Ч3. Глава 10. Тёмная вода

Дорогой читатель! Вы открыли тридцатую (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с первой главы. Помимо неё, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к роману.

Если же вы оказались здесь в процессе последовательного чтения, я очень рада. Надеюсь, это означает, что вам нравится моя история. Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 10. Тёмная вода


— Господин, скажи, что ты шутишь… — голос Гиацу дрогнул и стих.

Вдвоём с Оллидом они сидели в лодке, мягко скользившей по прозрачному озеру. Сухие вёсла покоились между ними: колдун уговорил ветер неспешно подгонять маленькое судёнышко, а сам рассказывал слуге о своих намерениях.

С деревьев на берегу с шуршанием летели последние листья, и мокрый снег то и дело сыпал с серого неба, кружась в печальном танце. Но ветер уносил его прочь, не давая покрыть плащи да макушки. Дни стояли неожиданно тёплые для этого времени, и сугробы так до сих пор и не сковали Дикую гряду. И всё же в этот миг стужа пробрала Гиацу до костей: биться с гадурскими воронами?.. Да как господину в голову пришло?!

Минуло уже две седмицы с тех пор, как Оллид объявил о поездке в Лисью Падь. Он поделился со слугой и тем, что встретил на развалинах Гадур-града бывшего княжеского воеводу, и тот поведал колдовскую тайну Миране. Гиацу от этой новости потерял покой. Его ничуть не смущало, что сам Оллид будто не волновался вовсе — да господин просто очень устал! Столько всего пережить и сделать за последние дни… У кого угодно не найдётся сил, чтобы здраво оценить возможную угрозу.

Дом, в котором они все жили, был небольшой, и четверым людям в нём оказалось уже тесновато. Спали в самой просторной зале с очагом и Гиацу не сразу обратил внимание, на какой лавке расположились гости. А теперь, узнав про Хугара, он присматривался к Миране и хмурился: что это она устраивается так близко к господину? Не задумала ли чего?

В первую ночь семанин долго не мог сомкнуть глаз и в конце концов бросил медвежью шкуру, на которой обычно спал, прямо на пол перед лавкой Оллида. Да улёгся сверху, подложив нож под голову. Если кто-то захочет подойти к господину, ему сначала придётся встретиться с Гиацу! Но наутро первый с ним встретился сам Оллид. Колдун спросонья наступил на своего слугу и вскрикнул от неожиданности. А Гиацу едва не полоснул его ножом.

«Что ж…» — только и сказал Оллид, и в следующие дни вставал уже осторожнее. Уговорить Гиацу вернуться на лавку ему так и не удалось.

Мирана не могла не заметить перемену в семанине. Он больше не был с ней дружелюбен, сделался мрачен и молчалив, и пронзительные чёрные глаза, казалось, следили за каждым движением женщины. Он оставлял её в покое лишь на улице, да там то снег сыпал, то дождь моросил — не погуляешь долго.

Много раз Мирана хотела поговорить с Гиацу, да всё без толку: он просто не верил ни единому её слову. И чем больше она пыталась, тем сильнее крепла его подозрительность. Больно старается гостья, значит, совесть не чиста! И Мирана оставила это: пусть время рассудит их. Но угрюмый взгляд семанина угнетал её, и тогда она решила с головой уйти в работу по хозяйству: вычистила и вымыла дом, перестирала всё бельё, выбила шкуры от пыли. Принялась было и за готовку, да тут из ниоткуда возник Гиацу и отстранил её от котла:

«Готовлю в этом доме я», — отрезал он.

Ещё чего не хватало: подпускать Мирану к еде! Насыплет яд какой-нибудь господину…

Лишь к Инаре он относился по-прежнему и продолжал учить её выговаривать «р». Порой Гиацу доставал свои корабли, наполнял водой большое корыто и садился играть вместе с девочкой. Сходила тьма со смуглого лица, и семанин превращался в обычного мальчишку, который слишком много дней провёл в одиночестве. В этот миг даже с трудом верилось, что ему скоро наступит двадцатая зима.

«Мама говолит…», — начала однажды Инара.

«Говор-р-рит», — поправил Гиацу.

«..говорит, что, когда мы вел… вернёмся домой, она повезёт меня в Голнское…»

«Горнское».

«Горнское княжество, и мы посмотрим с ней на настоящие кола… корабли, — Инара прижала к груди один из игрушечных корабликов. — Она говорит, они большие. И на них можно плавать. Может, даже и мы поплаваем, — и девочка подалась вперёд, с надеждой всматриваясь в лицо Гиацу: — Ты же поедешь с нами?»

Семанин молча глядел на неё, и серые глаза девочки наполнились печалью. Неужели не поедет?

«Пожалуйста, поехали! — стала уговаривать она. — Мама говолит, на колаблях плавать очень интелесно. Ты ведь любишь колабли! Тебе точно понлавится!»

На сей раз Гиацу даже не стал исправлять её. Лишь сглотнул и глухо отозвался:

«Да, мне точно понравится».

Инара просияла и опустила в корыто игрушечный корабль — тот самый, который подарил Мьярн, и Гиацу стало совсем тоскливо.

