрали I-95 на юг мимо Нью-Йорка, сквозь душные пригороды Филадельфии, мимо Делавэра, в обход Вашингтона по кольцевой I-495, которую все зовут "Белтвэй" (Beltway) и дальше — через Ричмонд. Это была скучная, но удобная быстрая многополосная трасса. Джон ехал в правой полосе с основным потоком. Езда была до того скучной и монотонной, что его начало клонить в сон. Но на каком-то участке начались дорожные работы, три полосы слились в одну и образовался затор, где машины двигались со скоростью пешей прогулки. В салон через открытое окно потянуло запахом горячего асфальта и дизеля от гигантского катка, стоящего в отгороженной зоне. В зеркале заднего вида Джон видел, как большой чёрный пикап пытался проскочить по уже закрытой полосе, чтобы втиснуться в поток в самый последний момент. Кто-то позади него бибикнул от возмущения. Элен вздрогнула и недовольно вздохнула. Патриция же то и дело выглядывала между передними сидениями, с нетерпением ожидая увидеть, что затор рассосался. Выглядывая в очередной раз, она с раздражением простонала:
 - Господи, и зачем мы только потащились в этот сраный Уилмингтон!
 - Патриция Хаспер, вы сейчас по губам получите! - Холодно предупредила Элен и также холодно глянула на дочь через левое плечо.
   Патриция отвела глаза и отпрянула назад в глубину заднего ряда. Она не боялась и правда получить по губам, за всю её жизнь никто из родителей никогда не поднимал на неё руку, но всё же она опасалась всерьез сердить мать, зная что эта маленькая хрупкая женщина может стать очень суровой, если её довести, и может к примеру объявить какие-нибудь неприятные запреты на использование гаджетов, которые придется исполнять. Она глянула в зеркало и увидев что отец смотрит на неё, возвела глаза к небу, давая понять что "маман" иногда совершенно невозможна. Отец улыбнулся и она, почувствовав облегчение, улыбнулась в ответ. С отцом ей всегда было как-то проще, даже если он сердился на неё. И её снова сильно укололо чувство вины за его пальцы на левой руке.
   Это случилось в прошлую субботу. Она стояла возле дверного проёма своей комнаты, отец в коридоре и жаркий июльский воздух казалось трещал от статического электричества, вырабатываемого двумя рассерженными людьми. Суть конфликта состояла в следующем: отец оплатил ей дорогой интенсивный летний курс по математике в престижной академии, чтобы она могла подтянуть балл для поступления. А она прогуляла финальный тест, потому что в это время была с друзьями в центре Бостона. Летняя школа ей не казалась такой же важной и обязательной как основная и, сказать по правде, она просто перепутала дни, у неё вылетело это из головы. Но в любом случае она не видела в этом большой проблемы. Ну сдаст тест в другой день. Однако отцу позвонили из этой дурацкой школы и судя по всему наговорили мало лестного про его дочь. И теперь он стоял перед её комнатой и его лицо было того же цвета, что и его рыжие волосы — багрово-красным.
 - Семьсот долларов, Пэт! Семьсот долларов за курс, который должен был спасти твой средний балл! Я пашу в фирме до десяти вечера не для того, чтобы ты тусовалась на Куинси-маркет со своими подружками. У меня в голове не укладывается как можно было не явиться на финальный тест! Тебе настолько плевать на всё?! Ты не в состоянии понять что в колледж не принимают бездельников?
 - До колледжа еще четыре года. И вообще не пытайся сделать из меня второго юриста. Я хочу заниматься искусством, а не твоими долбаными уравнениями!
   Она увидела как у него на лбу с левой стороны вздулся узор синих жил. Этот узор всегда был заметен, но сейчас он проступил как синие провода. Его голос стал ледяным.
 - Ты будешь заниматься тем, что обеспечит тебе жизнь! - Отец сделал шаг вперед и оперся левой рукой о массивный косяк дубовой двери. Его длинные пальцы легли прямо в углубление проема. - Я не позволю тебе пустить всё под откос. Ты будешь зубрить математику, химию, биологию и всё что там ещё нужно для поступления в колледж. Я серьезно, Пэт. Или, клянусь богом, больше никаких тебе гулянок у залива и поездок на озеро.
 - Ты просто не понимаешь! Ты вообще ничего не понимаешь! - Выкрикнула она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.
 - Что я должен понимать? Или ты думаешь мне приятно выслушивать что с моей дочерью что-то не так. Мне позвонили из школы и спросили, что с тобой не так. Понимаешь? Ты не явилась на тест, но они не спрашивали не заболела ли ты, не случилось ли чего-то. Они сразу спросили что с тобой не так.
   В эту секунду раздался голос матери с первого этажа:
 - Джон! Рой Бакерсон звонит на мобильный, он говорит это срочно по поводу твоих акций!
   Отец отвернулся, бросив взгляд в сторону лестницы. Патриция отлично помнила как она тогда подумала про себя: "Проваливай к своему Рою! Деньги для тебя важнее меня!" И полагая разговор законченным, поворачиваясь в комнату, захлопнула дверь. И случилось страшное. Она услышала глухой, влажный звук удара, будто бы сломали морковь, а затем резкий глухой всхлип или стон отца. Её сердце вздрогнуло. Она поспешно распахнула дверь и увидела отца с искаженным от боли лицом, в его глазах даже блестели слезы, и как он тряс левой рукой, явно едва сдерживаясь чтобы не закричать.
   Это было ужасно. Она прищемила ему пальцы на левой руке. Кончики указательного и среднего пальца сначала побелели, а затем начали наливаться тёмно-багровым цветом, будто под ногти и кожу впрыснули чернила. Ей стало до того стыдно и страшно, что она едва не расплакалась. "Пап, пап, прости пожалуйста!" запричитала она, глядя на него округлившимися глазами. "Всё в порядке", — прошипел он ей тогда. - "Иди в свою комнату." И ушел сам.
   Чувствовала она тогда себя просто кошмарно. Какой-то подлой злобной бессердечной тварью, калечещей родных людей. И затем весь день бегала хвостиком за отцом и просила у него прощение и давала самые клятвенные обещания, клянясь Изидой и Иштар, что сдаст тест по математике. (Который, кстати, и сдала за три дня до отъезда и за что получила футболку с почетной надписью "Я выжила на алгебре!") Ей было нестерпимо важно чтобы он не просто её простил, а чтобы она снова увидела в его глазах ту привычную смесь смешливости и нежности, с которой он обычно смотрел на неё. И она увидела её, когда уже рассказывала ему с грустью про то что если он не простит её всем сердцем, то её карма будет безнадежно испорчена и в следующей жизни она будет навозным жуком или вообще тараканом. Отец наконец рассмеялся и заверил что прощает её всем сердцем, пусть она только оставит его в покое. Только после этого она почувствовала облегчение. Но теперь два его ногтя на левой руке отливали зловещей багрово-фиолетовой чернотой, как напоминание ей о том что она совершила. Мать сказала что пройдет пара месяцев прежде чем это исчезнет.
   Утомительная тягучка по одной единственной полосе продолжалась довольно долго.
 - Это что будет до самого Вашингтона? - Капризно спросила Патриция.
   Ей никто не ответил. Взрослые естественно тоже были не в восторге от происходящего.
 - А в Вашингтоне тоже вечные пробки! - Ещё более капризным тоном воскликнула Патриция, желая чтоб ей кто-нибудь что-нибудь ответил.
 - Ничего страшного, - спокойно сказала Элен.
 - У тебя всегда "ничего страшного"! А у меня уже вон сыпь на лбу от всей этой пыли, духоты и соляры.
 - Это у тебя от того что ты слишком много пьешь сладкой газировки. Я сколько раз тебе говорила, что если хочешь пить, пей минералку.
 - Ты у нас еще теперь и дерматолог?
   Мать ничего не ответила и стала смотреть в боковое окно.
 - И вообще, - Патриция ткнула пальцем в экран своего планшета, - там сейчас авария на мосту через Потомак, и «Вэйз» (Waze) предлагает объезд, который быстрее почти на полчаса.
   Джон оторвал взгляд от бампера ползущего впереди седана, глянул на карту встроенного навигатора на дисплее в "торпеде" «Тойоты» и повернулся к дочери.
 - Покажи.
   Она поднесла ему экран и Джон быстро оценил обстановку.
 - Не на полчаса, а на 23 минуты. И длинее на сорок километров. Этот "умный" объезд - это петля через десяток светофоров в незнакомых пригородах, где можно легко заблудиться. К тому же «Вэйз» часто гонит всех в одну узкую улочку, и там образуется новая пробка.
 - О, божечки ты мои! - Простонала Патриция и откинувшись на спинку сидения, захрустев пластиковым стаканчиком и пакетиком от чипсов, с пафосом произнесла: - Но всё равно ведь лучше хорошо ехать, чем плохо стоять! Дыша всеми этими выхлопами.
   Джон посмотрел на Элен.
 - Делайте как хотите.
 - Пап, слышишь, мы можем делать как хотим. Давай возвращаться в Бостон.
   Лицо Элен слегка заледенело. Джон повернулся и строго поглядел на дочь. Та сникла.
 - Мам, ну извини. Я пошутила. Я... тоже хочу увидеть дедушку и бабушку.
   Джон, понимая что дамы в любом случае ждут какого-то решения от него, решил покинуть на время I-95 и поехать по петле, которую предлагал «Вэйз». Даже если там всё сложится плохо, он уже увидел в навигаторе на экране внедорожника запасной вариант. Дорога 17. Она шла более-менее параллельно I-95, немного отворачивая к востоку, еще ближе к побережью. Она длинее и конечно не так удобна как "межштатка", но зато более спокойная и пустынная. И к тому же живописная, пролегая по нетронутым лесам Вирджинии.
 - Едем в объезд, - объявил он.
 - Ура-ааа! Пап, ты лучший! После Господа нашего Иисуса Христа разумеется.
   Патриция, которая увлекалась всякой шумерской и древнеегипетской мистикой, и считавшая христианство докучливой унылой лицемерной доктриной для манипуляции людьми, явно издевалась.
   И Джон снова покосился на жену. Он знал что Элен, как и он, была совсем не религиозной, но тем не менее выросла в семье католиков и к церкви относилась уважительно и обычно не выносила никаких шуточек ни про Библию, ни про Христа, ни даже про Папу Римского, про которого Патриция пару раз пыталась рассказывать анекдоты за семейным ужином и была за это резко осажена матерью. Но Элен промолчала и по её лицу нельзя было сказать что она сердится. Джон тоже не стал ничего говорить и вскоре с облегчением свернул на съезд, покидая I-95.
   
   3.
   
   Они остановились на заправочной станции «Шитц» (Sheetz). Патриция, накинув ветровку с надписью на спине "Я за то, чтоб в синем море не тонули корабли" и прихватив пакет с мусором, отправилась в туалет. Джон протянул карту через слот терминала на колонке, дождался щелчка и вставил заправочный пистолет в горловину бака. Автоматический счётчик обнулился, колонка загудела и топливо зашумело в шланге. Элен тоже вышла из машины и встала недалеко от мужа, глядя на уходящую вдаль дорогу. Запах бензина и горячего асфальта смешивался с ароматом жареной пищи, доносившимся из дверей «Шитц». Джон, удерживая вибрирующий "пистолет" с удовольствием рассматривал свою жену, пока она этого не замечала. Порывистый придорожный ветер играл с её темными прядями, бросая их ей на лицо, и она автоматически отводила их за ухо. Джон любовался этим её движением, находя его удивительно милым и трогательным. Элен всегда притягивала его как женщина. И те 16 лет, что прошли с момента их знакомства казалось никак не повлияли на силу этого притяжения. Джону с трудом верилось что его жене уже 35 и что она уже взрослая умудренная степенная дама, серьёзный уважаемый специалист, доктор Элен Хаспер, чьи доклады на ежегодном конгрессе Американской академии офтальмологии (AAO) заставляют пожилых светил из Массачусетской глазной и ушной больницы (MEEI) не просто внимательно слушать, а задавать вопросы после лекции, просить у неё копии слайдов и приглашать её на совместные исследования. Это не укладывалось у него в голове. Для него она была всё той же девчонкой в суперкороткой миниюбке и с милым личиком, раскрашенным как у индейского вождя, которую он впервые увидел в баре «У Молли» (Molly’s) рядом с кампусом Бостонского колледжа. И Джон всегда с улыбкой вспоминал как он в тот вечер даже дрался за неё со своим приятелем Майком Мортимером. Они оба порядком напились и кровь играла вовсю. Элен полезла их разнимать и умудрилась получить удар в ухо. И хотя сейчас с высоты прожитых лет всё это казалось невероятно глупым, Джон тем не менее до сих пор ощущал гордость за то что он тогда всё же победил в той потасовке и Элен до дома провожал именно он, а не Майк. Впрочем Майк все же явно набрался больше него и утром едва мог вспомнить причину драки и сокрушался только о том что ему придется идти на семинар по конституционному праву к профессору Фолкнеру с безобразно распухшей от кулаков Джона физиономией.
   Элен, стройная, гибкая, с большими чудесными зелеными глазами, всегда будоражила мужское начало Джона. А ещё эта её прелестная родинка на правой щеке! Джон всегда считал что тёмные аккуратные родинки на бархатных женских щечках это дико сексуально. Наверно поэтому его любимыми актрисами были Мэрлин Монро и Натали Портман.
   Элен повернулась к мужу и спросила:
 - Джон, почему ты позволяешь ей садиться тебе на голову?
   Джон, резко вырванный из своих приятных фривольных раздумий, растерялся.
 - Что? В каком смысле?
 - Да в любом смысле. Захотелось ей новый планшет — пожалуйста, захотелось пропустить школу из-за очередного "экзистенциального выгорания" — пожалуйста, захотелось на эти её дурацкие курсы по "оккультной символике" — пожалуйста, сидеть до двух часов ночи в Discord с подружками, когда у неё завтра экзамен по истории, — пожалуйста, татуировку на полноги — пожалуйста, не убирать в комнате, видите ли "это моё личное пространство", — пожалуйста, захотелось ехать в объезд, потому что "пахнет выхлопами", — пожалуйста. Только потому что "папа ты лучший, сразу после Исуса Христа"?! Господи, неужели ты не понимаешь что она манипулирует тобой? Манипулирует очень примитивно и по-детски.
   Джон помолчал и спросил:
 - Помнишь как ты получила в ухо, когда мы дрались с Майком из-за тебя?
   Элен, озадаченная столь резким поворотом, все же не выдержала и мило улыбнулась.
 - Ты угрожаешь мне?
 - Ни боже мой! - С фальшимым испугом воскликнул Джон.
 - Это, кстати, тогда ты меня ударил, а не Майк.
 - Что?! Не может быть!
 - Может, Джон, может. Но на следующий день ты был весь такой из себя джентльмен, с цветами, в костюме, такой страшно обходительный и вежливый, что я благородно позволила верить тебе что в ухо мне заехал Майк, а не ты своим кулачищем. У меня потом полночи в голове звенело.
   И увидев что Джон и вправду смутился, Элен звонко радостно рассмеялась. Появилась Патриция и с удивлением поглядев на сияющую, смеющуюся мать, ревниво поинтересовалась:
 - Ты чего тут заливаешься?
 - Твой лучший папа только что узнал как он хорош был в молодости, - весело пояснила Элен.
   Патриция ничего не поняла и поглядела на отца.
 - О чем вы?
   Джон вытащил пистолет, вернул его в колонку, завинтил крышку горловины и защелкнул лючок.
 - Я в магазин. Кому-то что-то взять?
 - Мне вишню в шоколаде, пару сникерсов, бутылку колы и мармеладные тянучки, - быстро и уверенно проговорила Патриция.
   Элен выразительно поглядела на мужа, словно чего-то ждала от него.
 - Это всё? - Уточнил он у дочери со странной интонацией.
   И она тут же без раздумий выдала:
 - Ещё возьми мне блок золотого "Мальборо", бутылку джина и пару тестов на беременность. А то меня что-то тошнит уже неделю.
   Джон ушел. Патриция поглядела на мать.
 - Что с ним?
 - Наверно переживает что его дочь в 14 лет курит "Мальборо", хлещет джин и уже кажется успела залететь, - сухо ответила Элен и вернулась на своё место в машину.
   Пока никто не видел Патриция театрально возвела очи горе, изображая гримасу усталого потрясения. Она считала себя остроумной девушкой, а мать напротив чересчур уж простовато-прямолинейной и как-то слишком уж по-стариковски серьезной.
   
   4.
   