Мьярн-то уже, пожалуй, вырос. Может, и женился давно. Наверняка у него и племянники подрастают — дети спасённого Фьягара. Навестить что ли Илльгирку? Если господин, конечно, отпустит. Но куда больше желал Гиацу отправиться в Тюлень-град и узнать судьбу семанских рабов, попавших к алльдскому работорговцу. Вдруг получится разыскать Тсаху? Возможно, господин позволит взять немного золота, которое привезла Мирана-тан. С таким подспорьем Гиацу не только нашёл бы Тсаху, но и, пожалуй, выкупил бы его у нынешнего хозяина.

Семанин вздохнул: богатства Мираны-тан, конечно, привлекают — много чего обнаружилось в седельных сумках на спинах вернувшихся лошадей! На это можно было бы выкупить всех, кого забрали с берегов Тахай-моря той злополучной ночью. Да только Гиацу не верил теперь Миране: уж лучше не ехать с ней никуда, и пусть она одна возвращается в свою Ощрицу со всеми лошадьми и драгоценными камнями! И всё же, всё же…

Когда-то и он сам оказался таким же беспомощным, одиноким и никому, кроме господина, не нужным. И Оллид-тан точно так же поверил ему и принял. Гиацу понимал: если бы Мирана хотела убить колдуна, то давно бы уже сделала это — до того, как явилась с ним к Оку Ёрвана. Однако князь Рован ведь тоже не сразу кинул копьё в Инга Серебряного! Он убедил старика, что ни за что не пойдёт против него. Но пошёл… Нет, Гиацу никак не мог остаться без господина. Лучше уж самому умереть, чем такое!

Да Оллид в защите пока не нуждался. Колдун сказал, что ему нужно готовиться к отъезду, и днём подолгу пропадал где-то, приезжая лишь под вечер. Наливал Туринару воды и оставлял пастись у дома, на расчищенном от снега поле. Бывало, шутил за ужином, что-то спрашивал, но всё больше молчал и быстро ложился спать. Однако перед этим неизменно делал целебное питьё для Мираны — из васильков с примесью других трав. Кашель молодой госпожи сошёл на нет, щёки порозовели: теперь едва ли в ней можно было заподозрить умирающую. Но со словом Халльфры отвары спорить не могли: пройдёт год, и владычица смерти всё равно заберёт Мирану к себе. И лучше бы господин не варил свои зелья… Ведь полный сил человек легче занесёт руку с ножом. И оттого сон Гиацу становился всё беспокойнее.

Озеро и выходившая из него река, на берегу которой стоял дом колдуна, странным образом никуда не перемещались. Горы вокруг пришли в движение: одни исчезали вовсе и, наверное, оказывались за много дней пути отсюда, другие не сильно торопились и шагали совсем по чуть-чуть. Но Око прочно вросло в каменистую землю. Казалось, весь мир изменится, а оно всё будет смотреть в холодное северное небо и ждать, не появится ли в нём одноглазый Ёрван.

Оллид вставал на рассвете и отправлялся купаться. И так, наверное, и было, ведь он неизменно возвращался к завтраку с мокрыми волосами, да только такой уставший, будто не плавал, а камни ворочал. Сегодня и Гиацу решил пойти с господином, но где-то разминулся с ним и не нашёл Оллида даже у озера. Семанин в недоумении огляделся: следы вели вдоль берега — за небольшую гору, подходившую почти вплотную к воде. И как раз в этот миг оттуда вдруг раздался грохот, и в Око полетели какие-то осколки.

Гиацу бросился бежать. Заскользили под сапогами припорошенные снегом камни, захлестал по щекам ледяной ветер да затрепал волосы. Деревья, растопырив корявые голые ветви, пытались ухватить за край плаща, но не им удерживать Гиацу. Вот уже и гора, а за ней… За ней стоял Оллид и разрушал огромные валуны. Раз за разом поднимался немыслимый ветер, сопровождаемый пожухлыми листьями, ветками, снегом и даже землёй, и бил по камням. Глубокие трещины покрывали их, и со второго или третьего удара валуны раскалывались на куски.

«Господин… Что ты делаешь?»

Не так представлял себе семанин подготовку к поездке. Оллид-тан ведь собрался в Лисью Падь лечить людей… Так почему он разбивает вдребезги камни?

«Гиацу! — колдун обернулся и отёр пот со лба. — Что ж, пора сделать перерыв».

Так они и оказались в лодке посреди озера. Ветер тихо сновал вокруг, не приближаясь, но и не стихая, и холодные воды шуршали под деревянным днищем. По голубоватому песку на глубине неотступно ползла тень, заострённая с концов. Она принадлежала лодке, но Гиацу упорно казалось, будто тень живёт сама по себе и лишь делает вид, что следует за ними. Много ли семанин знает об этом мире? Много ли он знает об Оллиде, с которым прожил бок о бок десять зим? Гиацу напряжённо вглядывался в зелёные глаза и понимал: колдун не шутит. Он в самом деле собрался биться с проклятыми воронами.

— Господин, зачем тебе это? — семанин в отчаянии сжал кулаки. — Почему мы не можем просто поехать в Лисью Падь? Дались тебе эти вороны!

— Дались, — отозвался Оллид. — Я не хочу, чтобы они и дальше бесчинствовали, губя людей.

— Но тебе триста зим не было до этого дела!

— Ошибаешься. Было. Но в то же время эти вороны защищали меня: я прятался за их чёрными тенями и не желал ничего менять.

На лбу Гиацу появились морщины, сделавшие его серьёзнее и старше. Он посмотрел вокруг, словно надеясь найти поддержки, но лишь холодный белый снег сыпал с неба, всё быстрее и быстрее — уже едва виднелись деревья на берегу. И семанин, вздохнув, спросил:

— Что изменилось?

Оллид запрокинул голову вверх и позволил снегу падать прямо на лицо:

— Я устал, Гиацу, — промолвил он. — Мне хочется свободы. Свободы от этой тьмы, пожирающей всё живое, свободы от собственных страхов, — колдун вновь устремил взгляд на слугу: — Я ведь ничем не лучше Инганды, окружившей себя болотами. Инг Серебряный ездил по всему алльдскому краю, помогая страждущим. Даже Мевида сидит в своей деревушке и лечит людей, а я…

— А ты живёшь и не рискуешь понапрасну! — воскликнул Гиацу, повторяя то, что сам же Оллид и вдалбливал в него все десять зим.

Колдун с грустью усмехнулся:

— Ты помнишь, куда мы едем?

Чёрные брови семанина взметнулись: вопрос явно с подвохом.

— Я не знаю, как обстоят сейчас дела за Стоячей рекой, — продолжил Оллид, — но думается мне, хёгги уже на грани вымирания. Они всегда жили дольше людей, но триста зим и для них огромный срок.

Тень наползла на лицо Гиацу: к чему это клонит господин?

— А вот гадурские вороны по-прежнему живее всех живых, — заметил колдун. — И злее, чем когда бы то ни было. Если спадут чары Инга Серебряного, мало не покажется никому. И в первую очередь мне: ведь колдовскую тайну, пожалуй, узнает весь свет.

Чёрные глаза распахнулись от страшной догадки:

— Оллид-тан… Только не говори, что ты задумал убить лисьепадского князя!

— Не говорю. Но вдруг придётся, Гиацу?

Семанин резко подался вперёд:

— Я не дам тебе этого сделать! Я лучше сам убью его!

— Я бы хотел, чтобы ни тебе, ни мне не надо было этого делать, — вздохнул Оллид. — Но, возможно, бездействовать тоже не выйдет, — он смолк на мгновение, а затем задумчиво добавил: — Инг не уставал повторять: колдунам стоит поддерживать равновесие в мире. Большая сила всегда требует больших свершений. Как бы мне ни хотелось считать себя обычным человеком, я с самого рождения никогда им не был. Я допустил уйму ошибок, прятался и не желал ни во что вмешиваться. Из-за моей нерасторопности погибло целое княжество… И я не могу не вспоминать об этом, хоть и не я вёл людей в последний бой, — тьма заплескалась на дне зелёных глаз. — Как ты думаешь, если я не откликнусь на отчаянные мольбы Мираны, что станет с Лисьей Падью?

Гиацу молчал. И без того было ясно: умрёт очень много людей. Но…

— А если откликнусь и поеду, то мне потребуются очень сильные чары, чтобы отвадить князя от нашего дома, — кивнул Оллид. — Я владею таким колдовством: ты знаешь, в горах меня не найти. Но здесь я и не лечу никого. Не хожу ни по чьим домам, не готовлю целебных отваров и мазей… Запомнить меня могут разве что звери и птицы, да им нет до меня дела. Смогу ли я оставаться таким же незаметным в Лисьей Пади? — снег белой шапкой покрывал чёрные волосы и красную изнанку капюшона. — Если однажды мы встретимся с Мьямиром, сыном Гаранура, лицом к лицу, это может закончиться чем угодно.

Колдун резко дёрнул рукой, и ветер тотчас послушно смахнул с него снег. Озеро, бывшее до того совершенно спокойным, с силой закачало лодку, и Гиацу ухватился за её борта, чтобы ненароком не выпасть. Но пристального взгляда от господина не отвёл. Хотел что-то спросить, да передумал и поджал губы. Семанин видел: Оллид уже всё для себя решил, и решения своего не изменит. Теперь остаётся только одно — идти за ним до конца. Сам колдун невозмутимо сидел в лодке, точно внезапная маленькая буря на Оке Ёрвана ничуть не мешала ему. Лишь ветер легонько теребил зелёный плащ.

— Много сотен зим Инг ничего не делал с гадурскими воронами, — добавил Оллид. — Быть может, не знал, что с ними делать… Но одно я скажу точно: они слишком задержались здесь. Мёртвым — место в чертогах Халльфры. В этом в конце концов и есть равновесие мира.

Снег полетел быстрее, колкими ледяными снежинками вонзаясь в лицо, но Гиацу не обращал внимания. Он поддел носком сапога весло, разгладил складку на штанине и наконец спросил:

— Как ты намерен одолеть воронов?

— Так же, как десять зим назад развеял Улля на Гиблых болотах. Это должно сработать.

— А если нет? Господин, Улль ведь был один, а тут целая стая!..

— А если нет, — перебил Оллид, — то мы просто зря потратим время и лишний раз позлим проклятые чёрные души.

— Мы?