   Как Джон и опасался, они все-таки заблудились. GPS вроде бы работал, но интернет то и дело пропадал, а иногда исчезало и само сотовое покрытие. Телефон Джона показывал то "No Service", то "SOS Only". Навигатор зависал, карта застывала, а затем дергалась и жёлтая иконка их автомобиля перескакивала с дороги в зеленые области лесов, а иногда и прямо в синие просторы Атлантики. Порой навигатор оживал и, развив бурную деятельность, предлагал развернуться то в одном направлении, то в противоположном или призывал свернуть в повороты, которых физически не существовало.
   Джон пытался довериться интуиции, соображая где восток и запад и внимательно читая дорожные указатели, чтобы выбраться снова на дорогу 17. Патриция принимала в этом самое активное участие. Она постоянно что-то там перезагружала у себя на планшете, яростно двигала пальцем по экрану, возмущалась, чертыхалась, не обращая внимания на замечания матери, и звонким еще совсем детским голосом советовала отцу где и куда ему свернуть и возбужденно объясняла ему в какой стороне побережье и дорога 17 и как правильно ориентироваться по Солнцу.
   Никто из них из-за того что они заплутали всерьез не переживал. Джон и Патриция вообще казалось просто развлекались, относясь ко всему что происходит как к забавному приключению, а Элен, задумчиво наблюдая за ними со стороны, вдруг снова начала размышлять о втором ребенке.
   Когда Патриции было 8-9 лет, Элен и Джон всерьез подумывали о том чтобы завести второго ребенка. Это казалось и разумным и желаемым. Первый ребенок уже достаточно вырос и мог бы уже в какой-то степени помогать присматривать за малышом. К тому же Грейс, старшая сестра Элен, у которой было уже трое детей, все уши им прожужжала о том как это неправильно иметь в семье только одного ребенка. По её словам этот ребенок непременно вырастет самовлюбленным нарциссом-эгоистом, будет очень ранимым и излишне рефлексирующим созданием и скорей всего будет несчастлив в личной жизни, ибо не научился с детства строить отношения с другими людьми. По мнению Джона, который был в семье единственным ребёнком, всё это было полной псевдонаучной ахинеей, которой себя развлекают некоторые "недалекие домохозяйки". Он был невысокого мнения об умственных способностях Грейс, которая практически никогда нигде не работала, выскочила в 20 лет замуж за сурового немногословного владельца небольшой сети строительных магазинов, который был старше её на 11 лет и с тех пор, по словам Джона, занималась только разведением тюльпанов у себя в саду, детей у себя в доме и своего мужа на чеки. Но Элен прислушивалась к словам сестры и защищала её от нападок Джона, в глубине души полагая что вырастить и воспитать трех детей, дать им образование и вывести их в люди это огромный титанический труд, сравнимый по напряжению и затратам с тем чтобы начать с нуля свою компанию и привести её к успеху. Впрочем иногда её посещала нехорошая черная мысль: а не завидовала ли Грейс ей? Не пыталась ли она утопить свою младшую сестру, успешную и независимую, в том же болоте материнства и быта, чтобы сравнять счёты? Ведь у Грейс не было ни карьеры, ни своего имени в профессиональном сообществе, ни коллег, которые бы её уважали, она была просто жена и мама, во всём полностью зависящая от своего мужа.
   Но всё же тогда они не решились. Джон буквально жил на своей работе, доказывая свою ценность для фирмы и даже в выходные он то и дело уезжал то в офис, то на какие-то встречи в городе. А сама Элен посещала нескончаемые курсы повышения квалификации и не вылезала из клиники. Второй ребенок несомненно поставил бы решительный жирный крест на её карьере и очень вероятно усложнил бы продвижение Джона. Ей пришлось бы отказаться от места в исследовательской группе по генной терапии пигментного ретинита — проекте, за которым следил весь офтальмологический мир. Эту позицию бы получил доктор Стивенс, её вечный конкурент, а она отстала бы на годы, которые уже вряд ли смогла бы наверстать. А для Джона это означало бы немедленный отказ от предложения возглавить отдел слияний и поглощений — проект, который требовал от него девяносто часов работы в неделю и постоянных разъездов в первый год. Его карьера замерла бы, партнёрство стало бы призрачной перспективой. Фирма просто выбрала бы кого-то другого — бездетного, голодного, готового жить в офисе. С нескочаемыми счетами за ипотеку, с планами на образование Патриции, с мечтами о новом доме это было неприемлемо. И они решили повременить.
   И глядя сейчас на дочь и мужа, Элен спрашивала себя: может время пришло. Ей 35, ему 38, через четыре года Патриция уедет в колледж и они останутся одни. Джона сделают партнером, она возможно получит предложение возглавить отделение в клинике и они вероятно переедут на Кейп-Код. Но для чего им будет нужен огромный дом с панорамным видом на Атлантику, если они будут только вдвоём? Не превратится ли их идеальная, выстраданная жизнь в красивую, просторную пустоту? Малыш стал бы благословением для них. Он стал бы смыслом этой пустоты, шумом, заполняющим тишину, будущим в доме, где всё уже достигнуто. Но они уже не молоды и если это их второй шанс, то он несомненно последний. Она врач и отлично знает всю неумолимую статистику. 35 лет — это рубеж, после которого шансы на успешную беременность начинают неумолимо снижаться, а риски — расти. Она мысленно представила генетические скрининги, возможный гестационный диабет, свою бесконечную усталость в 3 часа ночи с новорождённым на пороге своего сороколетия. Но она хотела второго ребёнка. С каждым годом всё сильней. И ей казалось что и Джон тоже. Последнее время она часто забрасывала удочки: то задержится у витрины с крошечными пинетками, то вскользь упомянет, как здорово Грейс справляется со своими сорванцами. Делала ему разные полушутливые, а иногда не очень, намёки, не спрашивая напрямую, и с волнением следила за его реакцией. И насколько она могла судить реакция была сугубо положительная, в его глазах вспыхивал тот же тёплый огонёк, что она чувствовала внутри себя. Так что она наконец решила спросить его об этом прямо и запланировала сделать это в доме родителей, где-нибудь на пляже, под шум прибоя, когда на ней будет её новый изумрудный купальник, который так выгодно подчеркивает её бёдра, а он со стаконом пино-коллады в руках, чтобы это всё не выглядело слишком серьезным, заранее рассчитанным разговором.
   Она увидела как Джон озабоченно посмотрел на свои часы на левой руке и улыбнулась про себя. Он всегда старался взглянуть на них лишний раз, хотя вокруг было полно телефонов и экранов с часами. И Элен забавляло как её муж, осознанно или нет, старается продемонстрировать свои дорогие часы. Это было так по-мальчишески. Хотя может ему просто приятно на них смотреть, подумала она. Это были хорошие достаточно престижные механические часы Longines из серии Master Collection Moonphase, стоимостью, как сообщила Элен одна из её подруг, 3500 долларов. У них был стальной корпус, темно-синий кожаный ремешок и сложный циферблат с указателем фаз Луны. Джон получил эти часы в подарок от фирмы четыре года назад, когда его сделали старшим юристом, и они несомненно были для него осязаемым доказательством того, что он — в игре. И может он глядит на них как на приятное воспоминание о признании своего статуса, сказала Элен себе. Но всё равно это забавно.
   Несмотря на всю интуицию Джона, а также все усилия его юной несдержанной на язык помощницы вернуться на дорогу 17 им не удалось. Всё закончилось тем что они оказались в каком-то крохотном городке под названием Стоун-Гэп (Stone Gap) и Джон, остановившись возле придорожного магазинчика, отправился узнавать про дорогу.
   В магазине за прилавком его встретил высокий мордатый парень с зубочисткой в зубах и в потрёпанной кепке с надписью "John Deere". На бэйджике на груди парня было написано: "Клинт Блэквуд". Джон инстинктивно оглядел стену за спиной парня, ожидая увидеть там на крюках многозарядную винтовку. Винтовки не было. Он вежливо спросил как выехать на дорогу 17.
   Парень оглядел его с явным удивлением, особенно долго задержав взгляд на рыжей шевелюре Джона. Вынув изо рта зубочистку, он махнул ею на прилавки и спросил:
 - Покупать что-нибудь будешь?
 - Да-а... Я возьму две бутылки холодного зелёного чая и соленые орешки.
   Клинт Блэквуд недовольно провел языком по деснам, видимо покупка не казалась ему значительной.
 - Так что насчет дороги?   
   Парень шумно шмыгнул носом и снова с каким-то будто бы неодобрение поглядел на рыжие волосы на голове Джона.
 - Лучше бы вам вернуться обратно, мистер.
 - Куда обратно? - Не понял Джон.
 - На север, к Вашингтону и там снова заехать на семнадцатую.
 - Это займет бог знает сколько времени. Мы плутаем тут с одиннадцати часов. Неужели дальше на юг нет выезда на дорогу? Мне нужно на юг к границе Северной Каролины.
   Клинт почесал небритую щеку и выпятил губу.
 - Выезд конечно есть. Но ехать до него не близко. И аккуратней вам тогда надо быть, никуда не съезжать с дороги. А то там места глухие. Тем более вы рыжий.
   Джону показалось что он ослышался.
 - Что, простите?...
 - Ну волосы у вас рыжие.
 - И что?
 - Говорят рыжие там пропадают.
   Джон внимательно уже без всякой приветливости поглядел на парня. Тот пожал плечами.
 - Но хотите ехать воля ваша. Сейчас вам надо миль двенадцать на юг прямо по этой дороге, - он указал на дорогу за окном. - Пока не упрётесь в заброшенную лесопилку — такой ветхий красный сарай, вы его не пропустите. Там будет развилка, вам налево на Грейс-Чёрч-роуд. Едете ещё миль десять, проедете мимо старой церкви, такая вся в плюще, и дальше еще будет кладбище. Проедете его и через милю-две будет мост через Брир-Крик, да. Мост старый, деревянный, но надежный. Проедете по мосту и сразу за ним развилка. Вам направо... или налево? не, точно направо. На грунтовку. И по ней уже, никуда не съезжая, едете миль 15 и попадете на 17, но только уже дальше, возле Пайн-Вью.
   Джон поблагодарил, оставил десятку без сдачи, забрал воду и орешки и вернулся в машину.
 - Ну что узнал дорогу? - Тут же пристала Патриция. 
   Джон как смог повторил про красные сараи, кладбища и мосты. Патриция, получив свежую информацию, углубилась в планшет, пытаясь всё перепроверить. Но интернет по-прежнему капризничал и она принялась изучать загруженные карты офф-лайн, желая найти озвученные ориентиры.
 - Всё в порядке? - Спросила Элен, которой показалось что Джон чем-то недоволен.
 - Да. - Он улыбнулся ей. - Просто мне сказали что рыжих здесь не любят.
 - Мы тебя любим, - с улыбкой заверила его жена.
 
   5.
   
   Джон уверенно доехал до красного сарая лесопилки и свернул налево на Грейс-Чёрч-роуд. Но дальше начались трудности. Миль через восемь они доехали до какого-то полуразрушенного амбара, всего затянутого зеленым полотном ползучих растений. Но узнать в этом хоть какое-то подобие церкви, по мнению Джона, было невозможно даже при очень сильном полете фантазии. За "амбаром" присутствовал некий заросший кустами пустырь, но Джон снова засомневался было ли это тем самым кладбищем, о котором говорил Клинт Блэквуд. Дальше еще хуже. После "кладбища" до обещанного моста через Брир-Крик вроде как должно было быть одна-две мили, однако им пришлось проехать почти шесть прежде чем они увидели мост. Он оказался не деревянным, а бетонным. "Наверное, отремонтировали", - подумал Джон и переехав мост, свернул направо. После этого через 15 миль они должны были вернуться на дорогу 17, но проехав уже и все 20 миль, никакого выезда на долгожданное шоссе они не обнаружили. Более того, по наблюдению Патриции, они отклонились к западу и ехали теперь куда-то вглубь материка.
   Джон понял что они снова заблудились. Но особенно не переживал из-за этого. В крайнем случае они проведут ночь в машине. Задний ряд сидений "Хайлендера" раскладывался и получалась вполне себе просторная лежанка где они втроем могли провести ночь: он и Элен по краям и Патриция в центре. Они уже ночевали так когда ездили на уикенд на озеро Шамплейн (Lake Champlain) в Вермонте, а однажды, возвращаясь из Нью-Гэмпшира, и вовсе застряли в пробке на I-89 и проспали таким же макаром прямо на парковке у заправки. Хотя конечно Пэт будет как всегда вертеться, ворочаться и возмущаться что не может вытянуть ноги, а отец храпит ей прямо в ухо. Но ничего, потерпит. Или скорее они с Элен потерпят.
 - Всё, гугл-карты окончательно сдохли! - Объявила Патриция и сумничала: - Думаю, переехав тот мост, мы пересекли горизонт событий и теперь мы в Черной дыре откуда ничему уже не вырваться.
   Но ни мать, ни отец никак не отреагировали на её замечание и она, поджав губы, опять уставилась в планшет.
   Грунтовая дорога, поначалу казавшаяся неплохой, после 25 миль сузилась, стала петлять между сосен, а её покрытие сменилось на ухабистую щебёнку. Выехав на очередную прогалину, они увидели внизу, в ложбине, одинокий дом. Старый, двухэтажный, деревянный, беленный известью дом, с большим крыльцом и с трубой, из которой шел дым. Дорога, по которой они ехали, вела прямо к нему, не оставляя другого выбора.
   Когда они остановились возле белого, местами облупившегося заборчика, было уже около пяти вечера. Предвечернее Солнце заливало всё вокруг мягким золотистым чуть розоватым светом, создавая созерцательное ощущение умиротворенности и покоя.
   Джон выключил двигатель и стало очень тихо — ни птиц, ни насекомых, ни даже ветра. Он отстегнул ремень безопасности. Патриция прильнула к окну, разглядывая дом.
 - Ого! Один в один как в "Техасской резне". Пап, если тебе там предложат что-нибудь съестное, не вздумай есть.
   Джон с удовольствием вышел из машины, разминая затёкшее тело. Элен тоже открыла дверь и вышла.
 - Сиди здесь, - сказала она дочери. - Если появится Кожаное Лицо, кричи.
   Элен закрыла дверь и пошла за мужем, который уже подходил к калитке в белом заборчике. Патриция торопливо вылезла из машины, хлопнула дверью и побежала за родителями. Оставаться одна в пустом безмолвном автомобиле она точно не собиралась.
   К крыльцу вела трехступенчатая лестница. По обе стороны от ступенек, прямо в землю, были вкопаны два гладких, отполированных камня, каждый размером с тыкву. На их поверхности кто-то вырезал ряды неких символов напоминающих руны. Джон и Элен не обратили на камни никакого внимания, но Пэт посмотрела на них с интересом.
   На крыльце стояли два плетёных кресла с выцветшими подушками в цветочек, столик из бамбука, покрытый толстым слоем пыли, а на нём чашка, до краёв наполненная тёмно-бордовой жидкостью, цветочные горшки с мимозами, розмарином и самшитом, подстриженным в идеальные, неестественно ровные шары, будто их формировали не ножницами, а волшебством. Еще почему-то на крыльце находилась здоровенная кедровая колода, настолько ровно срезанная, что казалась отполированной. На её торце лежала маленькая тряпичная кукла, сшитая из лоскутов. Воздух на крыльце был неподвижен и пах не просто цветами, а густой, сладковатой смесью мёда, сушёных трав и чего-то ещё, едва уловимого — холодного, как запах погреба.
   Джон и его спутницы замерли перед высокой белой дверью, на которой висела большая стилизованная серебристая подкова и рядом маленький молоточек на цепочке.
   Джон взял молоточек.
 - Пап, осторожней! - Зловещим голосом промолвила Патриция. - Видишь подкова рожками вниз, это чтобы не выпустить зло которое в доме. А те камни у лестницы, я видела такие в блоге про аппалачский фольклор, это маркеры границы где "Старый народ" выходит к людям. Так что возможно, постучав этим молотком, ты разбудишь древнее жуткое зло обитающее здесь со времен индейцев Кроатона и их страшного бога, который ел сердца!
   Рука Джона с молотком и правда на секунду застыла.
 - Пэт, угомонись, - попросила Элен чуть резче чем хотела.
   Джон решительно поднял руку с молоточком.
 - Может тогда лучше не стучать? - Прозвучал у них за спиной насмешливый, скрипучий голос. Семейство Хасперов синхронно вздрогнуло и резко повернулось на голос. Внизу перед лестницей стояла старуха. Они не слышали ни шагов по гравию, ни скрипа калитки. Старуха словно материализовалась из воздуха.
   Она была невысокой худой, одетая в цветастое платье, сшитое, казалось, из лоскутов ситца и сатина разных эпох. Поверх — соломенная шляпа с обломанными полями, из-под которой неряшливо во все стороны торчали рыжевато-пепельные пряди, местами спутанные в мелкие, тугие колтуны. На соломе её шляпы ползало два ярких полосатых шмеля.
   В первые секунды Джону показалось что старухе лет девяносто, а то и все сто. Её кожа на лице и руках была испещрена коричневыми пятнами и изрезана не просто морщинами, а глубокими трещинами, как высохшая глиняная почва. И ещё ему почудилось что её тень на земле как будто дрожит и извивается. Но пока старуха медленно, не ступая, а словно скользя по ступенькам, поднималась на крыльцо, она словно молодела. Морщины разглаживались, сутулые костлявые плечи распрямлялись, тело наливалось плотностью и упругостью. И на крыльце перед ними уже стояла бодрая, крепенькая пожилая женщина лет пятидесяти с небольшим, с румянцем на скулах. На лице на смуглой коже у неё имелось несколько крупных родинок. Её глаза — тёмно-карие, почти чёрные — странно блестели и даже сверкали, словно в их глубине плавали крошечные частицы слюды, отражая свет под неестественными углами. Пальцы её длинных, узких рук были украшены множеством простых, но странных колец: из сплющенной меди, из чёрного дерева, одно — и вовсе из скрученной рыбьей кости.
   Джон вздохнул про себя и посетовал на свои 38 лет, видимо сидеть целый день за рулем и пялиться на дорогу дается ему уже не так легко как в молодости. Он настолько вымотался, что всякая ерунда мерещится. Он вернул молоточек на место и официально произнес:
 - Простите, мэм, нас за вторжение. 
   Старуха с неприличным, почти голодным интересом разглядывала своих гостей. Её взгляд скользнул по лицу Джона, задержался на его рыжих волосах, перешёл на Элен, оценивающе окинул Патрицию, и снова вернулся к Джону. Она снова и снова оглядывала его лицо и волосы словно любовалась.
 - Вторжение? — переспросила она, и её голос теперь звучал мелодично и звучно, но с лёгкой хрипотцой, как у заядлой курильщицы. - Ну что вы, мистер, никакого вторжения. Мы всегда рады гостям. Особенно таким... ярким. - Её взгляд снова метнулся к волосам Джона.
   Она шагнула вперед и вдруг взяла Элен за руки, пристально вглядываясь в её глаза. Длинные сухие пальцы старухи Элен ощутила холодными и шершавыми, будто сделанными из деревянной замороженной коры.
 - Ты боишься пустых домов, милая. Но это не страшно, не страшно. Тем более твоё сердце бьется за двоих.
   Озадаченная Элен не нашлась что ответить. А старуха уже приблизилась к Патриции и погладила её по голове.
 - Это не твой цвет, дитя, не твой. Твой темный, лесной. 
   Она потрогала сережку в виде лилии, кулончик-анкх на цепочке и скользнула пальцами по красной веревочке с монеткой.
 - Талисман на удачу. Хорошая мысль, но веревочка нужна другая, потолще, из конского волоса. 
   Патриция, смущенная и отчасти напуганная тем, что незнакомка так точно угадала сакральный смысл её монетки, сделала шаг назад, отодвигаясь за свою мать. Старуха тут же оставила её в покое и вернулась к Джону. Она беззастенчиво протянула обе руки к его голове и принялась трогать и поглаживать его волосы.
 - Большой огонь в тебе, мистер, - с удовольствием проговорила она. - Много огня. Много.
   Джон, с внутренней дрожью, которую списал на брезгливость, отодвинулся. И подумал с усмешкой что все эти деревенские старики и старухи живущие на отшибе всегда слегка чокнутые. Кашлянув, он начал всё с тем же вежливым официозом:
 - Дело в том что мы...
 - Заблудились?
 - Да, мэм.
   Она улыбнулась, обнажив ровные, удивительно белые для её возраста зубы. Но в уголках губ Джон заметил застывшие мельчайшие белые крошки — похожие то ли на сахарную пудру, то ли на высохшую глину.
 - Не-еет, вы как раз там где нужно. В правильном месте. Я укажу вам путь, не волнуйтесь. А пока проходите, проходите в дом.
 - Нет, мэм, что вы?! Мы не хотим вас обременять своим присутствием. Понимаете мы сбились с дороги и сотового покрытия здесь нет. А нам нужно на шоссе номер 17. Мне один парнишка в Стоун-Гэп объяснял как выехать, да видимо я что-то напутал. И вместо шоссе 17 мы приехали к вам.
 - Я покажу путь, покажу. Всё расскажу. А пока прошу в дом.
 - Э-э... мэм...
 - Ну что ты "размэмкался". Меня зовут Вересса Сайдинг, матушка Вересса. А тебя?
   Джон вздохнул, словно покоряясь неизбежному.
 - Джон. Джон Хаспер. Это моя жена Элен и дочь Патриция.
 - Ну вот и славно, вот и славно. Всё расскажу тебе, Джон Хаспер, про твою дорогу, всё расскажу. Но не могу же я таких милых людей не угостить цветочным чаем и славным вишневым пирогом. Мои пироги знамениты по всему Хайленд-Каунти. И даже из соседнего Огаста-Каунти за ними приезжают. Ягоды-то с моих деревьев, особенные, сросшиеся, как близнецы. Двойная сладость, двойная удача. Проходите в дом.
   Она проскользнула между Джоном и Элен, обдав их запахом мёда, сладкой, тяжёлой пыльцы и тёплого воска и открыла дверь. Джон глянул на жену и та в ответ чуть пожала плечами. Но её рука непроизвольно потянулась взяться за основание шеи — старый нервный жест, который Джон не видел у неё уже очень давно.
 
   6.
   