— Я хочу, чтобы ты поехал со мной, — кивнул колдун. — Ты будешь моими вторыми глазами и вторыми руками. И поможешь мне, если я пострадаю. Я не собираюсь далеко заходить в земли Гадур-града и тебя туда не пущу, так что, надеюсь, большая помощь мне не потребуется… И всё же, — Оллид смолк, вопросительно глядя на слугу: — Я могу на тебя рассчитывать?

Гиацу едва не вскочил от волнения, да вовремя вспомнил, что сидит в лодке:

— Оллид-тан, ты ещё спрашиваешь! — с жаром выпалил он. — Куда ты — туда и я!

Колдун благодарно улыбнулся. Он не сомневался, что верный слуга поддержит его, да только сейчас понял, как много это значило… Пожалуй, впервые, с тех пор, как не стало Инга, Оллид в полной мере ощутил, что больше не один. У него есть Гиацу. И Гиацу его не предаст.

— К хёггам мы тоже отправимся? — на виске семанина забилась напряжённая жилка.

Колдун покачал головой:

— Нет. С хёггами я пока не знаю, что делать. Гадурские вороны уже умерли, и я лишь развею их души, отослав прямиком к Халльфре. А вот Фёнвар жив… Хоть от него и осталась одна голова. Если чары Инга рухнут, я вряд ли сумею сотворить такое же сильное колдовство, чтобы удерживать великанов. И мне остаётся лишь надеяться, что их там уже почти нет.

Оллид подставил руку, и снег стал послушно опускаться на ладонь. Он быстро таял, превращаясь в блестящие холодные капли, да продолжал лететь, пока колдун не сжал руку в кулак.

— Не знаю, смог бы я, подобно Ингу Серебряному, встать на пути разъярённых хёггов. Я даже не уверен, что справлюсь с воронами, Гиацу, — признался он. — И боюсь представить, сколько это потребует сил… — страх неожиданно мелькнул в зелёных глазах, да быстро исчез, и лицо Оллида вновь стало спокойным и серьёзным: — Я собираюсь сегодня наведаться к Гадур-граду, — семанин открыл было рот, но колдун поднял руку, пресекая возражения: — Один. Мне нужно осмотреть местность и подготовиться к бою. Думаю, меня не будет дня два.

— Как скажешь, господин, — угрюмо отозвался Гиацу. — Но лучше бы ты…

— Не думаю, что Мирана отравит тебя в моё отсутствие, — усмехнулся Оллид.

Семанин недовольно поджал губы.

— Десять зим назад один мальчик поклялся мне, что никогда не поднимет на меня руку. И я поверил ему, — тихо напомнил колдун. Снег белым вихрем окружил лодку, и в нём будто раздался шёпот давних зим. — А недавно одна женщина пообещала мне то же самое. И я всё ещё не слышу звона кубков из чертогов Халльфры, Гиацу… И тогда я решил поверить Миране, как когда-то поверил тебе. Ведь вас обоих привели ко мне мёртвые. Вряд ли они приводят кого попало.

Семанин потупился и вздохнул: так-то оно так, но…

— Не мне упрекать тебя в подозрительности, — согласился Оллид. — Но я слишком хорошо знаю, как она подтачивает изнутри, — поколебавшись, он положил руку на плечо Гиацу, и тот вздрогнул от неожиданности: — Я беспокоюсь за тебя, — негромко промолвил колдун. — Достаточно того, что я переполнен страхами. Тебе эта ноша ни к чему.

С мгновение они не мигая смотрели друг на друга, и даже ветер отступил, позволив снегу медленно опускаться вниз. Летели белые хлопья, покрывая плащи да исчезая в прозрачной глади озера, и было в этом что-то неизбежное. Зима всегда приходит на смену лету, и не все переживают её. Но за каждой зимой рано или поздно наступит тепло.

— Я замёрз, — сказал Оллид и неожиданно принялся стягивать сапоги.

Гиацу в недоумении поднял брови, а господин уже отставил обувь и теперь складывал плащ. Миг, и вся его одежда оказалась уложена на дне лодки. Колдун потёр руки и усмехнулся:

— Предлагаю наперегонки до берега.

— Что? Оллид-тан, подожди!

Но Оллид вдруг рыбкой нырнул в холодную воду, не став ничего ждать. Гиацу обрызгало с ног до головы, а лодку сильно качнуло, и семанин вновь ухватился за её спасительные борта. Он тоже озяб от долгого сидения, но меньше всего ему хотелось купаться в ледяном озере. Лучше взяться за вёсла да согреться греблей, а потом быстрым шагом до дома, где горит огонь в очаге… Гиацу недовольно отёр рукавом брызги с лица и оглянулся в поисках господина. Его голова как раз показалась над водой, и колдун ухватился рукой за лодку, опасно накренив её набок:

— Ты ведь шёл сюда плавать, Гиацу, — укор прозвучал в голосе Оллида. — Так давай поплаваем! — он хитро улыбнулся: — А не то силой скину тебя в озеро. Прямо в одежде. И придётся сушить её на себе.

— Умеешь ты уговаривать, — семанин вздохнул и расстегнул заколку плаща.

Быстро, пока не испарилась решимость, он стянул с себя оставшуюся одежду и вслед за Оллидом нырнул в объятия Ока Ёрвана. Гиацу глубоко ушёл под воду и замер на мгновение с закрытыми глазами, позволяя стуже окутать всё тело. Как же здесь холодно! Но с колдуном можно не бояться умереть от этого. Рядом с ним можно, пожалуй, ничего не бояться… Кроме того, что он сам умрёт. И семанин толкнул руками и ногами толщу воды и резко всплыл на поверхность.

Оллид уже едва виднелся за снежной завесой, и Гиацу скорее направился за ним, пока господин окончательно не пропал из виду.

— Отстаёшь! — крикнул колдун, а сам быстрее заработал руками.

Гиацу догонял сосредоточенно и молча: ему ли, плававшему едва ли не с колыбели, уступать в скорости? Да разве можно после этого гордиться своей семанской кровью?! Вот он поравнялся с Оллидом и почти вырвался вперёд, да вдруг треснулся головой об камень и чуть не ушёл под воду: за снегом он не заметил берега.

Колдун оказался тут как тут. Удержал слугу от погружения и весело провозгласил:

— Ничья!

— Я бы победил, если б не камень, — возразил семанин.

— Ты по-прежнему спешишь, Гиацу, — серьёзно заметил Оллид. — Это не победа, если обогнав соперника, ты расшибаешь себе голову. Голова должна оставаться ясной. И целой.

— Тогда давай ещё раз! До лодки и обратно.

— Давай, — улыбнулся Оллид и вновь тронулся с места, не дожидаясь слуги.

— Эй! — возмутился семанин.

— Если я не начну первый, ты меня точно обгонишь! — засмеялся колдун.

Так они и плавали, и то Гиацу обгонял Оллида, то Оллид — Гиацу, и в конце концов оба уже смеялись и стучали зубами от холода. Снег прекратился, и над озером повис лёгкий туман. Он тихо качался у самой глади воды и тянулся к растущим на берегу деревьям, трясущим последними листьями. Казалось, даже недвижимые горы, одетые в белые плащи, заколыхались и затревожились вокруг.

— Пора на сушу, — заключил Оллид.

Он взобрался на камень и протянул Гиацу руку.

— А лодка? — семанин в недоумении обернулся, пытаясь высмотреть её. — Там же одежда. Мы ведь не пойдём домой в таком виде?

— Вылезай, — усмехнулся колдун. — Наша одежда уже плывёт сюда.

Гиацу выбрался и принялся растирать себя руками. Туман над озером всё сгущался, и вдруг из него бесшумно выскользнула лодка и сама собой медленно направилась к берегу. Сырая дымка расступалась перед ней, словно занавесь, и волнистые бороздки, похожие на змей, тянулись следом по воде. Казалось, судном правят невидимые призраки, а вовсе не ветер, подчинявшийся колдуну, и Гиацу подумал: как это одновременно красиво и жутко. Лодка точно явилась из небытия, и оставленная в ней одежда, несмотря на внешнее сходство, была уже совсем иной.

Оллид ухватился за борт и втянул лодку на обледенелые камни, а затем подал семанину его вещи и сапоги.

— Наконец-то, — простучал зубами Гиацу. — Я едва не околел.

Колдун ничего не ответил. Он молча и быстро оделся, накинул капюшон на мокрую голову и задумчиво оглянулся на озеро. Туман уже подошёл вплотную к берегу и потихоньку взбирался на лодку, словно хотел утащить её назад. Оллид ощутил пробежавший по телу озноб: от холода ли?

— Пока такой туман, сюда лучше не ходить, — нахмурился он.

Гиацу, вдевавший ногу в сапог, промахнулся и едва не потерял равновесие. Он с опаской посмотрел на лодку, которую уже опутывали молочно-серые клубы, густеющие с каждым мгновением. Колдун махнул рукой, и туман недовольно отступил, но совсем не исчез.

Что-то приплыло на озеро, и Оллиду это что-то не нравилось. Поплывёт ли оно дальше? Гиацу наконец справился с обувью, и вдвоём они скорее покинули Око Ёрвана. Колдун на всякий случай заметал вереницы следов позади, и снег вихрем взлетал ввысь и опускался обратно девственным покрывалом, точно здесь никогда не ходили ни люди, ни звери.

Звонко хрустела тропинка под ногами, и шумела рядом река, бегущая из Ока Ёрвана. Оллид внимательно поглядывал на неё, но туман не спешил догонять по воде. Может, и вовсе не станет. Впереди показался дом и замаячила рыжая макушка Мираны: гостья счищала лопатой снег перед крыльцом. А маленькая Инара сидела подле матери и лепила снеговика, больше походившего на огромную белую гусеницу. Девочка подняла голову и радостно закричала:

— Гиацу!

А на Оллида даже не посмотрела. Колдун быстрым шагом дошёл до двери и, распахнув её, первым делом проверил, есть ли вода в вёдрах.

Снаружи раздался обеспокоенный голос Мираны:

— Случилось чего?

— Не бери в голову, госпожа, — нарочито равнодушно отозвался семанин.

— Гиацу, Гиацу! — повисла на нём Инара. — Холодно было купаться?

— Очень.

Вёдра оказались почти полны. Что ж, к реке можно не ходить целый день, а лошади, если придётся, и снег поедят. Оллид накрыл вёдра крышками и направился к выходу.