   Внутри дома пахло душным пыльным теплом, нагретой древесиной, запахом старой печки, сушёных яблок и всё тем же запахом меда и сладковатой пыльцы что и от самой старухи. Ничего такого ужасного, как им всем троим возможно подспудно предчувствовалось, ну или по крайней мере впечатлительной Патриции, в доме не было. Но всё же какие-то странности наличествовали.
   Во-первых часы. В коридорах и в огромной гостиной имелись старинные напольные с маятниками и настенные в позолоченных рамах часы. Но все они стояли. И все показывали разное время. Судя по всему их здесь использовали как некие винтажные украшения, а не в качестве полезного инструмента. Видимо время в этом доме никого особенно не интересовало.
   Во-вторых в доме по углам на полу во множестве присутствовали вроде как арт-инсталляции из перекрученных коряг и корней. Одни побелевшие как вываренные кости, другие наоборот — темные, как мореный дуб. За арт-инсталляции их приняла Элен, которая и сама любила подобные вещи, натуральные и хаотичные, напоминавшие о том хаосе из которого рождается вся Природа. А любопытная Патриция даже трогала их пальцами и выяснила что они холодные, гладкие и вообще как будто каменные. Джон, вслед за дочерью, тоже провёл пальцем по плавным изгибам и подивился, почувствовав гладкость и твердость мрамора.
   В-третьих, в гостиной они увидели и три деревянных колоды, не такие большие как на крыльце, но точно также ровно спиленных и как будто отполированных. Кажется их использовали как своеобразные табуреты.
   В-четвёртых — подушечки с иглами. На стенах висели яркие шитые подушечки, набитые чем-то шуршащим, а из них торчали иглы или скорее булавки, тонкие, изогнутые, некоторые скрученные, с чёрными ручками в виде птичьих клювов. Подушечки, если приблизиться, издавали травяные ароматы. Патриция сунула нос к одной из них и шепотом сообщила матери что пахнет лавандой, полынью и чем-то горьким как в аптеке. Элен молча взяла её за руку, пытаясь удержать подле себя, чтобы она не совала свой нос куда не следует. И это даже не фигурально выражаясь. 
   В-пятых, на стенах висели непонятные плоские чернильно чёрные пластины, будто куски слюды или обсидиана. В их чернильной зеркальной поверхности всё отражалось словно бы сильно уменьшенным, необычайно чётким, но с едва заметным искажением: лица выглядели чуть уже, глаза — чуть дальше друг от друга, а движения были словно на долю секунды запаздывающими. Это производило странное впечатление. Никто из Хасперов так и не понял что это, но Элен решила что это тоже своеобразные украшения.
   Также повсюду висели и обычные зеркала, но покрытые толстым слоем пыли, что делало отражения в них мутным и неясным. В большом количестве присутствовали деревянные вазы с различными цветами и Джон снова заметил шмелей, может это были те же самые — со шляпы старухи, которую она уже сняла и повесила на гвоздь. Их поведение ему показалось необычным. Они сидели совершенно неподвижно на полках, на листьях растений, словно живые броши. Их крылья не трепетали. А когда один из них всё же снялся с места и полетел, его полёт был прямолинейным и бесшумным. Джон конечно ни в коем случае не считал себя специалистом по насекомым, но это показалось ему неестественным.
   Старуха беспрестанно говорила о том как она сейчас напоит своих гостей чудесным цветочным чаем и угостит сказочным вишневым пирогом, а потом всё-всё расскажет про дорогу, всё-всё. Пока хозяйка дома отвернулась, Джон встретился взглядом с женой, улыбнулся, сделал большие глаза и чуть покачал головой. Элен улыбнулась в ответ. Хотя ей было немножко не по себе и странная "матушка Вересса" слегка действовала ей на нервы, никакой угрозы себе или родным она не чувствовала. А Патриция и вовсе всё больше пленялась атмосферой необычного дома и уже без спросу трогала разные предметы, сгорая от желания сфотографировать их на смартфон. Но делать это без спроса она не решалась, а попросить разрешения стеснялась.
 - Миссис Сайдинг, у вас есть проводной телефон? - Громко с нажимом спросил Джон, которому надоело слушать её бубнёж об угощении и том как она всё-всё ему расскажет когда придет время. Он желал привести её в чувство и вернуть в реальность.
 - Телефон?... Есть, - она махнула рукой себе за спину.
 - Тогда я может...
 - Только он не работает.
   Лицо Джона вытянулось. И он услышал как тихо прыснула Патриция. Элен, сделав дочери большие глаза, поспешно сказала:
 - Я не вижу у вас ни одной лампы, миссис Сайдинг. Как же вы ходите по дому когда стемнеет?   
   Пожилая женщина воззрилась на неё словно бы с удивлением.
 - Какой странный вопрос, милочка. Все божьи дети способны видеть в темноте. Это у них от сотворения мира. Уж такая-то как ты должна знать.
   Теперь уже вытянулось лицо у Элен. Она увидела как её муж улыбается за спиной старухи. Ну конечно, ей доктору-офтальмологу какая-то безграмотная старушенция со спутанными в колтуны волосами рассказывает о том на что способно человеческое зрение. "И что, интересно, должно значить это её 'уж такая-то как ты'?"
   Хозяйка дома начала звать их в столовую, где им предстояло отведать обещанные цветочный чай и вишневый пирог. Джон опять начал отнекиваться, что де-они не хотят доставлять хлопоты, и что пока всё будет готово уже стемнеет, что им надо ехать и вообще. Но старуха решительно отмела все его возражения и заявила: "Всё уже готово, Джон Хаспер. Всё учтено и расставлено по местам". И действительно, когда они вошли в столовую, то увидели, что на большом овальном столе всё было накрыто с пугающей, театральной точностью. Три чашки на блюдцах с дымящимся тёмным напитком и три тарелки с внушительными кусками пирога ждали участников трапезы. Джон на секунду оторопел и почувствовал себя так, как, наверно, чувствовала Алиса, пришедшая к столу Безумного Шляпника. Он посмотрел на жену и понял что она тоже примерно где-то рядом с Алисой. И только Патриция, казалась, ничуть не удивилась и первая села за стол. Она всегда обожала вишню в любом виде и увидев сочный ломоть вишневого пирога у неё потекли слюнки. Мать и отец последовали её примеру. Хозяйка дома села во главе стола, с улыбкой глядя на остальных. В этот момент Джон отчетливо понял что с её лицом что-то не так. Он собственно даже не понял что именно, но поспешно отвел взгляд, как будто увидел что-то неприлично интимное и явно не предназначенное для чужих глаз. Чтобы отвлечься он поглядел на дочь. Та уже чайной ложечкой растерзала пирог и отправляла кусок в рот. Джон усмехнулся про себя, припомнив "Пап, только не вздумай там есть что-нибудь."
   Не решаясь снова посмотреть на хозяйку дома, он, глядя в стол перед собой, сказал:
 - Так всё-таки как насчет дороги, миссис Сайдинг. Нам нужно вернуться к мосту или может даже к церкви? Я наверно пропустил там поворот?
   Он ожидал что упрямая старуха опять начнет темнить и юлить, но та, с каким-то затаенным удовольствием наблюдая как юная Хаспер уплетает пирог, неожиданно ответила довольно адекватно и строго по делу.
 - Нет-нет, Джон, это совершенно излишне. Вы напрасно проедете 30 миль и потеряете пару часов. Тот паренек из Стоун-Гэп просто не знал что старый деревянный мост через Брир-Крик снесли еще той осенью и остался только новый, который южнее. Эти парни из Стоун-Гэп как ленивые голубцы, из своей тарелки и носа не кажут, они редко выезжают дальше бара на Дубовой улице. Сейчас вам гораздо разумнее двигаться дальше на юг. Прямо мимо моего дома и на юг. Там есть просёлочная дорога через в лес. Первые две-три мили будет не очень — грунтовка, местами колея, но затем начинается хорошая, укатанная гравийка шириной в две телеги, как раньше говорили. А ещё через пять-шесть миль — асфальт, новый, положили в этом году. Никаких развилок нет, езжайте всегда только прямо. Как начнётся асфальт, то ещё миль двадцать, и вы увидите каменный межевой знак эпохи Гражданской войны. На нём даже видны выбоины от картечи, если знать, куда смотреть. А за ним, ровно через милю, — прямой выезд на дорогу 17. Вы не ошибётесь, даже если уже стемнеет.
   Джон, приятно удивленный, с благодарностью поглядел на пожилую женщину. Он уже и забыл что ему померещилось что с её лицом  что-то не так.
 - Большое спасибо, миссис Сайдинг. Вы просто нас выручили.
   Старуха удовлетворенно покачала головой, принимая его благодарность. Она снова смотрела на Патрицию и на её лице отразилось умиление, словно бы она была несказанно счастлива, что ребенок кушает с таким аппетитом. Сам Джон к пирогу не притронулся и только из вежливости сделал несколько глотков цветочного чая, который показался ему слишком сладким, почти приторным с ярким вкусом липы и чего-то терпкого, почти смолистого, будто в чашку капнули живицы с сосны. Напиток оставил на языке ощущение лёгкого онемения. Джон поглядел на жену. Та съела лишь пару ложечек пирога, видимо тоже из вежливости и слегка пригубила чай, от которого явно была не в восторге. Зато Патриция полностью доела свой кусок и выпила всю чашку чая.
   Джон решил что настала удобная минута откланяться. Он, заранее изобразив извинительную улыбку и уже соорудив в голове нужную фразу, повернулся к хозяйке. Но глянув на неё, он замер с застрявшими в горле словами. Он понял что было не так с её лицом. Когда она впервые встала перед ним на крыльце, он ясно увидел её родинки и хорошо запомнил что на правой щеке их было три, а на левой две. А сейчас, глядя на неё за столом, он отчетливо видел что всё ровно наоборот, на левой три, а на правой две и расположение их точно такое же как и было, но только щеки другие. Джон до того оцепенел, что забыл что хотел сказать. Элен, заметив выражение его лица, поспешила вмешаться:
 - Мы очень вам благодарны, миссис Сайдинг. Ваш чай просто восхитителен. Но к сожалению нам уже пора. У нас заказан отель в Ричмонде, не хотелось бы сильно задерживаться. И тем более не хотелось бы докучать вам.
 - Но вы же едва притронулись к пирогу. Неужели он столь дурён?
 - Ну что вы, миссис Сайдинг, пирог замечательный. Просто мы с Джоном уже ограничиваем себя в сладком. Знаете, сахар в нашем возрасте это уже больше во вред, чем на пользу.
 - В вашем возрасте? - Усмехнулась старуха. Но всё-таки согласилась их отпустить.
   Когда все шли по коридору, Джон шел последним. Перед ним шла хозяйка дома. Он вдруг увидел что в её пепельных с рыжеватыми отливами волосах сидят три шмеля. Пару секунд от таращился на них, затем резко отвел глаза, почему-то ощутив отвращение словно это были не шмели, а вши. При этом он случайно бросил взгляд на стену на одну из тех чёрных пластин. И увидел в её чернильной глубине отражение идущей перед ним хозяйки дома. И похолодел. Её голова в отражении исказилась в вытянутый узкий череп с заостренными ушами и с невероятно пышной, не существующей в реальности шевелюрой, из которой торчали маленькие рожки. Обалдевший Джон едва не налетел на одну из коряг из арт-инсталляций. Он понимал что ему конечно просто почудилось, но все же впечатление было невероятно реальным. На крыльце еще раз все прощались. Джон, уже слегка взвинченный, заметил что с колоды исчезла кукла, а с бамбукового столика чашка с тёмно-красной жижей. Хотя старуха ни разу никуда не отлучалась от гостей и не исчезала из поля их зрения ни на секунду. Джон подумал о столовой где словно бы заранее кто-то подготовил приборы для трех человек. Получалось что в доме был ещё кто-то помимо хозяйки. Это конечно не преступление, но все же неприятно что она даже не упомянула о том что она не одна в доме. Когда он прощался с "Матушкой Верессой" он увидел что родинки снова вернулись на свои места, три на правой щеке, две на левой. Это принесло хоть какое-то успокоение в его растревоженную душу.
 - Езжайте прямо туда, - старуха махнула рукой на просеку в лесу.
   Они наконец спустились с крыльца и пошли к машине. Джон шел последним и, не выдержав, оглянулся. Миссис Сайдинг тоже спустилась с крыльца и уже стояла на земле. И Джону снова почудилось что она выглядит как столетняя старуха. Он встретился с ней взглядом, но уже не в силах изобразить на лице ничего вежливого, отвернулся.
   
   7.
   
   В машине, включив двигатель, Джон долго сидел, вцепившись в руль и сумрачно глядя на лес туда где зияла просека дороги на юг. "По словам старой ведьмы", промелькнуло у него в голове.
 - Что с тобой? - Спросила Элен, ставя телефон на зарядку.
 - Может нам лучше вернуться? - Неожиданно предложил он.
   Жена и дочь с удивлением уставились на него.
 - Куда вернуться? - В голосе Элен скользнуло недовольство. - В Бостон?
 - Нет-нет. В Стоун-Гэп. По той же дороге что мы сюда приехали.
   Патриция высунулась между родителями.
 - Зачем это?
 - Ну...
 - Что мы там будем делать?
 - Ничего не будем. Мы поедем дальше на север к Вашингтону и вернемся на шоссе 17 там же где выезжали на него.
   Патриция захлопала длинными накрашенными ресницами.
 - Ты чего, пап?! Тебе же сказали что тут есть прямая дорога на юг. Никаких развилок и меньше через 30 миль выезд на семнадцатую. Мы уже через час будем там.
   Джон пожал широкими плечами.
 - Ну-у, миссис Сайдинг могла что-нибудь перепутать по старости лет. К тому же тот парень в магазине в Стоун-Гэп, который объяснял мне дорогу, настаивал именно на том чтобы мы вернулись на север к Вашингтону и оттуда уже заезжали на 17. Потому что вроде как местная дорога на юг... не очень хорошая.
   Жена и дочь с молчаливым удивлением разглядывали его.
 - Что за бред! - Фыркнула бесцеремонная Патриция, откидываясь обратно на заднее сидение.
 - Джон, ну тогда и надо было возвращаться сразу, а не ехать сюда и не сидеть в доме этой женщины, - мягко, но с ноткой укоризны произнесла Элен. - А так мы потеряли кучу времени. И почему ты думаешь что она что-то напутала? Она отнюдь не выглядела не в своём уме. Мыслит предельно ясно.
 - Папа боится, - уверенно сообщила с заднего сидения Патриция и Джон усмехнулся про себя, дивясь тому как точно порой дочь была способна угадывать его эмоции.
   Элен обернулась к дочери.
 - Чего боится? 
 - Того что миссис Сайдинг ведьма и хочет оставить его себе.
   В машине повисло молчание. Теперь уже хлопала ресницами Элен.
 - Что?!
 - Ну ты же видела как она любовалась отцом и гладила его волосы. Вот отец и боится что она влюбилась в него и хочет навечно оставить его у себя в колдовском плену. И он думает что про дорогу она конечно всё наврала, чтобы завести нас в самую чащу, откуда нам уже не выбраться.
   Элен с улыбкой посмотрела на Джона.
 - У твоей дочери определённо богатая фантазия.
 - Определённо, - согласился Джон, тоже заставив себя улыбнуться.
   Патриция, весьма собой довольная, уверенно продолжила:
 - Ну а вкупе с тем что ему наболтал этот болван из Стоун-Гэп...
 - Пэт, не называй, пожалуйста, так людей, - привычно перебила её Элен. - Ты даже не знаешь этого человека.
   Но смотрела она только на мужа. И Джон, чуть смутившись под её пристальным взглядом, проговорил:
 - Но тебе разве не показалось что она... несколько странная?
   В проеме кресел снова моментально возникла Патриция.
 - О, господи, пап, кто из нас специалист по сверхъестественному?! Что в ней странного? То что у неё шмели на голове, глупые коряги по всему дому, "пограничные" камни у крыльца, обсидиан на стене и подкова рогами вниз на двери?! И этого по твоему достаточно чтобы уже объявлять человека ведьмой?
 - Ну-у..., - протянул Джон, чувствуя почему-то облегчение, что, по крайней мере, шмели ему не привиделись.
 - Пап, запомни, у истинной ведьмы должно быть следующее: во-первых, фамильяр, животный-слуга, чёрный кот, сова, ворон или хотя бы жаба или крыса; во-вторых, у неё обязательно должна быть на теле "дьявольская печать", какое-то здоровенное мерзкое родимое пятно, бородавка или другое уродство и так чтобы эта печать всегда была всем видна, чтобы благочестивые люди всегда знали с кем имеют дело; в-третьих, ведьма может снимать свой головной убор только в присутствии своих; в-четвертых, в доме ведьмы не может быть ни часов, ни зеркал, первые отмеряют её время до Божьего суда, вторые отражают её истинную сущность, которую она не выносит; в-пятых, ведьма не может прикасаться к серебру, а у миссис Сайдинг серебряная подкова на двери и к тому же она трогала мою сережку-лилию; в-шестых, ведьмы не выносят запаха полыни, а половина саше на стенах миссис Сайдинг пахнет именно полынью. Достаточно?
 - Вполне.
 - Точно? А то может у тебя еще какие-то разумные сомнения остались?
 - Точно. - Уверенно подтвердил Джон, стараясь не думать, что часы-то не ходят, в пыльных зеркалах ни черта не видно, кто-то, может быть "фамильяр", накрыл на стол и забрал куклу с колоды, а в роли "дьявольской печати" могли выступать перемещающиеся родинки. "К серебру-то ведь и правда прикасалась", мелькнула успокоительная мысль и это насмешило его. Детский сад какой-то! - Хорошо, едем на юг.
 - Слава богу!
   Патриция победно откинулась на сидение и, глянув на мать, поинтересовалась с лукавой улыбкой.
 - Мам, а мы разве бронировали отель в Ричмонде?
 - Нет.
 - То есть получается ты коварная врунья? И не моргнув глазом обманула пожилую даму.
 - Получается.
   Патриция театрально всплеснула руками
 - И эти люди запрещают мне пить, курить, употреблять наркотики и вести беспорядочную половую жизнь. О, Великая Изида, Владычица песков и скорпионов, какое двуличие!
 - Патриция Хаспер, угомонитесь, - строго посоветовала Элен, но улыбаясь.
   Джон, увидев что миссис Сайдинг всё ещё стоит у крыльца и вроде как пристально наблюдает за ними, решительно включил передачу и поехал вперед, на юг, туда где начиналась лесная дорога. На какой-то миг ему вдруг как будто бы вспомнилось что когда они только подъехали к дому миссис Сайдинг, в той стене леса дальше на юг не было никакой просеки и дороги. Не было. Это был конечно вздор. Полная чушь. Он просто не обратил внимания или не заметил из-за бликов заходящего Солнца на стекле, когда они подъезжали. И он выкинул это из головы.
   
   8.
   