— Возьми меня с собой купаться, — упрашивала Инара.

Гиацу хмыкнул:

— Тебе вряд ли понравится.

— А тебе разве одному не скучно?

— Я ж не один, — удивился семанин.

— А с кем?

— Как это — с кем?

Оллид вышел на крыльцо, и Инара точно впервые его увидела.

— Ой, — пискнула она и спряталась за мать.

Даже Гиацу посмотрел на колдуна так, словно только сейчас разглядел. Брови семанина поползли вверх, но Оллид махнул рукой, мол, потом поговорим. Он затворил дверь, шагнул с крыльца и огляделся. Всё было спокойно, лишь лёгкий снежок вновь посыпал с неба, укрывая расчищенную дорожку.

— Ну что, завтракать? — предложил колдун, обернувшись. — Я видел, там каша в котле. Давненько мы кашу не ели, а, Гиацу?

— Кашу? — семанин заглянул в дом.

— Вас долго не было, вот я и сварила, — объяснила Мирана.

— А зерно откуда?

— Так в седельных сумках лежали запасы. Ты разве не видел, когда доставал?

— Я в чужом добре не роюсь, — отрезал Гиацу. — Достал и достал.

Мирана вздохнула: ну вот опять… Сейчас ещё и есть откажется.

— Оллид-тан, лучше что-то другое приготовить, — семанин приподнял крышку котла и втянул воздух: пахло на удивление вкусно — так, что даже живот отозвался урчанием. — А то… как-то…

— Думаешь? — Оллид встал рядом и тоже принюхался: — А по-моему, отличная каша. Ещё горячая. Я бы съел.

— Ну не знаю…

— Меня простые яды не возьмут, Гиацу, — напомнил колдун, уже накладывая кашу в миску. — А непростые Миране брать неоткуда.

— Мама, что такое яды?

— Травушки такие, милая.

— А почему они не возьмут?

— Потому что слабенькие для Оллида.

Инара озадаченно поглядела на мужчину в зелёном плаще. Кто он такой вообще? Но долго смотреть на него отчего-то не получалось. И думать о нём — тоже.

Оллид тем временем протянул миску Гиацу, а тот бесцеремонно всучил её Миране:

— Госпожа, ты небось мало съела. Поешь ещё.

Мирана ощутила желание надеть эту миску семанину на голову и полюбоваться, как каша стекает по его смуглому лицу. Да сдержалась.

— Грубо, Гиацу, — упрекнул колдун.

Но женщина возразила:

— Ничего. Я съем, — и принялась за еду.

— Мама, можно я тоже?

— Конечно, золотце, — Мирана протянула ложку дочери.

Гиацу почувствовал, как совесть неприятно заворочалась в груди. Он подсел поближе к огню в очаге и скорее тоже начал есть, глядя, как пляшет уютное рыжее пламя. Зря он так с Мираной, наверное… Но страх за господина всё ещё пересиливал.

После завтрака распогодилось, и облака раздуло сильными ветрами, явившимися с севера. Ярко засветило солнце, как светит лишь зимой, отражаясь от укрытой снегом земли. Оллид вышел на крыльцо и в раздумье выдохнул пар изо рта. Морозит. Видно, скоро станет ещё холоднее, и хорошо бы сейчас уже отправиться к Гадур-граду, да осмотреть там всё.

Колдун накинул на голову капюшон — волосы пока не просохли полностью, — и спустился к реке. Ничего необычного не таилось в ней, и вода блестела, переливалась, бурлила на камнях и уносилась прочь. Река была неглубокая, и русалок здесь обычно не водилось, хотя Гиацу и утверждал, что раза два слышал их голоса, зовущие на дно. Но этим и ограничилось: семанин бегает быстро и чужим голосам не отвечает, не даёт ни разжалобить себя, ни схватить. Да и ночью по совету Оллида один к воде не приближается. А днём беспокоиться не о чем. Разве что медведь нагрянет за рыбой, но к дому звери обычно не поворачивают — колдовские чары не пускают. И к тому же медведи уже устраиваются до весны бока отлёживать.

Оллид присел на корточки и опустил ладонь в воду. Река мягко обняла его руку, словно пожимала её, но холод ледяными иголочками воткнулся в пальцы. Подняться ли к Оку Ёрвана, проверить, сдуло ли туман? Горы пришли в движение, и теперь что угодно может случиться, а Оллиду не хотелось подвергать Гиацу с Мираной опасности, пока его самого не будет.

Колдун не спеша зашагал по невидимой тропинке вдоль реки, внимательно осматривая берега. Солнце затапливало их, блестело с покрытых наледью камней, и весёлый птичий гомон то и дело звучал с опустевших ветвей. Оллид взобрался на пологий холм, с которого открывался вид на озеро, и остановился: не колыхался над водой никакой туман, и ничто не мешало больше голубому Оку смотреть в ясное небо. Колдун подошёл ближе, скользнул задумчивым взглядом по лодке и, присев на берегу, вновь коснулся прозрачной глади. Мелкие круги тотчас испуганно побежали прочь, но Оллид резко сжал руку в кулак, и рябь остановилась и нехотя поползла обратно. Колдун закрыл глаза:

«Расскажи мне, что приплыло сюда утром», — мысленно велел он озеру.