   Дорога через лес действительно была не очень. "Хоть в этом не обманула старая ...", неприязненно подумал Джон, но не решился произнести "ведьма" даже мысленно и закончил: "карга". Хвойный лес нависал слева и справа, иногда полностью закрывая полоску неба. Быстро темнело. Свет фар выхватывал из мрака корявые корни, переползавшие через колею, и блестящие, как чёрный шёлк, лужи, в которых отражались косматые лапы елей. Дорога петляла, то ныряя в овраги, где с обеих сторон стеной стоял папоротник, то взбираясь на каменистые гребни, с которых на мгновение открывался вид на бесконечное, поглощённое тьмой море вершин.
   Но, несмотря на ухабы и глубокие колеи, "Хайлендер" уверенно держал дорогу. Электроника уже давно сама перебросила часть крутящего момента на заднюю ось, и все четыре колеса надёжно цеплялись за скользкий грунт. Джон мысленно похвалил себя за выбор автомобиля: для их семейных нужд настоящий внедорожник с рамной конструкцией был бы излишен, а вот этот городской кроссовер с его умной электроникой и подключаемым полным приводом был сейчас как никогда кстати.
   Машину раскачивало и беззаботная Патриция Хаспер каталась по всему заднему сидению вместе со всем своим "свинарником".
 - Пэт, сядь и пристегнись, - строго велел Джон. Он был не в духе и звучал почти сердито. Плохой лесной дороги им обещали на 2-3 мили, а они проехали уже все семь. Он уже больше не думал про ведьм, колдовство и прочую ерунду, но он всё больше укреплялся в мысли, что старая перечница как пить дать что-то напутала и отправила их в какие-то дикие дебри, откуда им, поди, не выбраться до следующего утра.
   Патриция удивленно поглядела на отца, но предпочла послушно выполнить то что он хотел. Она заняла место у правой задней двери и, защелкнув ремень безопасности, стала смотреть в окно на темнеющий лес.
   Джон глянул на жену. Элен, уперевшись левой рукой в приборную панель, а правой схватившись за ручку над дверью, сосредоточенно смотрела вперед на дорогу. Он посмотрел на телефон и навигатор. Сотовый сигнал по-прежнему отсутствовал, навигатор изображал их машину в бескрайней зелени вирджинских лесов вдали от всех дорог и городов. Джон нахмурился и пожевал губами. Но вскоре деревья расступились, над головой засияли первые вечерние звезды, машина пошла ровно по широкой гравийной дороге. У Джона отлегло от сердца. Видимо началась та самая укатанная гравийка "шириной в две телеги".
   А еще минут через 20 "Хайлендер" выехал на твердый, судя по мягкому гулу покрышек и по тому, как исчезла мелкая дрожь в руле, и правда новый асфальт и уверенно и практически бесшумно помчался вперед. Фары наконец-то били далеко по прямой, высвечивая по обочинам всё те же бесконечные сосны, но уже не вплотную, а отступившие в почтительные, упорядоченные ряды.
   Джон повеселел. Он решил что всё отлично. Старая перечница слегка напутала с расстояниями, но в целом не подвела. Они на какой-то уже вполне современной дороге и скоро несомненно окажутся на шоссе 17. Джону стало даже отчасти стыдно за все свои недобрые мысли в адрес миссис Сайдинг. "Милая, одинокая старушка, накормила, помогла, а мы тут про ведьм." И вспомнив все эти свои суеверные тревоги не пойми о чем, он уж и совсем сконфузился. "Жертва телевидения", неодобрительно подумал он о себе. Понасмотришься всей этой мистической чуши в Нетфликсе, потом тебе мерещится бог знает что. Он вздохнул про себя и снова вернулся мыслями к меморандуму для IPO «ВердандЛайф Солюшенс».
   Понедельник послезавтра, он уже будет в доме родителей Элен. Надо обязательно поставить будильник, наказал он себе, чтобы позвонить Аманде — тому самому младшему юристу из его группы, что вечно путает нумерацию приложений, — прямо с утра. Это важно. Его работа должна быть безупречной. Он не вправе допускать никаких промахов. Только так его кандидатуру всерьёз будут рассматривать на партнёрство. Это был его год "H1" — год высокой видимости, когда юриста, серьезно рассматриваемого как будущего партнёра, специально выводили на передний план, давая ему самые важные, сложные и заметные проекты, вроде IPO крупного клиента или громкого слияния, пристально следя за его успехами и под микроскопом разглядывая любые ошибки. "Не время для ошибок, Джон", — так сказал ему на прошлой неделе старший партнёр Ричард Клейборн, фамильярно похлопав по плечу. — "Весь офис смотрит на тебя". Промахнуться сейчас значило вылететь из "пула" лет на пять, если не навсегда. И даже сейчас, в окружении родных людей, за рулем своего автомобиля, за много-много миль от офиса в Бостоне он отчетливо почувствовал точно такое же неприятное напряжение, что и когда мистер Клейборн цепко вглядывался в его лицо. "Надо не забыть позвонить Аманде", в сотый раз напомнил он себе. Мысль об Аманде вдруг вызвала у него воспоминание о её стройных длинных ногах и крутых изгибах бёдер, которые так соблазнительно подчеркивала облегающая юбка её делового костюма. И еще как она, расстроенная какими-то очередными его замечаниями, стояла в его кабинете, объяснялась, отчаянно жестикулируя, и её юбка задиралась выше колена. Джон живо отогнал эти воспоминания и с чувством вины покосился на жену. Элен что-то просматривала в своем телефоне и свет экрана падал на её серьёзный профиль, милый и родной. "Господи, какой еще вины?!" с раздражением подумал он. Ни о чем таком в отношении Аманды он никогда не думал. Никогда. Если его глаза пару раз и скользнули по её бедрам или коленке, то это просто случайность, не мог же он ходить по офису с закрытыми глазами.
 - У меня живот болит, - сообщила Патриция.
   Оба родителя, вырванные из своих размышлений, выглядели чуть растерявшимися.
 - Живот? - Элен повернулась к дочери всем корпусом. - Где именно? Покажи пальцем. Вверху, в центре, внизу? Справа или слева?
 - Вообще везде! — Простонала Патриция. — Сильно!
   Элен убрала телефон, включила лампу в потолке и аккуратно, но настойчиво взяла дочь за подбородок, направив свет ей на лицо. Она бегло оценила цвет кожи, состояние склер.
 - Боли какие? Колющие, резкие или глухие и тянущие?
 - Господи, мам! Боли как при поносе! И хочется в туалет, прямо сейчас!
 - Наклонись сюда. - Элен потрогала лоб дочери. - У тебя лёгкий жар. Тошнота есть?
 - Нет, просто живот крутит.
   Элен пальцами одной руки попыталась взять левое запястье дочери, чтобы послушать пульс, но Патриция раздраженно вырвала руку.
 - Мам, ради бога! Я просто сильно хочу в туалет. По большому. Обязательно собирать для этого анамнез?!
 - Джон, остановись, пожалуйста, на обочине, — сказала Элен, не отводя взгляда от дочери. — Ты ела сегодня что-то необычное? Эти чипсы с заправки? Может, пирог?
 - Пирог был нормальный. Очень вкусный. И я съела всего один кусок.
   Элен стремительно анализировала симптомы: острый дискомфорт, диарейный синдром, небольшая температура. Пищевая непереносимость? Лёгкая токсикоинфекция? Она снова подумала о пироге. Непонятно как и из чего приготовленный, от неизвестной старухи, в дикой глуши, где не имеют понятия о базовой гигиене. "Идиотка", подумала она о себе. Как она могла это разрешить как врач и мать? Элен отчетливо ощутила вину. Питание, гигиена и медицина это была её зона ответственности. Это была та часть линии фронта, где именно она должна была защищать свою семью, а не Джон. Но дом выглядел вполне чистым и опрятным, попыталась она оправдаться перед собой, белая скатерть на столе... Она вспомнила слой пыли на зеркалах и глупые коряги из леса, которые могли быть покрыты плесенью, спорами, бактериями, да и вообще любой заразой. "Идиотка!"
 - Джон, останавливайся.
 - Ну вы серьезно? Прямо сейчас? Пойдете ночью в лес? В кусты? Мы уже вот-вот будем на 17. Найдем там заправку с туалетом. Пэт, потерпишь?
 - Нет!! Ты что не понимаешь что у меня понос?! - Она смотрела на отца почти с яростью. Он всегда казался ей слегка бесчувственным, не способным понять той простой истины что женщины всё чувствуют и воспринимают намного острее и глубже. И сейчас, в столь неловкий и уязвимый для неё момент, ей это было особенно обидно.
 - Джон. - Элен пристально поглядела на мужа. - Остановись.
 - Всё-всё, останавливаюсь.
   Он заехал правой половиной машины на обочину и остановился на опушке леса. Стена деревьев начиналась метрах в пяти-шести справа.
 - Вылезай, — сказала Элен дочери. — Старайся глубоко дышать. Джон, дай фонарик. И пока мы будем ходить достань из багажника нашу аптечку и бутылку воды. - Элен взяла из бардачка пачку влажных салфеток и, по привычке, проверила наличие мобильного, а заодно сигнал. Полоски сигнала, как и ожидалось, отсутствовали.
   Джону ситуация не казалось слишком серьезной и командный суровый тон жены его отчасти забавлял.
 - Быть женщиной — это почти диагноз, - с улыбкой прокомментировал он. - То кровь, то слезы, то понос.
   Патриция, которая уже открыла дверь и высунула наружу ногу, замерла и с гневом и обидой поглядела на отца. Её лицо в свете плафона было бледным и осунувшимся. Затем вышла и с силой захлопнула за собой дверь.
 - Поздравляю, Джон, - сказала Элен, беря из его руки увесистый длинный фонарик, - ты просто чемпион в вопросах такта и эмпатии.
   Элен закрыла дверь, включила фонарь и, взяв дочь за локоть, повела к лесу. Джон, слегка расстроившись из-за своей реплики, которая в его голове, прежде чем быть озвученной, казалась ему забавной, а не грубой, какое-то время смотрел на них, следил, как жёлтые круги от фонаря прыгают по земле и стволам, удаляются и тают, затем отвернулся.
   
   9.
   
   Элен и Патриция вернулись неожиданно довольно быстро. Джон еще даже не достал аптечку. Они сели в машину, синхронно захлопнув двери. Никто не сказал ни слова. Джон с удивлением посмотрел на них. Потолочные лампы были выключены и Джон видел свою жену и дочь только в свете приборной панели.
 - Всё нормально?
 - Да, - ответила Элен замороженным голосом, глядя в лобовое стекло. - Продолжай движение.
   Джона насмешила эта фраза.
 - Аптечка-то нужна?
 - Нет. Продолжай движение.
   Джон еще раз глянул на дочь. Та сидела с ровной спиной и непроницаемым лицом. "Надулась", решил Джон. Он включил передачу, вырулил на дорогу и начал набирать скорость.
   Через пару минут Джон вспомнил, что жена вернулась с пустыми руками.
 - Фонарик-то где?
 - Потеряла.
 - Потеряла?! Как ты могла его потерять?
 - Помогала дочери застегнуться, положила на землю и забыла.
   Звучало глупо. Джон не мог представить как можно было забыть в темноте включенный на земле фонарик. Но спорить не стал. Женщины! Он посмотрел в зеркало на дочь. В темноте он видел её неясно, но ему почудилось что она выглядит чересчур уж неподвижной и сосредоточенной. Учитывая её неугомонный непоседливый нрав, это было совсем на неё не похоже. Даже в свой планшет не заглянула.
 - Пэт, ты как?
 - Хорошо, - ответила она, не повернув головы в его сторону и глядя перед собой, куда-то в подголовник переднего сидения.
 - Живот не болит?
 - Нет.
   Джон решил оставить её в покое, решив что ребенок всё ещё дуется на него за "быть женщиной — это диагноз". Надо было конечно промолчать. Ведь он с 18 лет знает что любой разговор с женщинами это как разминирование бомбы хитроумного террориста-подрывника, дернешь не за тот проводок и взлетишь на воздух — никогда заранее не угадаешь на что женщина может обидеться.
   Минут через пять Джон обратил внимание что в салоне автомобиля воцарилась какая-то непривычно мертвая тишина. И даже не обратил, а просто почувствовал себя неуютно, словно эта тишина давила на него как массы темной морской воды где-нибудь на глубине. Он не слышал ни шелеста одежды Элен, ни сопения Патриции, ни стука её браслета о планшет, ни шуршания какого-нибудь пакета или пластика, когда она ерзает и вертится. Только кажется собственное дыхание и приглушенный гул шин об асфальт. Он протянул руку и включил радио. Из динамиков запел Джонни Кэш. Это была песня "Folsom Prison Blues". Джон был большим поклонником творчества Кэша и эта песня была одной из его любимых. Но он успел прослушать только: "And I ain't seen the sunshine since I don't know when I'm stuck in Folsom prison, and time keeps draggin' on". Затем Элен протянула руку и выключила аудиосистему.
 - Не надо. Мешает.
   Джон поглядел на неё чуть растеряно. Элен явно была слегка ни в себе. Тоже что ли дуется? На секунду ему захотелось настоять на своём, но он тут же отказался от этого. Элен Хаспер разумная женщина, она не станет делать что-то наперекор мужу, только чтобы позлить его, такие маленькие подлости были не свойственны ей. Может действительно мешает. Может даже не ей, а Пэт, у которой наверно всё еще болит живот, хотя она и говорит обратное.
   Он посмотрел на одометр. По заверениям старухи они должны были добраться до семнадцатой примерно через 20 миль как начнется асфальт. Он специально засёк цифру на одометре, когда выехали на асфальт. Оставалось уже меньше восьми миль.
   Джон вдруг ощутил запах. Совсем несильный, но тем не менее ощутимый. Он напоминал тот самый запах сушёных яблок, мёда и сладкой пыльцы, который буквально клубился вокруг миссис Сайдинг. Но здесь, в замкнутом пространстве, к нему добавился лёгкий оттенок влажной земли и камня, как в глубоком погребе. Видимо это налипло на их обувь пока они были в доме и теперь они принесли это в машину, равнодушно подумал он. Странно только почему он не замечал его раньше.
   Он снова поглядел в зеркало на Патрицию. Она, одетая в свою ветровку, по-прежнему неподвижно сидела, вперившись взглядом в сиденье перед собой. Джона начало это отчасти беспокоить. За последние 3-4 года он уже вроде бы как привык что девочки-подростки существа абсолютно непредсказуемые. Только что она милый хихикающий ангел, со смехом рассказывающий как они в школе на уроке химии смешали не те пробирки, и в результате весь кабинет вонял варёной капустой, а миссис Хопкинс до конца урока проветривала класс, размахивая журналом, как шаманским бубном; а через пять минут она уже помесь дикобраза с коброй, стреляющая ядовитыми иглами во всё что движется, дышит и задаёт вопросы. И что произошло никогда не угадаешь. То ли у неё там прыщ на виске вскочил, то ли она поругалась с мальчиком, то ли Венера не в том доме Меркурия, то ли вообще что-то по той загадочной женской части бытия, в которую Джон предпочитал не лезть без крайней необходимости. Он лишь однажды спросил у жены начались ли у Патриции месячные и ему было лаконично сообщено что да. "Храни нас Господь", подумалось ему и больше ни о чем таком не спрашивал, полагаясь на Элен во всех сложных вопросах воспитания и взращивания юной женщины.
   Но сейчас с дочерью определенно было что-то не так в каком-то необычном плане. Даже если Патриция дулась и уходила в себя, она никогда не сидела как истукан. А тут прямо сидит не шелохнется, планшет свой не берёт в руки. Может всё ещё сильно крутит живот? Но наверно тогда она сказала бы об этом матери и та обязательна бы что-нибудь сделала. Дала бы ей какую-то таблетку, но Элен ясно сказала что аптечка не нужна, то есть видимо всё хорошо.
   До Джона вдруг дошло что в левом ухе дочери нет её обязательной сережки-лилии. Сняла? Он присмотрелся внимательней в зеркало и увидел что кусочек металла отсвечивает у неё с правой стороны. Перевесила на правое ухо зачем-то. В этот миг он уловил что есть что-то ещё что почему-то воспринимается неправильным в облике Патриции. Но он не успел додумать эту мысль. Элен неожиданно спросила:
 - Джон, ты любишь меня? 
   Он с удивлением посмотрел на жену. Это было не похоже на неё. В присутствии дочери она обычно никогда не говорила об  интимных вещах, которые касаются только их двоих. Элен в свою очередь глядела на него неотрывно и глаза её казались почти черными.
 - Конечно, милая.
 - Это хорошо. - Элен улыбнулась, впервые проявив какую-то внятную эмоцию с тех пор как вернулась из леса. - Это очень хорошо, Джон. Это нам поможет. - Она отвернулась к лобовому стеклу.
   Он хмыкнул и тоже стал смотреть на дорогу. Ни одной встречной или попутной машины они до сих пор не видели и Джон снова ощутил смутное беспокойство. "Дорога хоть и с асфальтом, но видимо в какой-то глухомани", подумалось ему. На небо взошла убывающая Луна. Её потемневший с правой стороны диск всё еще светил достаточно ярко, серебря края дороги и стволы сосен. Те 20 миль по асфальту, через которые якобы должен был быть выезд на 17, закончились. Но ни обещанного монумента Гражданской войны, ни тем более выезда не наблюдалось. Ещё через 10 миль Джон ощутил сквозящее беспокойство. Что если всё-таки миссис Сайдинг всё перепутала и отправила их не к 17, а черт знает куда. Ему чудилось что дорога постепенно забирает вправо, то есть куда-то западнее и получалось они еду не к побережью, а в самую глухомань — в предгорья, а то и прямо в сердце Аппалачей. Джон мысленно представил карту: где-то там, правее, должен был начинаться Национальный лес Джорджа Вашингтона, а ещё дальше — дикие земли Западной Вирджинии. Места, куда даже сотовые вышки ставить невыгодно. "Вот же чертова старушенция! Она из вежливости отправила нас на какую-то свою местную дорогу, по которой она ездит за сеном, а мы тут ищем федеральное шоссе", с горечью подумал он.
   И какой выход? Возвращаться назад Джону категорически не хотелось. Значит придется ждать пока не заработает связь и навигатор. Либо пока они не встретят кого-то более адекватного, чем одичавшая бабулька, давно уже спятившая среди своих шмелей и коряг, и этот кто-то объяснит им куда ехать.
 - Джон, останови у того дома.
   Он отвлекся от своих мыслей и посмотрел куда указывает жена. Лес впереди с правой стороны дороги слегка расступался и там на небольшой возвышенности действительно стоял дом. Вернее сказать лесная хижина. Одноэтажная, сложенная из тёмных, почти чёрных брёвен, с двускатная крышей, покрытой черепицей. Ни одно окно не светилось. Никаких фонарей или огней у входа или где-то снаружи не было.
 - Думаешь там кто-то живет? - С сомнением произнес он. - И скажет нам про дорогу?
 - Останови у дома, Джон, - повторила Элен с непонятной интонацией.
   Джон ощутил сильное желание возразить.
 - Папа, останови! - Поддержала Патриция. Её голос прозвучал не как просьба, а как эхо материнского приказа.
   Он глянул на неё в зеркало и у него в голове снова промелькнуло что с её внешностью что-то неправильно. Но мысль тут же исчезла, Элен взяла его за запястье правой руки, державшей руль, и Джона поразила холодность пальцев Элен.
 - Джон, останови!
 - Хорошо-хорошо, - проворчал он.
   Дом стоял ярдах в 40 от дороги. Перед ним был небольшой участок, но не лужайка, а ровная площадка из утрамбованной земли и мелкого гравия. Никакой ограды не было. Джон съехал с дороги и остановил машину напротив маленького крыльца, примерно шагах в 10 от него. Дом не казался заброшенным, разваливающимся или ветхим. Он выглядел ухоженным и вполне опрятным, но и всё же нежилым. Ни забора, ни почтового ящика, ни следов от шин на земле. Его чёрные окна напомнили Джону обсидиановые плитки в доме старухи, зияющая чернильная чернота. Она как будто не отражала ни единой частицы света, а только поглощала его. Холодное сияние убывающей луны ложилось на скаты крыши, заставляя старую черепицу поблескивать, словно чешуя глубоководной рыбы.
 - Дохлый номер, - сказал Джон. - Здесь никого нет. Видимо чей-то перевалочный или дачный домик, где хозяев не бывает месяцами.
 - Мы переночуем здесь, - объявила Элен.
 - Чего?! - Оторопел Джон. - С какой стати мы будем вламываться в чужой дом?
   Он включил потолочный светильник, глядя на жену с раздражением. При свете лампы он заметил в уголках рта Элен мельчайшие белые частички, словно бы налет соли. Это отвлекло его. Он хотел было сказать ей об этом, но решил что это смутит её.
   Элен кажется заметила его взгляд на свои губы. Она, глядя ему в глаза, протянула руку, выключила светильник и спокойно сказала:
 - Мы не будем никуда вламываться. Я уверена там открыто. Патриции всё ещё плохо, ей нужно полежать. Я тоже неважно себя чувствую. Да и тебе нужно отдохнуть, ты с самого утра за рулем. Мы явно сбились с дороги. Дождемся в доме утра и там уже определимся что делать.
   Джон в растерянности глядел на жену. Это было непохоже на неё. Элен всегда была до ужаса законопослушна. Даже если она бросала какую-нибудь бумажку в урну и порыв ветра уносил её мимо, она бросалась бежать за этой бумажкой, ловила её на земле и всё равно помещала в урну.
 - Мы можем полежать и в машине.
 - Нет, Джон. Нам нужно в дом. Ничего страшного не случится. Считай мы просто арендуем его на ночь. - Голос Элен звучал ровно, безэмоционально, она не спорила, она ставила в известность. В свете приборной панели ему казалось, что её лицо абсолютно неподвижно, как маска.
 - Послушай, Элен...
 - Нам нужно в дом, Джон, - перебила она. - Патриции плохо, её укачивает в машине и от этого становится только хуже. В доме всем нам будет хорошо. Разожжем огонь в камине и будет тепло и уютно.
 - Ты уверена что там есть камин? - Усмехнулся Джон.
 - Думаю да. В таких домах всегда есть камин. Тем более мы в Вирджинии, здесь люди доверяют больше старому добру огню, чем электричеству.
   Джон кивнул.
 - Хорошо. Идемте вломимся в чужой дом. И следующий месяц проведем не у твоих родителей в Уилмингтоне, а в окружной тюрьме. Говорю это тебе как юрист.   
   Элен протянула ладонь и погладила мужа по щеке. Теперь её рука была теплая.
 - Всё будет хорошо, Джон. Просто давай войдем в дом.
 