Но вода сопротивлялась и не желала выдавать свои тайны. Лишь мутные видения сновали перед внутренним взором Оллида.

«Что ж…» — вздохнул он, вставая.

Око надёжно хранило всё, что помнило, и даже колдуну не заставить его говорить. Разве что Ингу Серебряному однажды открылось: когда-то озеро и в самом деле было чьим-то глазом. Да как он очутился тут и почему — этого даже старик не выведал. И пришлось поверить слухам про Гумгварского скакуна.

Одно ясно: сейчас на озере никого не было. Но надолго ли? И вернувшись домой, колдун напомнил Гиацу:

— Ночью к реке ни ногой.

— Да я и так ни ногой, — заверил семанин. — Нужны мне эти приключения…

— Вот и славно, — кивнул колдун, да решил на всякий случай отложить поездку до завтра.

Но за целый день ничего не случилось. Туман испарился так же бесследно, как и явился, и ничто больше не нарушало спокойствия Дикой гряды. Светило солнце, и холод ощущался всё сильнее. Инара катала очередную гусеницу из снега, Гиацу ей помогал, а Мирана шила возле очага в доме. И только Оллид всё маялся: времени мало! Раз уж решили ехать, сильно задерживаться не стоит: зимы в горах лютые, с частыми обвалами. А из коней лишь Туринар быстр настолько, чтобы унести от лавины. А теперь ещё и горы по ночам ходят… И оттого Оллид хмурился сильнее: как бы и к встрече с воронами подготовиться, и в Лисью Падь отправиться не слишком поздно? И ладно бы он только с Гиацу ехал… Но нынче с ним ещё два человека. И два десятка лошадей в придачу.

На следующее утро всё по-прежнему было в порядке. Колдун сходил к реке, поднялся до Ока Ёрвана, обошёл окрестности: ничего. Вдвоём с Гиацу они наполнили опустевшие вёдра, занесли их в дом и вновь вышли на крыльцо.

— Сегодня поеду, — решил Оллид, глядя в чистое небо. — Заберу остатки мяса. Найдёте, что поесть?

Семанин искоса глянул на него:

— Порыбачить схожу.

— Хорошо. Грибов ещё навалом, — напомнил колдун. — Вари похлёбку, если никого не поймаешь.

— С чего это я никого не поймаю? — оскорбился Гиацу. — Такое хоть раз было?

— Мало ли, — пожал плечами Оллид.

И стал собираться. Сложил в сумки еду и одеяла, вывел верного Туринара и принялся надевать на него седло. Гиацу провожал господина, пытаясь чем-то помочь, но не находя себе занятия — Оллид легко справлялся сам. И тревога всё явственнее отражалась на смуглом лице.

— Я не стану ничего пока делать, — пообещал колдун негромко, чтобы никто больше не слышал. — Просто осмотрюсь и подготовлюсь.

Гиацу напряжённо кивнул. Оллид впрыгнул на спину Туринара и махнул вышедшей на крыльцо Миране. Её он заверил, что просто съездит к Лосиной горе за вещами:

— Я ненадолго! Дня на два. Может, три, — и похлопав коня по могучей шее, направил его через поле к ближайшему ущелью.

Быстро удалялось чёрно-зелёное пятнышко, поднимая белые вихри вокруг себя, и наконец вовсе скрылось вдали. Стихло опустевшее поле, и лишь какая-то птица, гаркнув, пересекла небо над ним. Мирана обречённо скользнула взглядом по поникшей спине Гиацу: без Оллида с ним будет труднее сладить. Ну да что ж теперь…

Она вернулась в дом и, затворив дверь, огляделась: дел невпроворот. Колдун выдал ей стопку сукна из козьей шерсти, вынул из закромов пряжу и показал кросна, стоявшие в соседнем помещении. В стене там было прорублено большое окно — чтоб ткать было светлее, но по зиме его наглухо затворяли ставнями и завешивали шкурами. Оллид положил в углу дрова:

«Если нужно, разжигай здесь очаг и работай».

Мирана ткать не умела: в Ощрице таким ремеслом владели лишь ткачихи. Да и кросна были чудные: видно, ещё тусарские. Но готовой ткани оказалось и без того достаточно — есть, чем заняться. Зима с каждым днём всё ближе: уже дышит на горные озёра, и те потихоньку покрываются узорчатыми корочками льда. А дорога в Лисью Падь долгая — через угрюмые северные леса, где властвует снег и холод. Провалишься в глубокий сугроб, да там и замёрзнешь насмерть. Стоит одеться как следует.

«Обувь делать умеешь?», — спросил Оллид, доставая кожу.

Мирана покачала головой:

«Нет. Этим у нас тоже лишь мастера занимаются».

«Ну тогда возьмём для тебя запасные сапоги из наших: если что, напихаешь шерсти в носок, — распорядился колдун. — А дочке твоей поищем что-нибудь из детской обуви. Гиацу ещё хранит ботинки, которые мы купили как-то в Горне. Инаре, конечно, великоваты будут… Но лучше прихватить их, чем не взять ничего. Ехать долго, могут пригодиться».