   10.

   Элен и Патриция шли по лесу, возвращаясь к дороге. Первой шла Пэт, Элен за ней, освещая фонариком путь.   
 - Надеюсь отец не слышал как я там дристала, - пробормотала Патриция, отклоняя голову от еловой ветки. 
 - Он слышал это еще когда ты делала это маленькая, сидя на горшке в нашем старом доме в Молдене. Так что не думаю что это ему в новинку.
 - Ну спасибо, мам. Мне сразу полегчало.
   Элен улыбнулась.
 - Он даже иногда называл тебя "Мисс Дристос".
 - Спасибо тебе вдвойне! Это как раз именно то что я хотела бы помнить из своего детства. Что отец считал меня засранкой.
   Элен рассмеялась.
   Они вышли из леса на опушку по обочине дороги. Патриция застыла на месте, Элен обошла её и всякая смешливость исчезла с её лица: дорога была пуста.
   Перед ними лежала пустая, серая лента асфальта, залитая призрачным, почти синим светом луны. Дорога уходила в обе стороны, исчезая во тьме. "Хайлендер" исчез. Ни огней, ни звука двигателя где-нибудь вдали.
   В первую секунду ни женщина, ни ребёнок даже не испугались.
 - Мы что не там вышли? - Спросила Патриция.
   Элен не ответила, подошла к самой дороге и посветила фонарем прямо на асфальт влево и вправо, словно предполагала что автомобиль уменьшился до размеров жука и прячется где-то рядом, сливаясь с полотном дороги. Элен никак не могла собраться с мыслями. "Он что решил по-дурацки пошутить?"
 - Отец что, глупо шутит? - Эхом прозвучала дочь.
 - Не думаю. - В душе Элен заворочался страх. Но в первую очередь за мужа. Что-то случилось! Она попыталась вспомнить слышала ли она что-нибудь необычное пока они были в лесу. Может подъезжала другая машина? Но нет, она не помнила что бы что-то слышала, кроме того как тужится и кряхтит Патриция.
 - У тебя твой телефон с тобой?
 - Нет. Он остался в машине.
   Элен вытащила свой. Там, где обычно были полоски сигнала, теперь горела надпись "SOS only". Когда-то раньше Элен считала эту надпись полным синонимом надписи "No Service". И не особо задумываясь об этом, воспринимала обе надписи как знак того что сигнала нет и звонить нельзя. Но потом однажды её отец, любитель морских прогулок, а также знаток средств связи, у него была в доме настоящая радиостанция, а на моторной лодке даже спутниковый телефон, объяснил ей разницу. "No Service" означает что телефон вообще не видит никаких сотовых вышек, ты в полной, как он выразился, радиомогиле, и позвонить никуда не можешь в принципе. "Мертвая зона". А "SOS Only" означает что какой-то радиосигнал есть, твой телефон видит вышки и может послать им сигнал. То есть физически связь есть. Но твой телефон почему-то не может зарегистрироваться в этой сети как абонент и совершать обычные звонки. Либо потому что это чужой оператор и нет роумингового соглашения, либо сеть перегружена, либо что-то еще. Однако ты можешь позвонить в службу спасения. Такой звонок запрещено блокировать. Закон обязывает любого оператора в стране принимать экстренные вызовы с любых телефонов и устанавливать для них связь.
   "Звонить в 911? И что им сказать? Что мы с дочерью отошли в лес по нужде, а муж на своей большой красивой машине радостно умчался прочь, бросив их одних посреди пустой ночной дороги?" Элен стало стыдно за эту мысль. Она не верила что Джон мог бросить их по своей воле. Ни при каких обстоятельствах. Значит случилось что-то серьезное.
 - Ну что есть сигнал?
 - Только экстренные вызовы. По идее можно позвонить в 911.
 - Ну так звони! - Патриции явно становилось всё больше не по себе и она никаких колебаний не испытывала. Ей голос слегка дрожал.
   Но Элен всё ещё сомневалась. Опять же отец говорил ей что в 911 можно звонить только при реальной угрозе здоровью или жизни, однако прямо сейчас ни ей, ни дочери ничего не угрожало. "Но пропал человек!" сказала она себе почти сердито. Джон конечно же в беде. Иначе он ни за что бы их не оставил. Она начала набирать 9-1-1, пытаясь сообразить как она опишет оператору ситуацию и где они находятся, но Патриция вдруг вскрикнула: "Смотри!"
   Впереди по дороге в их сторону шел человек. Крупный, высокий силуэт плавно выплыл из ртутного лунного света. Элен с громаднейшим облегчением узнала мужа и радостная поспешила навстречу. Остановившись рядом, она быстро оглядела его, светя фонариком ему в живот. Ей бросилось в глаза что его рыжие вихры зачесаны вправо, хотя обычно они были уложены в левую сторону. И ещё она почувствовала запах чего-то сладкого и травяного, это ей что-то напомнило, но мысли тут же перескочили на другое.
 - Господи, Джон, что случилось?   
 - Машину угнали, - сообщил он без особых эмоций.
 - Что?!!
 - Я пошел за аптечкой, открыл багажник, кто-то напал на меня сзади, огрел по голове. Пока я в себя приходил, они уехали. Думаю их было двое. Я побежал за ними, но что толку. Их и след простыл. - Голос его звучал ровно. В нем не было ни одышки от бега, ни дрожи ярости.
   Элен стояла словно её саму ударили по голове. Патриция обалдело глядела на отца, забавно приоткрыв рот. Но Элен быстро пришла в себя.
 - У тебя голова болит? Тебя мутит? Давай я посмотрю.
 - Да нет, - отмахнулся Джон. - Ни к чему. Удар был не сильным, я просто на пару секунд потерялся и всё.
 - Мама, звони в 911! - В голосе Патриции проскакивали визгливые нотки. - Они еще могут их поймать. Здесь же одна дорога.
 - Да-да! Конечно.
 - Элен, давай лучше я, - сказал Джон, протягивая руку к её телефону.
   Элен без раздумий передала ему телефон. При этом её коснулись пальцы Джона и она почувствовала что они совсем ледяные. Где-то на фоне сознания ей подумалось что это странно, если он только что бегал и был по идее разгорячен. Но значения не придала. Джон взял телефон, сделал шаг в сторону и повернувшись боком, начал звонить. Он несколько раз глядел на экран и снова подносил аппарат к уху.
 - Вызов не проходит, обрывается, - расстроено сказал он. Он потряс телефон и попробовал еще раз. - Нет. Прерывается. - Он беспомощно поглядел на жену и дочь. - Ну что, давайте тогда пойдем дальше пешком и будем пытаться звонить по пути, пока не дозвонимся, либо кого-нибудь не встретим? - Он сунул телефон в задний карман своих джинсов и Элен никак не возразила.
 - Куда мы пойдем?! Мы посреди грёбанного "Нигде". В сраной "Сумеречной зоне"!
 - Успокойся, Пэт! Главное что мы все живы и здоровы. - Элен посмотрела на мужа. - По твоему разумней идти вперед? Не обратно к дому миссис Сайдинг?
 - Мам, ну конечно вперед! Мы где-то рядом с выездом на 17. А до дома миссис Сайдинг топать сорок миль, да еще и по лесу. И что нам делать у неё? Телефон у неё не работает. Есть её вишневый пирог, а потом мучиться животом?! Нет уж, спасибо!
   Элен поглядела на дочь с некоторым неясным выражением неодобрения, а потом снова на мужа. И сейчас ей почудилось что его глаза черные как антрацит.
 - Да, думаю нужно идти дальше на юг. - Сказал он. - Это самое разумное. Дай мне фонарик. Буду светить вперед, может подам сигнал, если что.
   Элен спокойно отдала ему и фонарик.
   Грустные и уставшие, они пошли по дороге залитой холодным, почти металлическим светом убывающей луны.
   Шорох их шагов казался слишком громким в застывшей, ватной тишине леса. Элен шла следом за мужем, глядя в его широкую спину, и никак не могла отделаться от мысли, что его походка стала... изящнее. Словно он не шел по дороге, а скользил над ней. Она знала что у него была серьезная травма колена, которую он получил на футболе в университете и долго потом лечил. Что-то там с мениском. И уж изящная походка это точно не про него. А еще его тень. Пару раз Элен чудилось что она странно изгибается, дрожит и словно запаздывает за движениями своего хозяина. Но как офтальмолог она прекрасно знал что усталые глаза при недостатке освещения начинают видеть какие угодно странные вещи. "Скотопическое зрение плюс что-то вроде парейдолии", сказала она себе. Это нормально.
   Она поймала себя на мысли, что почти не слышит шагов дочери и оглянулась. Патриция уныло плелась позади всех. Элен дождалась её и обняв правой рукой за плечи, прижала на секунду к себе. "Всё будет хорошо, Пэтти, не унывай!" "Мы дурни, мам", со вздохом отозвалась она: "Мы совершили самую главную ошибку фильмов-ужасов, свернули с главной дороги на объездную. И нет нам за это прощенья." Элен усмехнулась и снова прижала дочь: "Успокойся, Пэт. В реальной жизни это иногда прощается." Сделав паузу, словно чуть подумав, Элен добавила с улыбкой: "Не часто конечно. Но иногда прощается."
   
   11.
   
   В доме было гораздо теплее, чем того ожидал Джон. По его мнению такая бревенчатая хижина без отопления должна была уже порядком вымерзнуть к этому ночному часу. Дверь, как Элен и предполагала, оказалась не заперта. Более того, Джон с удивлением увидел что в двери вообще нет замка как такового. Только старомодный засов изнутри.
   Джон освещал пространство фонариком на своём телефоне. Он быстро выяснил что в доме нет никакой проводки, ламп, розеток и выключателей. "20 век здесь явно еще не наступил", подумалось ему. Внутри пахло холодной пылью, сухой сосновой смолой и слабым, но узнаваемым шлейфом всё того же сладковатого цветочного аромата, что и в доме "Матушки Верессы". Воздух был неподвижен и казался гуще, чем снаружи. Джона удивила относительная чистота и порядок в доме. На полу из широких, отполированных до бледного блеска сосновых досок, не было никакого мусора или грязи. Никаких клочьев пыли по углам, мертвых насекомых, мышиного помета, паутины и прочих признаков заброшенности жилья.
   В доме имелась большая главная комната, то что можно было бы назвать гостиной, и Элен снова оказалась права: здесь присутствовал небольшой камин, сложенный из гладкого речного камня. Окна в доме закрывали старые деревянные жалюзи, сейчас созерцательно подсвеченные серебристыми полосками лунного света. В "гостиной" напротив камина находилась широкая низкая примитивная лежанка, наподобие софы или нар, сколоченная из того же светлого дерева и застеленная ворохом овечьих шкур. Шкуры выглядели мягкими, но на них не было ни подушек, ни привычного постельного белья. Возле входа в углу у стены аккуратной стопкой лежал объемный штабель хороших сосновых полешек, пахнущих смолой и лесом, словно кто-то заранее приготовил топливо для камина, но не стал его растапливать.
   Больше ничего: ни мебели, ни ковров, ни украшений. Джон повел лучом света по стенам. На них не было ни картин, ни фотографий, ни даже полок. Единственное на что Джон обратил внимание это на наличие пары внушительных искривленных коряг возле стен. Это снова напомнило ему о доме миссис Сайдинг.
   В соседней комнате поменьше он увидел массивный овальный добротный стол и пару стульев. На столе лежала большая темная деревянная расческа в зубьях которой застрял ворох чьих-то волос. Рыжих.
   Дальше по коридору была еще одна комната, где Джон рассчитывал найти подобие кухни. Но ни плиты, ни раковины там не оказалось. Только еще одна лежанка возле стены, более узкая чем в "гостиной", застеленная толстым слоем старых пестрых одеял.
 - Патриции здесь будет удобно, - мягко сказала Элен, бесшумно и неотрывно следовавшая за Джоном при осмотре дома и при этом казалось ничуть не интересуясь самим домом, а только пристально наблюдая за мужем.
 - Что? - Нахмурился Джон. - Чего ей тут лежать одной? В темноте и холоде. Ляжем все вместе в большой комнате. Там здоровенная лежанка. Разожжем камин и подремлем до утра. Будем утром уходить, оставлю хозяевам на столе двадцатку за дрова. Думаю они будут не в обиде.
   Элен посмотрела на дочь стоявшую в коридоре.
 - Нет, пап, я хочу побыть одна, - сказала Патриция, словно в ответ на взгляд матери. - Здесь мне будет хорошо. Я возьму одеяло из машины и посплю здесь. 
   Джону эта идея не нравилась.
 - Ляжем втроем в комнате с камином, - веско сказал он, считая разговор оконченным.
 - Нет, я хочу остаться здесь одна, - строптиво возразила дочь. - Здесь совсем не холодно и приятно пахнет сосной и травами. Я возьму планшет, почитаю и спокойно высплюсь. Вы мне будете только мешать своими разговорами.
   Джон поглядел на жену.
 - Джон, девочке сейчас немного дискомфортно и хочется просто побыть одной. Это так трудно понять?
   Он подумал что может жена намекает на месячные, он понятия не имел о цикле дочери. Он и про жену то не мог твердо сказать когда и что. И сразу же пошел на попятную:
 - Ладно, как хотите.
   Через полчаса вроде всё устроилось. Патриция с термоодеялом и планшетом ушла в свою новую "спальню". Джон принёс в комнату со столом две бутылки воды и два сэндвича с индейкой и сыром, упакованных в треугольные пластиковые контейнеры, и купленные ещё на той заправке "Шитц", где дочь, как несомненно ей казалось, остроумно шутила про "Мальборо", джин и тесты на беременность. Перед этим Джон брезгливо двумя пальцами перенес расческу с волосами на подоконник.
   Не обошлось и без странностей.
   Когда Патриция вместе с ним брала из машины вещи и он увидел её при свете потолочного светильника, он вдруг понял что именно ему казалось неправильным в её облике. Её выкрашенная синяя прядь сейчас была с правой стороны. Джон на секунду застыл у открытого бардачка, оцепенело глядя на дочь. Он хорошо помнил что синяя прядь была именно слева. С той же стороны где и сережка-лилия. "Надо же", поразился он, "какие фокусы выкидывает память!" Он конечно не видел никакого другого объяснения этому факту как только то что он всё перепутал. У него в голове твердо отпечаталось что прядь слева, а на самом деле она была справа. Ему подумалось что может дело в том что он последние несколько часов смотрел на дочь через зеркало заднего вида, а в зеркале же все наоборот, то что в реальности слева выглядит справа, а то что справа — слева. Или это только когда на себя смотришь? Пока он разбирался с этим, Патриция уже ушла в дом. "Может она и сережку не перевешивала?", смущенно подумал он. Может она тоже всегда была в правом ухе? Смущение зазвучало уже с нотками паники. Джону стало грустно. Ему подумалось что вот они — первые звоночки надвигающейся старости. Память уже подводит. Он вспомнил свои невеселые мысли что в свои 38 чувствует себя на пятьдесят. В глубине души он конечно верил что это несомненно преувеличение, так, для красного словца. А что если нет? Если он ошибается в таких простых, зримых деталях, то что тогда говорить про меморандум для "ВердандЛайф"? Или про те цифры в отчёте для SEC, которые он проверял в прошлый четверг? Он мог там такое наворотить. Джону стало не просто грустно — его охватил тихий, холодный ужас перед собственной несостоятельностью.
   Однако он решительно стряхнул с себя этот неприятный настрой. Впереди длинный отпуск на берегу океана, он хорошенько отдохнет, наберется сил и всё будет как раньше. 38 лет это можно сказать еще молодость по нынешним временам. А может это "чудо-юдо" просто как-то там зачесывала эту прядь таким образом, что раньше она казалась слева, окончательно успокоил он себя. Захлопнул бардачок, запер машину и отправился в дом.
   Для розжига камина он использовал дешёвую пластиковую зажигалку BIC, всегда валявшуюся в бардачке автомобиля и кучу бумажного мусора, салфетки, обертки, чеки и т.п. Когда огонь запылал, Джон, сидя на корточках у камина, улыбнулся. В языках пламени ему чувствовалась приятная сила и надежность. Наверно тоже самое чувствовали древние люди у своих первобытных костров, подумалось ему. Он встал и повернулся к Элен, которая уже с ногами забралась на лежанку и теперь сидела, обхватив колени, и как-то очень уж пристально глядела на него, словно бы с какими-то затаенными мыслями.
 - Что ты так смотришь? - Спросил он со смешком.
 - Ты хорош, - сказала она серьезно. - Очень хорош. От тебя будет сильный ребенок.
   Джон чуть опешил.
 - Ты хочешь второго ребенка? Мальчика?
 - Иди сюда. Обними меня. Мне что-то немного зябко.
   Но Джон стоял на месте. Он думал о дочери. Что-то беспокоило его.
 - Я сначала пойду проверю как она там. - И он решительно шагнул к двери.
   На лице Элен отразилось отчетливое недовольство и она, метнувшись по кровати, попыталась схватить мужа за руку.
 - Джон, постой! Не надо её тревожить. 
   Но он не дал ей схватить себя и вышел из комнаты.
   Патриция лежала на спине, оперевшись плечами и затылком о стену и держала в руках 18-дюймовый планшет, свет от которого был единственным освещением в комнате.
 - Как ты, мышонок? - Ласково спросил Джон, подсаживаясь на кровать.
   Это была их старая игра. Он спрашивал её как ты лягушонок, или медвежонок, или котенок, или оленёнок, а она отвечала: "Лягушонок грустит. Ему не разрешили ночевать у Кэти Страйпс" или "Медвежонок нервничает. Ему завтра идти к врачу" или "Котёнок бодр и весел. Он завтра едет с друзьями в Сикс-Флэгс штурмовать 'Супермена'" или "Оленёнок хандрит. У него болит голова, а ещё ему не хочется заниматься уборкой." К удивлению Джона в этих коротких шутливых "животных" диалогах дочь очень легко признавалась в своём истинном настроении и его причинах. Словно существовал некий закон о недопустимости лжи в "животных диалогах" с отцом и она строго ему подчинялась. Правда Джон, пытаясь разнообразить название животных, иногда заходил видимо слишком далеко и вместо ответа о душевном состоянии "звереныша" получал насмешки с его стороны. Однажды он назвал её "муравьедик" и Пэт, насупившись, поинтересовалась, а почему не "шакалёнок" или "гиенёнок". Но так или иначе она всегда отвечала на такой заход с его стороны. А сегодня не ответила. Она, не мигая, смотрела на него и словно чего-то ждала.
   Джон выдержал паузу, надеясь что она всё-таки что-то скажет, но она молчала. Он кашлянул и проговорил:
 - Не холодно тут тебе? Может всё же пойдешь к нам? На кровати места хватит троим и я уже развел огонь в камине.
   Она отрицательно покачала головой.
 - Нет, Джон, ты должен остаться с нею наедине.
   Он растеряно хмыкнул.
 - Я всё же предпочитаю чтобы ты называла меня "папа".
   Она едва заметно пожала плечами.
 - Хорошо, папа. Вам с мамой лучше побыть вдвоём.
   Он усмехнулся и скользнул взглядом по пальцам её левой руки, которой она держала верхний край планшета, уперев его себе в живот. Ногти на этих пальцах были черные. Джон на секунду почувствовал, как у него похолодели конечности и как будто кровь отхлынула от лица. Он взял дочь за правую ладонь и положил ладонь ей на грудь. Посмотрел на пальцы правой ладони. Ногти были бесцветны. Обратил внимание что красная веревочка с пакетиком с монеткой теперь на запястье правой руки. Он посмотрел в темные глаза дочери и улыбнулся.
 - Спокойной ночи, Пэт. - Он наклонился и поцеловал её лоб, почувствовав насыщенный запах мёда и трав и мимолетно отметив что вроде как совсем не улавливает никакого запаха пота, дезодоранта, чипсов и чем она там еще обычно пахнет. 
 - Спокойной ночи, пап.
   Он вышел из комнаты, а потом и вообще из дома. Прохладный ночной воздух принёс ему облегчение. Он сделал несколько шагов к "Хайлендеру" и замер.
   Она могла перевесить сережку на правое ухо. Она могла перевесить браслетик с монеткой на другое запястье. Он мог что-то напутать с синей прядью. Но то что у неё ногти были выкрашены в черный цвет именно на правой руке он помнил совершенно точно. Он брал эту руку с черными ногтями своей левой рукой, на которой у него часы. Патриция стояла перед ним, он взял её правую руку своей руками с часами и оглядев черные ноготки, с усмешкой поинтересовался почему только на одной руке. После этого ему была озвучена сентенция про симметрию и асимметрию. Всё это он помнил точно и уверенно. Его 38-летний мозг не сомневался в этом ни секунды. И тогда что это значит?
   Джон пытался изобрести какое-то удобоваримое объяснение, но заходил в тупик. Не могла же она перекрасить ногти пока ходила с матерью в лес. Конечно нет! Он начал ощущать раздражение, как человек который не может решить какую-то с виду элементарную задачу. Сейчас у неё черные ногти на левой руке, а ещё утром были на правой. И значит... Что? Когда он видел в последний раз что ногти именно на правой? Он напряг память. Кажется в машине когда думал о "свинарнике" который она устроила на заднем сидении. Это было еще до Вашингтона, до того как они съехали с I-95. Он подумал о заправке на которую они заезжали потом и где Пэт уходила в туалет. Уходила как ему показалось на долго. Ну правильно, там она наверно и смыла черный цвет с ногтей на правой руке и перекрасила на левой. Для неё это дело пяти минут. А почему она это сделала? Да, господи, это вообще не важно. У неё семь пятниц на неделе. Он почувствовал облегчение. И снова подумал о том что нервишки все-таки шалят. С чего он вообще задумался о таком пустяке. Раньше его вроде нисколько не волновало как там дочь украшает себя. Он вспомнил как Элен возмущалась тем что Пэт постоянно обводит себе глаза как пламенная "Дочь Востока", а он шутливо отвечал что-то в духе того что пусть делает что хочет, хоть себе на лбу это свой "анкх" рисует. И Элен была недовольна этим его отношением.
 - Джон, что ты тут делаешь?
   Он чуть не подпрыгнул на месте. Обернувшись он увидел Элен. И она явно была не в духе.
 - Ты куда-то собрался? 
   Он молча смотрел на неё. Смотрел с удовольствием. Её длинные темные волосы красиво оттеняли мраморную белизну её лица, где как звездочка чернела очаровательная родинка на левой щеке.
 - Да просто вышел подышать, - весело сказал он.
 - Идём в дом, - она потянула его за руку. - У нас не так много времени. Пока Луна не скрылась за горизонтом.
 - Не так много времени для чего? - С усмешкой поинтересовался он.
 - Для всего.
   Они вернулись в комнату с камином и расположились на просторной лежанке. И мозг Джона так и не взвыл тревожной сиреной, сигнализируя о том что прелестная родинка Элен почему-то вдруг оказалась у неё на левой щеке, а не на правой. Главное что она была. Видимо этого было достаточно для его уставшего за долгий напряженный день сознания.
   
   12.
   
   Звезды сияли всё ярче, словно опускаясь ниже к верхушкам деревьев. Величественный Млечный Путь наливался красками, Луна медленно клонилась к горизонту. Элен, крепко сжимая дочь за руку, шагала за мужем. Тревожные мысли роились в её голове, выстраиваясь в цепочки кошмарных сценариев.
   Какое-то время она думала о тех кто напал на Джона. Наверняка какие-то местные отморозки. Какие-нибудь наркоманы из ближайшего трейлерного парка. На уме только "быстрые деньги" и очередная доза. Увидели новенький сверкающий внедорожник и без лишних раздумий решили забрать. Джону невероятно повезло что его только вскользь ударили по голове. Запросто могли пырнуть ножом.
   Затем её мысли переключились на испорченный отпуск. Теперь их ждала бюрократическая пытка: полиция, бесконечные протоколы, страховые агенты. Пэтти нужно будет отправить к родителям в Уилмингтон первым же рейсом из Ричмонда — подальше от всего этого кошмара. А ей с Джоном придётся часами сидеть в участке шерифа, объясняться, давать показания. Что они делали на заброшенной дороге посреди ночи, зачем остановились, почему их понесло в лес. Зачем вообще им понадобилось сворачивать с I-95. Элен с тоской представила как она и Джон, волнуясь, будут рассказывать следователю и страховому агенту о пробках у Вашингтона, о выхлопах, о миссис Сайдинг, о дороге через лес, о поносе Патриции.
   И конечно отдельной вишенкой на торте будет столкновение со страховой. Элен знала что машина была застрахована по Full Coverage (полное покрытие), включая и угон. Но также прекрасно знала как работают акулы страхового бизнеса. Страховая вцепится в любую формальность, чтобы затянуть выплату. Пока идет расследование, пока машина числится в розыске — они могут месяцами не видеть ни денег, ни нового автомобиля. И даже если выплатят, страховка покроет не покупную цену, а "актуальную рыночную стоимость". "Хайлендеру" уже почти полтора года. Цена по которой они его купили, чуть больше 60 тысяч долларов, съёжится в безжалостных расчетах страховой компании до 50, а то и 40 тысяч. И этого конечно не хватит на достойную замену, нужно будет искать деньги.
   Но даже и это не было главным кошмаром их ближайшего будущего. Хуже всего было что в машине остались их сумки со всеми их бумажниками и документами. Это была почти катастрофа. Её дебетовые и кредитные карты, водительские права, карточка медицинской страховки. У Джона — всё то же самое, плюс корпоративная карта фирмы и какая-то сумма наличными на дорожные расходы. Нужно было немедленно звонить в банки и блокировать счета, но связи нет, а телефоны Джона и Пэтти исчезли вместе с машиной. Её сердце сжалось от мысли о корпоративной карте Джона. Если её используют для мошенничества, это будет удар по его репутации в фирме. Никого не будет интересовать что на него напали и что его вины в этом нет. Этого не скажут вслух, но вину возложат на него. Он допустил чтобы это стало возможным, он не контролировал ситуацию. Для юриста его уровня это приемлемо. "А почему ты оставил машину с документами без присмотра в незнакомом месте?" "Не считал ли ты, что это было неразумно останавливаться посреди ночи на пустынной дороге и выходить из машины?". Он не смог оценить риски и обеспечить безопасность имущества фирмы. И ему, кандидату в партнёры, придётся оправдываться, объясняться, как он допустил такую ситуацию. Его образ надёжного, непотопляемого профессионала даст трещину. "Тот, кого ограбили в глуши" — это не титул, с которым становятся партнёрами. А если эти подонки еще и воспользуются их документами, то они столкнутся с кражей личности, на восстановление которой могут уйти годы.
   Элен попыталась найти хоть какую-то надежду для своей семьи: может это не профессиональные грабители? Может просто какие-то местные обормоты, пьяные подростки, которые покатаются по лесным дорогам, напугаются и бросят машину в канаве? Тогда есть шанс, что всё будет найдено и возвращено. Но эта надежда казалось ей призрачной как и свет звезд над головой. Как там сказала Пэт, они свернули с главной дороги и за это нет им прощенья.
   Джон неожиданно остановился и повернулся к жене и дочери. Его лицо выглядело мертвенно-застывшим, а глаза совсем уж чернильно-черными. Элен тоже остановилась, непроизвольно чуть сильнее сжав ладонь Пэт.
 - Элен, - глухо сказал Джон. - Ты должна отпустить меня.
 - Что? - Не поняла она. - Куда отпустить?
 - Навсегда. От себя.
   Элен до того растерялась что непроизвольно дернула головой.
 - Что? О чем ты говоришь?
 - Я хочу уйти от тебя. Навсегда. И ты должна отпустить меня.
   В первые секунды Элен казалось что она то ли спит, то ли галлюцинирует. Она никак не могла осмыслить о чем ей говорит её муж.
 - О чем ты говоришь, Джон? - Повторила она, стараясь чтобы её голос звучал ровно.
 - Я не люблю тебя и хочу уйти от тебя. Ты должна меня отпустить.
   Элен, совершенно растерявшись, застыла как каменная. Патриция, донельзя распахнув глаза, глядела на отца так словно у него на голове выросли рога.
 - Ты... ты что так шутишь? Ты плохо себя чувствуешь? - Элен вспомнила что его ударили по голове. Она изо всех сил попыталась увязать это с тем бредом что он нёс. Помутнение сознания? Шок?
 - Я не шучу. И со мной всё хорошо. Я просто хочу уйти от тебя. Ты мне неприятна. Мне невыносимо оставаться рядом с тобой. Я больше не хочу видеть тебя. И поэтому прошу: отпусти меня от себя. Просто скажи: "Джон, я отпускаю тебя навсегда. Ты мне больше не муж и я тебе не жена." Это всё что мне нужно. Скажи это и я уйду.
   На этот раз Элен молчала довольно долго. У неё пересохло во рту, а ладони вроде как вспотели, ладошка Патриции вдруг стала скользкой в её руке. Она отпустила руку дочери и вытерла ладони о джинсы на бедрах. Это движение чуть приободрило её.
 - Джон, сейчас совершенно неподходящее время для подобных разговоров. Давай дождемся утра, доберемся до полиции, сообщим об угоне и потом уже, наедине, спокойно обсудим наши отношения.
   Джон медленно отрицательно покачал головой.
 - Нет. Я хочу всё закончить здесь прямо сейчас. И у нас больше нет никаких отношений. Ты мне не нужна. Я хочу уйти от тебя.
 - Джон, мы все устали. Тебя ударили по голове. Тебе, судя по всему, нужно к врачу.
 - Элен, - сказал Джон проникновенным, чуть насмешливым голосом, - мне не нужно к врачу. Я абсолютно нормален и полностью отдаю себе отчет в том что я говорю. Просто я понял какая ты тварь и больше не хочу быть с тобою рядом.
 - Пап, что ты несешь?!
 - Пэт, успокойся! - Элен изо всех сил старалась держать себя в руках. Но это было всё сложнее. Мир, реальность словно бы расползалась на куски, распадалась на части, обнажая что-то такое темное, хаотичное, не поддающееся контролю. Элен чувствовала как из глубины души поднимается черная яростная протестная волна и она усилием воли пыталась сдержать её. - Отойди, отойди назад. - Уперевшись в живот Патриции, она оттолкнула её обратно по дороге.
 - Джон, чтобы ты там сейчас себе не напридумывал, это всё вряд ли реально. И в любом случае ночная дорога это не лучшее место для выяснения отношений. Ещё раз говорю, доберемся до полиции, до какого-то отеля, потом и поговорим. Сейчас давай просто идти вперед. Нам нужно выбраться отсюда. - Элен старалась говорить ровно, спокойно, мягко как с пациентами, которым предстоит сложная операция и она до чертиков их пугает.
 - Пытаешься говорить со мной как с пациентом? - Безошибочно угадал Джон. - Это ни к чему. Повторяю я абсолютно нормален и спокоен. И то я что говорю я давно хотел тебе сказать. Ты мне надоела. До ужаса надоела. Ты холодная, алчная, расчетливая стерва, которая думает только о себе, ну и может быть немножко о своем порождении. - Джон кивнул в сторону Патриции.
 - Ты называешь нашу дочь порождением?! - Не сдержавшись, вскрикнула Элен, чувствуя как в сердце закипает раскаленная лава.
   Джон вздохнул словно бы с усталостью.
 - Перестань. Не устраивай истерики. Я безмерно устал от всех этих твоих вечных воплей по поводу и без повода. В тебе что не осталось ни капли женской гордости. Если мужчина говорит тебе что презирает тебя, ты что будешь все равно продолжать цепляться за него?
 - А ты что, презираешь меня?
 - Конечно.
   Элен почувствовала как у неё мелко дрожат руки. Та взвешенная неспешная рассудительность, мягкая обволакивающая спокойная сила, которой она была известна в клинике, сейчас явно были готовы изменить ей. Чуткий, вдумчивый, уравновешенный доктор стремительно отступал в тень, уступая место обиженной женщине, чье раненое самолюбие распухало багровой тучей, грозя заслонить собой любые проблески разума.
   
   13.
   
   Джон лежал на спине на кровати, Элен сидела рядом.
 - Сними, пожалуйста, свои часы, - попросила она.
 - Зачем?
 - Они мешают.
 - Чему мешают? - Улыбнулся он.
 - Джон, ну, пожалуйста, сделай как я хочу. Их тиканье не дает мне сосредоточиться.
   Он внимательно смотрел на неё. Её просьба казалось ему немного странной. В неясном мятущемся свете от пламени в камине ему вроде как разгляделось, что у Элен смешно взъерошились волосы с двух сторон, будто выступили два маленьких симметричных бугорка на голове. Расстегивая ремешок часов, он сказал:
 - Дорогая, у тебя кажется растут рожки на голове.
   Элен мило улыбнулась.
 - Наверно это проступает тёмная часть моей женской натуры. Но тебе не нужно этого бояться, Джон.
   Он положил часы на угол лежанки.
 - Нет-нет, - капризно произнесла она, - убери их совсем, туда, на пол.
   Джон подчинился.
   Элен легла на левый бок, придвинулась к мужу, засунула руку ему под рубашку и под футболку и начала ласково гладить его живот. Её пальцы были не просто теплыми, а почти горячими. Джон поглядел жене в глаза. Её необычно расширенные зрачки, наполнили её глаза глубокой, неподвижной темнотой, практически чернильной чернотой, сверкающей маслянистой пленкой. Джон, чуть ошеломленный, решил что жена необычайно сильно возбуждена. И ощущая её теплое сильное дыхание, он и сам уловил в себе первые приятные вибрации возбуждения.
 - Слушай, Эл, ты уверена что сейчас подходящий момент для этого?
   Жена потянулась к его уху и прикусила за мочку, с ощутимым, почти болезненным давлением, а потом прошептала ему в самое ухо: "Конечно, уверена, мой любимый муж. Луна и Солнце на своих местах. Всё замерло в ожидании." Она прижалась к нему вплотную, навалившись на него грудью и животом, и положив свою правую ногу на его бедра. Приникла к его лицу и начала очень нежно и как будто аккуратно целовать его в щеку, в подбородок, в шею. Джон всё ещё лежал, никак не отвечая на ласки жены, и с легкой тревогой думая что будет, если Пэт вдруг войдёт сюда. Такое несколько раз случалось за их семейную жизнь, когда Пэт, будучи уже в возрасте когда вполне себе понимала чем могут заниматься родители по ночам в своей спальне, неожиданно вернувшись раньше положенного из гостей или школы, заставала их в гостиной или даже на кухне в объятиях друг друга, но, слава богу, каждый раз в начальной стадии их страстного порыва, когда на них по крайней мере еще оставались трусы. Не говоря ни слова, она разворачивалась и молча уходила и после, во всяком случае в присутствии Джона, никак об этом не вспоминала. А он и Элен, после её ухода, смущенно глядели другу на друга, глупо хихикали и по обоюдному согласию переносили любовные забавы на более подходящее время и место. Но если она войдет сейчас, в этом чужом доме, Джон чувствовал что ему будет очень стыдно перед ней. Она там одна, в темноте, с больным животом, а они тут вовсю развлекаются друг с другом. Но тут рука Элен скользнула ему под джинсы, под резинку трусов. Мысли о дочери исчезли из его головы, он повернул лицо к жене и их губы встретились. Следующие пару минут они увлеченно целовались, а пальцы Элен также увлеченно исследовали его гениталии.
   Джон почувствовал сильное возбуждение. Влажные губы Элен, её потемневшие глаза, этот густой сладкий цветочный аромат, что исходил от её кожи и волос, словно одурманили его. Последние пару лет в любовных утехах она редко проявляла активность первой, обычно это начинал Джон, а она только отвечала ему. И потому сейчас, когда она явно хотела этого и не стесняясь начала всё сама, он ощутил особо острое возбуждение. Оно накатило на него сладостно-болезненной волной, сконцентрировавшись внизу живота тугой, пульсирующей тяжестью. Его тело откликалось на Элен с такой животной готовностью и энергией, которую он как ему казалось не испытывал наверно с самой их университетской молодости, когда они с Элен порой не вылезали из постели целыми днями.
   Элен, ощутив его напряжение, резко поднялась и переместилась, сев ему на живот, уперевшись руками в лежанку и наклонившись над его головой, так что её темные волосы упали вниз, образуя занавес вокруг его лица. Её движения были столь стремительными и точными, словно она хищница, которая занимает доминирующую позицию.
 - Мне нравится твой запал, - с улыбкой проговорил Джон и, похлопав ладонью по лежанке, добавил: - Это прямо ложе для новобрачных.
   После чего принялся поглаживать ягодицы жены. 
   Но Элен, наклонившись над ним, глядела на него без улыбки, сосредоточенно, пристально.
 - Да, - серьезно произнесла она. - Это ложе для новобрачных, Джон. Ты дашь мне здесь своё семя. Станешь отцом моего ребенка. И ты навсегда останешься с нами. Навсегда.
   Джона удивила и насмешила её серьезность, почти пафосность. "Дашь мне своё семя!" Он бы решил что Элен слегка подшофе, если бы точно не знал что это не так. Он шутливо сказал:
 - Ну что ты, Солнце, я и так навсегда весь твой. Весь без остатка.
 - Ещё нет, но будешь. Будешь только моим. В тебе не останется ничего, что не принадлежало бы мне. - Она резко наклонилась к его лицу и они снова принялись целоваться.
   Джон уже ни о чем не думал. Его влекло, тянуло к жене, к её гибкому телу с такой силой что в голове осталось только одно сладкое оглушающее пульсирование, затмевавшее любые мыслительные процессы.
   Элен резко выпрямилась, сидя верхом на муже. Стремительно расстегнула верхние пуговицы своего кардигана и одним изящным движением плечей сбросила его с себя. Она осталась в одной белой облегающей камисоли на тонких бретельках. Она перекрестила руки, ухватилась за край топа и потянула его вверх. Теперь на ней остался только кружевной бюстгальтер, который в неверном свете камина казался белой вязью на бледном мраморе её тела.
   Джон неотрывно глядел на жену, приоткрыв рот. Она была не просто привлекательна, она была волшебно обворожительна, а её кожа казалась неестественно белоснежной, почти фосфоресцирующей. Элен очень быстро и ловко расстегнула пуговицы его рубашки и помогла ему снять её и футболку под ней. После чего принялась целовать его голую грудь, опускаясь к животу. Джон, исходя от сладкой истомы, жадно гладил её бархатную кожу на спине и боках. Уже не в силах ждать, он схватил Элен и совершил кульбит от которого протестующе заскрипели доски лежанки. Он скинул жену с себя и уложил её на спину под собой. После чего его пальцы расстегнули пуговицу на поясе её джинсов и молнию на ширинке. Он начал стягивать с неё штаны, но горячие ладони Элен неожиданно крепко схватили его за запястья. Это не было кокетливым сопротивлением — она держала как тисками.
 - Ещё нельзя, Джон.
 - Что?! - Он вскинул голову, его глаза лихорадочно блестели.
 - Надо еще немного подождать. Она должна отпустить тебя, понимаешь?
   Джон застыл над полуголой женой, с трудом соображая о чем она говорит.
 - Кто она? Моя работа? Клянусь, Элли, я сейчас меньше всего думаю о работе. - Он плотоядно улыбнулся. - Единственная работа, которая меня сейчас интересует, эта та что я буду делать, когда сниму с тебя трусики.
   Он попытался дернуть руками, чтобы продолжить начатое, но Элен, сжимая его запястья, даже не шелохнулась.
 - Нет, Джон. Надо подождать. Совсем недолго.
   И с силой, которую Джон вряд ли ожидал встретить в такой хрупкой женщине, она притянула его вверх к своей голове и снова начала целовать его. Её горячие губы снова накрыли его рот, выжигая все лишние вопросы. Она целовала его так, словно хотела выпить его дыхание, и Джон, с радостью окунаясь в этот сладкий дурман, ответил на её поцелуи.

   14.
   
   Застыв на ночной дороге, под холодным светом Луны и звезд, Элен с ужасом глядела на своего мужа.
   У неё что-то болезненно заныло в животе. Она и не подозревала что Джон может быть настолько жестоким. Ей казалось что все те шестнадцать лет что они были вместе, она прожила с каким-то другим человеком.
 - Я не просто презираю тебя, я ненавижу тебя, ненавижу до ломоты в висках, - проскрежетал Джон, глядя на неё холодно и отчужденно.
   Элен сделала шаг назад. У неё мелькнула глупая мысль что он может ударить её. Глупая потому что это было невозможно. Она была не в состоянии поверить что Джон, её Джон, может поднять на неё руку. Но проснувшийся инстинкт самосохранения бесстрастно предупредил: если ударит — мало не покажется. Она всё ещё пыталась мыслить рационально, списывая его поведение на шок, стресс, усталость, удар по голове, но он заходил всё дальше в своих излияниях и ей всё трудней удавалось оставаться на позициях разумности.
 - Ты до смерти мне надоела! Ты всю жизнь смотрела на меня либо как на автомат по выдаче долларов, либо как на пациента, которому надо поставить диагноз. Ты даже на дочь глядишь, как на дефектную радужку или бракованную линзу, которую надо исправить и отполировать. Ты уничтожила нас как семью этой своей вечной стерильностью во всём и везде, своими латинскими терминами, этими своими дурацкими плакатами по всему дому. С тобой даже в постели как в операционной — стерильно и тошно!
 - Джон, успокойся.
 - Ты ограниченное, узколобое, зацикленное создание, способное только ковыряться в чужих глазах и устраивать свой вечный дом мечты. Будь он проклят! Как же ты задолбала меня с этим своим Кейп-Кодом и панорамным видом. Каждый раз, когда ты заводила эту шарманку, мне хотелось выть. Ты же никогда не любила меня. Тебе нужен был статус, положение в обществе, уверенная перспектива обеспеченной семейной жизни и надежный пенсионный фонд. Ты и встречаться-то со мной начала только когда узнала, что мой отец — старший партнер в «Гудвин Проктер» (Goodwin Procter), и что у него дом в Ньютоне и коллекционный "Бентли" в гараже. Это ведь главное для тебя в жизни. Добиться того чтобы все твои стервы-подруги из загородного клуба позеленели от зависти, притворно охая и вздыхая какая ты, Элен, чудо, какая молодец, как ловко окрутила недотёпу-мужа и как всё здорово устроила в своей глянцевой жизни!
 - Джон, хватит. - Голос Элен начал дрожать.
   Глянцевая жизнь?! Ей захотелось кричать, кричать прямо в его наглое широкое лицо, в эту его гладкую холеную лоснящуюся рожу о том как она сутками вкалывала в резидентуре, глотая антациды от вечной изжоги, скрывая под белым халатом компрессионные чулки от варикоза и засыпая прямо в клинике на узкой кушетке в ординаторской, пропахшей хлоркой и дешевым кофе. О тот, как она по десять часов кряду стояла в операционной под слепящими лампами, пока спина не превращалась в раскаленный штырь, а ноги не отекали так, что кожа на щиколотках готова была лопнуть. О том, как заработала себе гастрит и хронический цистит, потому что у неё не было пяти свободных минут, чтобы нормально поесть или сходить в туалет. О том, как бегала, беременная Патрицией, на дополнительные курсы по детской офтальмологии, и как её тошнило в метро так, что она выскакивала на каждой станции. И при этом ещё успевала постоянно заботиться о нём, постоянно быть его вечным надежным тылом, ибо конечно его карьера-юриста это самое главное, это не обсуждается, это ось вокруг которого вращается их мир. Следила чтобы все счета были оплачены, рубашки накрахмалены, костюмы отглажены, чтобы любые проблемы с сантехникой или налогами решались так чтобы не отвлекать "гениальный юридический мозг" от его великой стези. Чтобы его папочка с его гребанным "Бентли" гордился бы своим сыночком и вешал бы его дипломы в том самом поместье, на порог которого он не пускал собственную внучку до десяти лет, переживая что "этот шумный маленький монстр" поцарапает французский паркет, разобьет его драгоценные вазы эпохи Цяньлун или, не дай бог, оставит пятно от сока на антикварном кашемировом ковре. И Патриция росла, зная своего второго деда только по рождественским открыткам. "Глянцевая жизнь, говоришь?! Сукин ты сын. Это глянцевая жизнь выстроена на моих костях!"
 - Хватит? Я тоже считаю что хватит. Так что просто отпусти меня и всё закончится.
 - Куда отпустить? Я тебя не держу.
 - Тогда скажи: "Джон, я отпускаю тебя навсегда. Ты мне больше не муж и я тебе не жена."
   Элен холодно глядела в темные непривычные глаза своего мужа. И та же самая тьма что зияла в его глазах, поднималась у неё в душе. И всё же она покуда ещё преодолевала эту тьму.
 - Джон, я не собираюсь этого говорить. Если тебе нужен развод, мы обсудим это в Бостоне, в другой обстановке. А не здесь на ночной дороге, где-то в глуши Вирджинии, когда мы все усталые и измученные. У тебя похоже нервный срыв. Понимаешь?
 - У меня нет никакого срыва, Элен. Я полностью контролирую себя. И я хочу чтоб ты сказала это именно здесь и сейчас.
 - И что ты сделаешь, если я это скажу?
 - Я уйду от тебя.
 - Уйдешь?! Бросишь нас одних без машины, без денег, в этой глуши.
 - Просто отпусти меня, Элен. И её забирай с собой. Я устал от неё также как от тебя.
 - Не смей этого говорить! Слышишь?!
 - Ты что серьезно думаешь что мне доставляет удовольствие быть её отцом? Наблюдать как вырастает эта инфантильная, манипулятивная тварь - твой собственный клон? Слушать её вечное нытьё про школу, про шмотки, про то что у Кэти Страйпс уже новый айфон? Кэти Страйпс, между прочим, уже выиграла региональную олимпиаду по математике. А твоя дочь максимум, на что способна — это нарисовать похабный комикс про учительницу, а потом еще и гордиться тем что она ужасно творческая личность. Или ты думаешь я хочу смотреть на то как она раскрашивает себя как папуас? Этот синий хвост на голове, эти чёрные круги под глазами. Она же как будто нарочно выставляет напоказ своё убожество. Ты посмотри на неё. Она же выглядит как дешевая шлюшка из борделя в Бангкоке.
 - Джон, заткнись, ради бога! Пэт, отойди! Уйди отсюда! Не слушай его! Джон, я серьезно, лучше заткнись.
 - Она же просто ходячее недоразумение. Бесхребетное существо, неспособное даже о себе позаботиться. Вечно везде устраивает свинарник, что дома, что в машине. Её же ни мой отец, ни твой видеть не хотят. Мне перед коллегами стыдно. Когда они просят показать фото ребенка я что должен показывать? Фото этой раскрашенной шлюшки?! И уж точно я не горю желанием вкалывать по 14 часов в сутки, чтобы еще оплачивать колледж этому ничтожеству, которое даже посуду за собой убрать не может. Бестолочи, которая вместо того, чтобы учить алгебру, учит заклинания из тиктока и верит, что анкх защитит её от злых духов. Да её выпрут из первого же приличного университета за неделю! Она ведь даже в душ не может лишний раз сходить. От неё вечно несёт подростковым потом и немытой головой. Меня уже тошнит от запаха её комнаты и её собственного. Я не хочу быть её отцом. Так что прошу тебя, отпусти меня, избавь меня от вас обеих!
 - Не смей так говорить в её присутствии! Слышишь?!
   Но Джон явно не слышал. Он подался вперед, и его лицо в свете Луны стало похоже на хищную маску.
 - И ты ещё хочешь второго?! С этими твоими убогими улыбками, когда мы проходим мимо детских отделов? С этими притворными вздохами о том, как «сладко пахнет макушка младенца»? Да иди ты к дьяволу, Элен! Ещё одного ублюдочного паразита на мою шею?! Чтобы ты окончательно превратилась в одышливую свиноматку, как твоя безмозглая сестра? Грейс — ходячее пособие по деградации с интеллектом восьмиклассницы. Ты мечтаешь стать такой же? Облепиться детьми, подгузниками и этой святой материнской тупостью? Или ты просто хочешь привязать меня к себе ещё крепче? Чтобы я сдох, как ломовая лошадь, не дотянув до шестидесяти, оплачивая твои фантазии об "идеальном гнездышке". Тебе не ребенок нужен, тебе нужен заложник. Ещё один рот, который будет высасывать из меня жизнь, пока ты будешь строить из себя Мадонну Кейп-Кода. Ты посмотри на то, что ты уже произвела на свет! — он ткнул пальцем в сторону замершей Патриции. — Одной ошибки мне достаточно. Я не собираюсь тратить свои лучшие годы на то, чтобы плодить твою бездарную наследственность. 
   Элен стремительно теряла связь с реальностью. Ненависть клокотала в ней, распирая её грудную клетку, мешая дышать. Разум, подстегнутый адреналином, начал судорожно выстраивать ответную линию обороны. Она захотела уничтожить его в ответ, растоптать его, напомнить ему какой он дрянной муж и отец. Она чувствовала что сейчас взорвется, выплеснет всё в лицо этому негодяю, всё что накопилось за эти шестнадцать лет. А накопилось немало. И её разум неумолимо, с кристальной четкостью и безжалостностью начал составлять список проступков Джона, его слабостей, недостатков, грехов и как мужа, и как отца, и как мужчины. Если он всё еще думает что сам он парень мечты, то он глубоко заблуждается. И всё же и на этот раз что-то удержало её. Может быть присутствие Патриции, о которой она постоянно помнила где-то на фоне сознания, может холодный рассудок врача, упрямо твердивший о нервном срыве и что это надо лечить, а не орать благим матом, пытаясь перекрыть чужой срыв своим таким же.
 - Джон, тебе надо успокоится. Это видимо всё от перенапряжения. Мы вернемся к этому...
 - Господи! Да неужели ты настолько тупая?! Неужели ты ничего не видишь и не понимаешь?! Неужели ты настолько бесчувственная? У меня уже год и три месяца роман с Амандой Райз, я мечтаю об этой девушке днями и ночами, а на тебя мне даже смотреть тяжко. Я считаю минуты до того, как смогу смыть с себя твой запах в её душе! Неужели ты этого не чувствуешь как женщина? В тебе вообще что-то еще осталось от женщины? Ты не чувствуешь, как я содрогаюсь, когда ты ночью пытаешься прикоснуться ко мне? Я не хочу тебя больше. Ты вызываешь у меня отвращение. А Аманда милая, нежная, страстная, я ей интересен, она по-настоящему любит меня. Эта девушка как лесной пожар, она придумывает и вытворяет со мной в постели такие вещи, которые ты своими высохшими мозгами даже представить не в состоянии. Я снова чувствую себя с ней живым, а не каким-то приложением для идеального дома и обеспечительной страховкой для тебя и твоего потомства. Помнишь в мае я летал на неделю в Рим по делу слияния "Форматико" и "Северона". Так вот, Аманда была там со мной. Мы семь дней спали с ней в одной постели в люксе отеля "Хасслер", и пока ты строчила мне в ВотсАп про счета за электричество и свой больной зуб, я слизывал кьянти с её живота, глядя на закат над куполом Святого Петра. Семь дней чистого, неразбавленного счастья! Пойми ты, ради бога, ты уже дряхлая. Видеть тебя голой, без макияжа это теперь отдельный вид наказания. Меня с души воротит от твоих жирных сморщенных бедер и дряблой груди. По сравнению с Амандой, ты — подтухший холодец на синюшных куриных ногах. И неужели ты думаешь, что я добровольно захочу доживать свой век, глядя на такую унылую развалину как ты в твоем панорамном склепе на Кейп-Коде?
   На Элен словно набросили покрывало. Рациональная часть её разума погасла. Перед глазами мгновенно возник образ Аманды Райз - двадцатипятилетней привлекательной женщины с длинными сильными ногами и матовой кожей цвета взбитых сливок. В памяти всплыли её темно-карие глаза, всегда словно подернутые влажной дымкой, и пухлые вишневые губки, которые казались вечно приоткрытыми в немом призыве. Элен видела её несколько раз в офисе Джона и на рождественских приемах фирмы. И у неё даже проскальзывали надменные мысли что этой девице скорее место на развороте «Sports Illustrated» или в рекламе нижнего белья «Victoria’s Secret», чем в скучном офисе серьезной юридической фирмы. И что возможно эту красотку и наняли только как "офисное украшение", яркий леденец, чтобы стареющим юристам было чем отвлечься и на чем остановить скучающий взгляд в перерыве между исками. Тогда Элен сочла свои мысли недостойными и мелкими. Она была вполне уверена в себе и в своём муже. В конце концов она тоже когда то была двадцатипятилетней амбициозной хорошенькой девицей, молодой аспиранткой в клинике среди плеяды взрослых серьезных докторов и профессоров, и на неё тоже нередко глядели свысока. Но теперь эти мысли об Аманде вернулись с такой силой, что едва не сбили её с ног. Жгучая обида разлилась изнутри, как чистый спирт, выжигая всё на своём пути. Всё во что Элен верила — любовь, верность, дети, общие цели, совместно нажитый фундамент, — оказалось мусором по сравнению с упругой кожей и пухлыми губами младшего юриста. Оказалось, что пока она спасала зрение людям, её собственный муж жадно выискивал взглядом вырез на блузке Аманды. Он жаждал той молодости и красоты, которые Элен уже когда-то отдала ему все без остатка. Но он хотел этого снова и она уже не могла ему этого дать. И вся её "достойная" жизнь рухнула в один миг, раздавленная чужим красивым женским именем.
   Патриция выскочила вперед.
 - Папа, перестань!! Замолчи! Что ты такое говоришь?! Замолчи немедленно!
   Джон сделал резкий шаг вперед и сердито указал на дочь двумя пальцами левой руки
 - Это ты замолчи, маленькая тварь! Я ненавижу тебя также как и твою мать!
   Патриция застыла, оцепенело глядя на отца. Теперь он стоял так что Луна ясно освещала его лоб и на нем хорошо был виден узор проступивших жил. Узор очень знакомый Патриции, вот только он почему-то сейчас был с правой стороны, а не с левой как все последние 14 лет. Она поглядела на его руку, на указательные и средние пальцы, направленные на неё и её охватил такой ужас, что у неё ослабели ноги.
   Элен бросилась на Джона и толкнула его в грудь. Потом ещё и ещё раз.
 - Гад, мерзавец! Подонок! Не кричи на неё! Хочешь чтобы я отпустила тебя?! Хорошо, проваливай! Катись куда хочешь! Что ты там хотел, чтобы я сказала?!  Что ты мне не муж? Что я отпускаю тебя?! Да! Слышишь! Ты мне...
 - Мама, нет!! Замолчи! - Патриция врезалась в мать, едва не сбив её с ног и обхватив за талию потащила куда-то назад по дороге прочь от Джона.
   Элен все равно попыталась выкрикнуть то чего от неё хотел муж, но Патриция буквально залепила ей рот ладонью.
 - Нет, мам, молчи! Не говори этого! Нельзя!
   Она оттаскивала мать всё дальше. Джон опустил руку и холодно наблюдал за этим. Затем шагнул за женой и дочерью.
 - Пэт, пусти! Что ты..., - Элен вертела головой, пытаясь избавиться от ладони дочери на своих губах и заодно вырваться из захвата на талии.
   Но Патриция неожиданно держала её довольно крепко. Она тащила мать по дороге, с ужасом глядя через её плечо как за ними медленно идет высокий рыжеволосый мужчина с черными глазами. Наконец Элен уперлась так что дочь уже не могла совладать с нею. Тогда Патриция схватила мать за голову и рывком заставила смотреть себе в глаза.
 - Пэт, ради бога...
 - Не смей говорить что отпускаешь его! - Перебила Патриция. - Не смей говорить что он тебе не муж. Поняла? Поняла?!! Это не отец!
   Элен застыла, ошалело глядя на дочь. "Ещё у одной нервный срыв!"
 - Это не отец, понимаешь! - Яростно шептала Патриция прямо в лицо матери, обдавая её горячим дыханием. - Это не он! Это какой-то двойник. Но он неправильный. У него жилы на лбу не с той стороны! У него нет часов отца. И ногти на пальцах, которые я прищемила, не темные! Ты слышишь меня?! Это не папа!
   Элен, раскрыв рот, глядела на дочь, силясь вникнуть в её слова.
   "Пэт спятила. Также как Джон. Они все спятили на этой дороге."
 - Я жду, Элен, - прозвучал ровный голос у неё за спиной.
   Женщина и ребенок испуганно поглядели на застывшего в трех шагах мужчину. Элен посмотрела на левую руку мужа, потом на правую, потом ему в глаза.
 - Ч-чего ты ждешь? - С усилием проговорила она, чувствуя как Пэт взяла её за плечи, а её саму начинает трясти как в ознобе.
 - Я хочу чтоб ты сказал: "Джон, я отпускаю тебя навсегда. Ты мне больше не муж и я тебе не жена."
   Элен была не в силах вымолвить ни слова. Ужас захлестывал её сознание. Она не могла родить ни одной рациональной идеи чтобы хоть как-то объяснить кто стоит перед ней. И только ощущение пальцев дочери на своих плечах помогало ей держаться.
 - Я... я не скажу этого, Джон, - тихо, с трудом выталкивая слова, вымолвила она.
   Он нахмурился и, подняв фонарь, посветил ей прямо в лицо, ослепляя её. Потом отвел луч в сторону.
 - Надо чтоб ты сказала, Элен.
 - Нет. Я не могу.
   Он сделал шаг вперед. Элен подалась назад, отталкивая и дочь.
 - Лучше скажи, - глухо произнес он. -  Иначе я заберу её. Навсегда.
   Элен ещё попятилась назад. Ледяной ужас скручивал ей внутренности. Но угроза дочери казалось мобилизовала в ней нечто древнее и неукротимое.
 - Единственное что я могу сказать тебе, Джон. Это то что ты навсегда мой муж, а я твоя жена. И я никогда не отпущу тебя, никогда. - Она резко развернулась и схватив дочь за руку, рявкнула: - Бежим!
   И они побежали по ночной дороге, обезумившие, растерянные, напуганные, пытаясь совладать с ужасом который казалось вцепился им в плечи, навалился на спины и терзал их тела, пробираясь к сердцу.
   Джон стоял на дороге и как будто задумчиво глядел им вслед. Затем развернулся и пошел по дороге в противоположном направлении.
   
   15.

   Джон всё больше погружался в пучину страсти. Он, лежа на жене, неистово целовал её губы, подбородок, шею  и хрипло шептал: "Ты сводишь меня с ума, Элли! Ты так сладко пахнешь!" Его ладонь снова скользнула в призывно расстегнутые женские джинсы, под хлопковую ткань трусиков. Элен позволила ему это. И она даже успела тихонько сладостно застонать от его жадных движений у себя в промежности, но неожиданно всё изменилось. Элен застыла словно обратилась в холодный камень, глядя темными глазами куда-то вверх, словно в незримую дальнюю даль. А через пару секунд отбросила мужа от себя с такой силой, что тому показалось что он и правда на миг взлетел в воздух. При том что Джон был крупным тяжелым мужчиной и такая хрупкая женщина как Элен Хаспер вряд ли могла бы просто сдвинуть его с места, если он этого не хотел.
   Джон грузно осел в изножье лежанки, обалдело глядя на жену. А Элен подскочила, слетела с лежанки и встала возле камина.
 - Эл, ты чего? Я сделал тебе больно?
   Она смотрела на него будто бы с ледяной яростью. Молча застегнула джинсы, взяла с лежанки свою верхнюю одежду и быстро оделась. Джон медленно встал на ноги, глядя на жену. Он снова обратил внимание на её родинку и ему подумалось что с ней вроде что-то не так.
 - Сегодня оказывается не наша Луна, Джон Хаспер. Время ещё не пришло. Но оно придет. Тебе уже не уйти от меня, я знаю твой запах. И как только она устанет от тебя, я приду и заберу тебя. А сейчас жди здесь.
   Элен стремительно вышла из комнаты, обдав мужа всё тем же дурманно-сладким цветочным шлейфом, и закрыла дверь.
   Джон растерянно смотрел на дверь. Потом покачал головой и начал одеваться. Женские бзики для него были не в новинку. Но все же раньше Элен никогда не обрывала так резко их любовные игры, если они уже успели зайти более-менее далеко. Джон вздохнул, с силой потер затылок и подсел к огню. Подбросил пару поленьев и поворошил их кочергой, с детским удовольствием наблюдая за искрами. Она сумела сильно его возбудить, мысли о сексе пару минут не давали ему покоя и он представлял чтобы он проделал с Элен, если бы ей неожиданно вожжа под хвост не попала. Он глядел в огонь и улыбался.
   Но вдруг замер. Он понял что не так было с родинкой. Господи, она же всю жизнь была у неё на правой щеке. А сейчас пять минут назад Элен стояла прямо перед ним и родинка у неё была на левой щеке!
   Джон отложил кочергу и кое-как словно старик с трудом уселся на лежанку. Он оторопело пялился в стену, пытаясь найти какое-то разумное объяснение этому обстоятельству. Разумного не находилось. Наваждение что ли какое-то? Мысль показалась ему глупой. Что такое вообще наваждение? Он припомнил странности, которые подметил в Патриции, синяя прядь, ногти, переместившаяся сережка и браслетик с монеткой. Но сколько не напрягался, измыслить какое-то удобоваримое объяснение он не мог. "Фу ты черт, наваждение какое-то," повторил он про себя и это насмешило его. Он решил благоразумно выкинуть из головы всю эту ерунду, уверив себя что либо ему что-то показалось от усталости, либо он что-то перепутал.
   Он валялся еще с четверть часа на лежанке, но наконец начал беспокоиться куда ушла Элен. Он было решил что в туалет, но что-то слишком уж долго. Он поднялся, вышел из комнаты и зашел в комнату со столом. Джон понял что он хочет пить. Он взял литровую бутылку воды и выпил почти сразу половину. Зайдя в комнату Патриции, он обнаружил что она тоже куда-то ушла. На кровати лежал только её планшет. Джон начал беспокоиться. Через полчаса его почти охватила паника, он раз пять обежал вокруг дома и облазил с фонариком на телефоне ближайший лес. Ни следа жены или дочери.
   Джон ничего не мог понять. Элен на что-то обиделась, взяла Пэт и куда-то ушла? Куда они могли уйти в этой глуши посреди ночи?! Джон сел в машину и включил двигатель. Огни приборной панели и бодрое урчание двигателя немного успокоили его. Он сходил в дом, забрал воду, сэндвичи, планшет дочери и снова сел за руль. Что если они не ушли, что если их похитили? Вот так молниеносно, без единого звука и следа? В это не верилось. Джон снова подумал о переместившейся родинке и со злостью выкинул это из головы. Причем тут родинка?!
   Нужно звонить в полицию. Но сигнала не было. До сигнала нужно было ещё доехать. Но ему было страшно отъехать от дома. Ему казалось что это оборвёт последнюю ниточку связывающую его с родными людьми. И не в силах ни на что решиться он сидел в машине и угрюмо глядел вперед, на ночную дорогу уводящую на юг. Надо дождаться утра. Но что если пока он медлит Элен и Патриции нужна помощь? И он решил так: если они ушли или кто-то забрал их и увез, то скорее всего они сейчас где-то на этой дороге. Он поедет сначала десять миль обратно на север, туда откуда они приехали и если никого не встретит и ничего не найдет вернется к дому и поедет столько же миль на юг. Наличие хоть какого-то плана действий приободрило его. Он вырулил на дорогу, включил дальний свет и не быстро поехал на север, внимательно оглядываясь по сторонам.   
   
   16.
   
   Элен и Патриция, задыхаясь от бега, остановились и повернулись назад. Дорога была пуста. Элен, тяжело дыша, поглядела на дочь. Та смотрела на неё и обе не решались произнести вслух то, что звенело у них в головах. Наконец Элен, сглотнув, хрипло проговорила:
 - Что происходит, Пэт?
   Девушка снова поглядела на юг, на уходящую во тьму дорогу и, облизав губы, ответила:
 - Я не знаю. Но это не отец.
 - Господи, Пэт! - Элен едва не расплакалась. - А кто это?!
 - Мам, я не знаю кто это. Это какая-то его копия, но сделанная наоборот. Как будто зеркальное отражение.
   Элен поглядела на дочь чуть ли не с яростью. Ей казалось что та издевается над ней.
 - Пэт, перестань нести чушь! - Элен едва сдерживалась от того чтобы не перейти на крик. - Какая копия? Какое отражение?!
 - Мам, я не знаю! - В голосе Патриции зазвучали истеричные нотки. - Но это не отец!! Я когда это поняла, чуть второй раз не обдристалась прямо там на дороге!
   Услышав это простодушное признание, Элен почему-то немного успокоилась. Она попыталась взять себя в руки.
 - Я думаю это все-таки был он. Мы просто что-то перепутали, а он видимо не в себе после удара по голове.
 - Господи, мам, ты что, совсем дура?! Сколько раз тебе говорить: это не отец! Я разбила отцу пальцы на левой руке. Еще сегодня днем его ногти были черные, а у этого... у этой копии на левой руке они здоровые. И нет часов! Папа с ними никогда не расстается.
 - Их могли забрать грабители, - пробормотала Элен.
   Патриция посмотрела на нее чуть ли не с презрением.
 - Да?! А жилы на лбу на другую сторону ему тоже грабители пересадили?
 - Тебе могло показаться.
 - О, божечки ты мои! Да достаточно было послушать что он нёс чтобы понять что это не отец. Ты что считаешь что твой муж и мой отец мог бы так унижать нас? Даже если бы он нас возненавидел, как Гитлер евреев, он бы все равно никогда такого бы не сказал! Ни за что на свете. Он бы молча ушел и всё. Ты что не знаешь папу?! Он же добряк в душе. Поэтому из него такой херовый юрист.
 - Пэт, следи за языком, - привычно осадила её Элен. - И отец хороший юрист. С чего ты это взяла?
 - Ты сама его называла "этот херовый юрист" когда вы с тетей Грейс напились на 4 июля.
   Элен смешалась.
 - Я не имела в виду что он плохой юрист, я просто так неудачно выразилась, мы в тот день...
 - Смотри там машина!
   Они испуганно застыли, следя за огнями фар.
   Через полминуты Патриция вскрикнула:
 - Это наша! Это отец!
   Патриция хотела броситься навстречу, но Элен схватила её за плечо.
 - Стой! А что мы ему скажем, если... ну если тот мужчина это был не он? Он же нам не поверит.
 - Господи, мам, ты сначала узнай у него с какого перепугу он уехал и оставил нас одних в лесу.
 
   17.

   Джон выскочил из машины и сердито набросился на жену.
 - Господи, Элен, ты что, спятила?! Куда вы убежали? Что за бзики посреди ночи?! Я чуть с ума не сошел.
   Элен и Патриция стояли без единого движения и таращились на мужчину словно он привидение.
 - П-покажи свою левую руку, - еле слышно выговорила Элен.
 - Что?!
 - Дай мне свою левую руку, Джон.
 - Да что с вами?! Вы что пьяные?
 - Дай мне свою руку!
   Джон протянул ей левую ладонь. Элен взяла её и перевернула тыльной стороной вверх. Ногти указательного и среднего пальца отливали черным.
 - А где твои часы?
   Джон только сейчас сообразил что забыл их.
 - Твою мать, я оставил их в этом доме. Заедем за ними.
 - В каком доме, Джон?
   Он странно поглядел на жену.
 - Ты что издеваешься надо мной? - Он посмотрел на дочь. - Пэт, почему вы ушли?
   Патриция снова нервно облизала губы.
 - Пап, скажи что случилось после того как я и мама ушли в лес?
 - Зачем? У вас память отшибло?
 - Пап, ну скажи!
 - Вы вернулись, сели в машину и мы поехали дальше. Там был у дороги дом. Мы решили остаться в нем до утра. Ты в одной комнате, мы с мамой в другой. Мы с мамой э-ээ... ну в общем лежали, потом она ни с того ни с сего вдруг встала. Сказала мне ждать здесь и вышла. Я как дурак сидел ждал, потом пошел разбираться, а вас и след простыл. Что за дурацкие шутки? Пэт? Элен?
   Ни та, ни другая не могли вымолвить ни слова. Они глядели друг на друга с откровенным ужасом.
 - Мы вышли из леса и сели к тебе в машину? - Тихо проговорила Элен. - Я и Пэт?
 - Да. - Джон начал по-настоящему сердиться. - Я не понимаю вы что обе издеваетесь надо мной?
 - Пэт, иди сядь в машину, - замороженным голосом произнесла Элен. Когда дочь ушла, Элен пристально посмотрела на мужа и медленно проговорила: - Нам... было хорошо в доме, Джон?
 - Ну видимо не очень, если ты сбросила меня с себя. Я думал что может сделал тебе больно, когда... ну... в общем когда...
 - Я поняла. - Элен пыталась унять неконтролируемую дрожь. От той картины, которая вытекала из слов Джона, её бросало сразу и в жар, и в холод, она проваливалась в Кроличью нору, теряя все точки опоры. Все 35 лет её жизни рассыпались ненужной шелухой, ибо всех знаний этих лет не хватало чтобы объяснить что произошло.
 - Я сделал тебе больно?
   Она посмотрела ему в глаза.
 - Немного. - Она пошла и села на заднее сидение рядом с Пэт. 
   Джон еще постоял, приходя в себя, потом сел в машину. Его руки заметно дрожали, и он сжал руль так сильно, что костяшки пальцев побелели.
   Он потратил почти час, пытаясь найти тот дом. Он ездил по дороге то в одном направлении, то в обратном, он выходил из машины, оглядывался, спрашивал то жену, то дочь не узнают ли они место. Они не узнавали. Элен и Патриция сидели как заторможенные и каждое слово приходилось вытягивать из них клещами. Наконец Джон сдался. И как не было жаль ему подаренных часов, он в конце концов направил машину на юг, разогнав её почти до ста миль в час. Теперь он хотел только одного: как можно скорее выбраться с этой дороги.
   
   18.
   
   Они выбрались на шоссе 17 только к шести часам утра. Уже рассвело, где-то далеко над океаном поднималось огромное Солнце и синий прозрачный воздух дышал влагой и свежестью наступающего дня. Все ночные переживании и страхи казалось бесследно таяли в свете нового дня и мир и будто бы даже вся жизнь начинались заново.
   В машине все молчали. Элен и Патриция тихо сидели прижавшись, держа друг друга за руки и глядели куда угодно, но только не на человека за рулем. Сам Джон, невыспавшийся, смертельно усталый, хмуро смотрел на дорогу. Миль через 30 он остановился у заправочной станции с огромным сияющим стеклянным магазином и, спросив нужно ли кому кофе, ушел. За стеклом магазина было видно, как он подходит к автомату с кофе и что-то там нажимает.
   Патриция повернулась к матери.
 - Он сказал тебе что в том доме вы занимались любовью?
   Элен посмотрела в глаза дочери, черная обводка которых вся размазалась и Патриция походила на подростка, вырядившегося на Хэллоуин.
 - Судя по всему да. И та женщина сбросила его с себя в середине процесса и ушла.
   Они долго смотрели друг на друга. Элен не выдержала.
 - Мы с тобой спятили, Пэт.
   Дочь отрицательно покачала головой.
 - Нет, мам. И знаешь что я думаю. Если бы ты сказала той копии отца что отпускаешь его и что он тебе больше не муж, мы бы с тобой больше не увидели папу. Он остался бы с ними. Они бы не выпустили его.
 - Это безумие, Пэт. Кто они?
 - Откуда мне знать. Кто-то из тех кого индейцы Аппалачей называют "Старым народом". Кто был здесь задолго до "Мэйфлауэра" и до самих индейцев. И миссис Сайдинг одна из них.
 - Не говори ерунды, Пэт. Миссис Сайдинг просто одинокая старушка живущая на отшибе.
   Патриция глянула на мать таким взглядом, что Элен почти смутилась. Собравшись с духом, она произнесла:
 - Послушай, Пэт, ты что всерьез веришь что там на дороге было какое-то волшебное существо, которое приняло облик твоего отца?
 - Ты лучше подумай о той Элен Хаспер, с которой твой муж занимался любовью в доме, которого ни ты ни я даже в глаза не видели.
 - Может... может это ему привиделось. Может он заснул в машине и это ему приснилось.
   Патриция поглядела на мать почти что с жалостью.
 - Кто-то сел к нему в машину, кто-то выглядевший как ты и я, и он уехал, оставив нас в лесу. Это ему тоже приснилось?! 
   Элен не знала что сказать и потупила глаза. Она сейчас себя чувствовала так словно это Пэт 35 лет, а ей 14. Но она всё больше доверяла словам дочери, а вместе с этим тяжелый липкий ужас обволакивал её душу. И еще она беспрестанно думала о тех злых словах что кричал ей в лицо двойник её мужа. И снова собравшись с духом, она поглядела на дочь и тихо спросила её:
 - Если этот мужчина там на дороге был копией твоего отца...
 - Не думаю что он копия, - перебила Пэт. - Скорее он что-то типа оборотня, который стал выглядеть как отец, но только почему-то как его зеркальное отражение.
   Элен тяжело вздохнула.
 - Я к тому что это... существо получается знало всё что знает Джон, как будто прочитало его память. Понимаешь? И что если всё то что оно говорило это как бы... ну как бы скрытые мысли твоего отца? То что он думает про себя, но не говорит нам. Понимаешь о чем я?
   Патриция с интересом, испытующе поглядела на мать.
 - Мам, у него нет никакого романа. Двойник говорил всё это специально чтобы разозлить тебя, чтобы ты отказалась от отца. Неужели ты этого не понимаешь?
 - Я понимаю. Но откуда тебе знать что всё что он говорил это ложь? Джон действительно ездил с коллегами в Рим в мае и я уверена Аманда Райз была с ним.
   Патриция взяла мать за руку.
 - Мам, отец любит только тебя. Достаточно увидеть как он смотрит на тебя. А этот оборотень того и добивался чтобы посеять в тебе сомнения. Ну в конце концов, я что воняю потом и похожа на шлюшку из Бангкока?!
 - Э-э..., - Элен замешкалась с ответом, как будто слегка растерявшись.
   Патриция отбросила её руку.
 - Ну спасибо тебе!
 - Нет-нет, солнышко, конечно же это не так, - поспешно проговорила Элен. - Ты очень милая девушка и ничем таким от тебя не пахнет.
   Пэт отвернулась к окну. Элен погладила дочь по плечу.
 - Это правда что оба моих деда не хотят меня видеть? - Глядя в окно, глухо спросила Патриция.
 - Ну конечно же нет!Ну что ты, Пэт? Они оба обожают тебя.
   Элен, припомнив отца Джона и решив что дочь не поверила ей, расстроилась и со вздохом сказала:
 - Не знаю кого мы встретили, но, клянусь богом, никакая пробка в мире меня больше не заставит свернуть на объездную дорогу. - И снова погладив Пэт по плечу, спросила:
 - По-твоему, мы должны всё рассказать отцу?
   Пэт резко обернулась.
 - Ты шутишь?! Хочешь, чтобы он сдал нас в "Маклин" и до конца жизни считал что мы две спятившие дуры?!
 - А мы не две спятившие дуры? - Со слабой улыбкой спросила Элен.
 - Я точно нет!
   В эту секунду заиграл телефон Джона, оставленный им в держателе на приборной панели. Элен и Патриция моментально смолкли, уставившись на телефон. На его экране появилась фотография Элен и название контакта "Любимая жена". Женщина и ребенок оцепенело глядели на экран, а телефон продолжал играть мелодию: "Двое в ночи". Элен наклонилась и потянулась вперед.
 - Мама, не отвечай! - Испуганно сказала Патриция. - Не надо!
   Элен на мгновение застыла, но потом всё же двинулась вперед и приняла вызов, включив громкую связь.
 - Алло?
 - Привет, Элен, - прозвучал уверенный ясный голос и Патриция вздрогнула и непроизвольно вцепилась в предплечье матери. Из телефона звучал голос Элен Хаспер. - Луна зашла, Элен, и сегодня Джон остался с тобой. Но на его коже теперь мой запах и ты всегда будешь чувствовать его. Этот мужчина теперь принадлежит мне. Его рыжий огонь горит в моей крови. Я всё равно заберу его, Элен. У меня есть время, которого нет у тебя. Как только ты отпустишь его, я приду за ним. Вместе с новой Луной. Отпусти его, Элен. Не тяни с этим слишком долго. Не мучай ни его, ни себя. И научи наконец свою маленькую шлюшку ходить в душ.
   Звонок оборвался. Элен и Патриция, немые и застывшие, обе глядели казалось в одну и ту же пустоту.
   Пришел Джон. Он поставил на пассажирское сидение впереди пакет с покупками и с удивлением поглядел на превратившихся в изваяния жену и дочь.
 - Что с вами? Спать хотите? Неудивительно. Я колы купил, если кто-то пить хочет.
   Элен вдруг сорвалась с места к двери.
 - Мама, нет! - Пэт попыталась удержать мать за руку. - Не рассказывай ему!
   Элен выдернула руку из пальцев дочери и вышла из машины. Захлопнув дверь, она взяла Джона за руку и потянула в сторону.
 - Давай отойдем. - Она захлопнула и переднюю дверь.
   Джон подчинился и жена увела его от машины по просторной асфальтовой парковке. Джон с тревогой глядел на невероятно бледное лицо жены и гадал что опять случилось.
 - Что значит "не рассказывай ему"? О чем она?
   Элен, убирая от лица волосы, вглядывалась в лицо мужа. "Сейчас я спрошу его про Аманду, про Рим и всё сразу пойму по его глазам. Он юрист, он умеет лгать, но я пойму, обязательно пойму". Но что-то ей мешало задать этот вопрос, что-то в глубине души подсказывало ей что не это сейчас важно, и что дело даже совсем не в нём. Дело в ней, может быть и только в ней. Этот "Старый народ" во главе с "Матушкой Верессой" явились за её мужем и только она мешала им забрать его, она - женщина из "Молодого народа" и это ей придется решать эту проблему. Только ей.
 - Я люблю тебя, Джон Хаспер, - твердо сказала она. - Я люблю тебя и не отпущу от себя. Никогда не отпущу. Тебе не нужно бояться.
   Джон растеряно улыбнулся.
 - Элли, я тоже люблю тебя. Но почему...
   Она прильнула к нему, целуя его в губы. Ей почудилось что от него пахнет сладким медовым ароматом цветов и трав, но через секунду резкий порыв свежего Атлантического ветра, пахнущий солью и разогретым асфальтом, унёс этот запах как будто его никогда и не было. Джон, отвечая на поцелуй, крепко обнял её. "Знаешь," с улыбкой прошептал он, "в том доме мне на минуту показалось что твоя сексуальная родинка теперь почему-то на левой щеке. Ты просто свела меня с ума." Элен отклонилась от него, внимательно всматриваясь в его глаза. "Я сильно завела тебя в том доме?" "Ещё спрашиваешь! Я гудел как басовая струна под твоими пальчиками. Я до сих пор не понимаю почему ты ушла. Я сделал что-то не так?" Она отрицательно качнула головой. "Я не отпущу тебя, Джон", повторила она и снова прижалась к нему.
   Патриция наблюдала за родителями в окно. Увидев, что они целуются, она медленно выдохнула, чувствуя, как внутри наконец расслабляется какая-то тугая пружина и отвернулась. Усевшись на своё место, она немного подумала, потом достала пачку влажных салфеток, вытянула пару штук и, глядя на себя в зеркало заднего вида, принялась решительно стирать черную обводку вокруг глаз.