Мирана благодарно улыбнулась. Даже сейчас, вспоминая эти слова, она всё ещё улыбалась. Сколько заботы о незваной гостье! Да и колдун оказался мастером на все руки… Ну а с другой стороны: чему удивляться? Сколько зим он живёт — за это время можно обучиться всем премудростям, какие есть на свете. «Интересно, а жена у него уже была? — подумала Мирана и покраснела от собственных мыслей. — Ну что за глупости?! Зачем мне это знать?». Она тряхнула головой и взялась за штаны для дочери. Девке, конечно, полагается платья носить… Но не когда такой мороз на дворе, а впереди опасная дорога.

День пролетел быстро. Мирана шила и порой играла с дочерью, а Гиацу неприкаянно шатался из угла в угол. То зайдёт в дом и вдруг спросит таким голосом, что Мирана подпрыгивала на лавке:

— Надо что-нибудь?

То выйдет вон и отправится лошадей считать — все ли на месте? А то мало ли кого медведь утащил?

— Гиацу, да какие сейчас медведи? — удивлялась Мирана, но за семанином уже хлопала дверь.

— Мам, а чего он ходит? — спросила Инара.

— Переживает за Оллида.

— За кого? — не поняла девочка.

— За Оллида.

— А кто это?

Мирана озадаченно повернулась к ней:

— Ты что, милая? Это лекарь, у которого мы живём, — при Инаре никто не называл Оллида колдуном.

— А-а-а, — неуверенно протянула девочка. И вдруг просияла: — А, это такой… в зелёное одетый?

— Да… — мать покачала головой: — Может, тебе поесть надо?

И встала, чтобы приготовить обед.

К вечеру похолодало. С гор сорвался сильный пронизывающий ветер и принялся кружить по полю и зло бросаться на маленький деревянный дом. Он ворошил лежащий на земле снег, раскидывал его во все стороны и всё никак не мог уняться. Мирана подняла голову, прислушиваясь. Штаны были дошиты, и она убрала их в сундук к другим вещам. А затем, растерев озябшие руки, подложила в очаг побольше поленьев и присела погреться у огня. Рядом играла Инара — в кукол, тоже из козьей шерсти. Неожиданно девочка вскочила и радостно захлопала в ладоши:

— Гиацу идёт!

Дверь тотчас отворилась и вошёл семанин. Он поставил у входа пустое ведро и тоже приблизился к огню — погреться. Девочка сразу притихла: расскажет он что-нибудь? Где был? Что интересного? Может, снова купался?

— Не удалась рыбалка, — угрюмо промолвил Гиацу. — На речке сеть поставил — ни единой рыбины. Сходил на озеро — другое, не Око, — так там тоже никого не выловил. А на Око мне Оллид-тан ходить пока не советовал.

— Ну и ладно, — пожала плечами Мирана. — Давай ещё раз кашу сварим. Можно с грибами.

— Рыбку хотелось, — проворчал семанин, крутя над огнём руки, чтобы согреть их со всех сторон. — Стоило птиц пострелять, пока не поздно… Да я не сразу додумался.

Ветер завывал снаружи, и неспокойно становилось у Гиацу на сердце: как там Оллид-тан? Где он сейчас? Успел ли добраться до Лосиной горы на ночлег? Оттуда до Гадур-града рукой подать — можно и на рассвете выехать…

Инара поняла, что Гиацу нынче не до неё, и, вздохнув, забралась со своими куклами на лавку да закуталась в одеяла. А Мирана насыпала в котелок овса и сняла крышку с ведра с водой, чтобы залить кашу. Да вдруг нахмурилась. Сняла крышку с другого. Потом с третьего…

— Гиацу, — позвала она, — у нас вода кончилась.

— Быть такого не может!

Семанин мгновенно пересёк дом и тоже нагнулся над вёдрами. Они в самом деле оказались пусты. Мирана подняла одно ведро: под ним темнела уже почти высохшая лужа.

— Они что, прохудились? — она подошла к огню, чтобы рассмотреть днище, но не нашла трещин.

Гиацу схватил два ведра и, не сказав ни слова, устремился к выходу. Сильный ветер ворвался в дом сквозь распахнутую дверь, холодом облетел все углы и затрепал пламя в очаге, точно пытался его загасить.

— Подожди! — крикнула Мирана. — Уже ведь темнеет!

— Ещё нет, я должен успеть! — и ветер оборвался.

Женщина сердито бросила крышку на оставшееся ведро: несносный семанин! И оглянулась, словно искала что-то.

— Мама, что случилось? — с тревогой спросила Инара.

— Не волнуйся, золотко, — да где же она? — Посиди пока здесь, не ходи за нами, ладно? На улице сильный ветер, унесёт тебя далеко-далеко, где я тебя искать стану?

— Ладно, — согласилась Инара.

Но тут дверь вновь отворилась и ввалился радостный Гиацу, едва не споткнувшись о порог. Поставив вёдра, он победно засмеялся:

— Всё хорошо! Я справился, — и стал запирать дверь.

Мирана шумно выдохнула: ну и славно…

— Вёдра-то не дырявые? — спросила она.

— Да с чего им?

Гиацу схватил одно ведро, чтобы показать — всё с ним в порядке, и обомлел: оно было пустое. Проверил второе — и в нём лишь лужица на донышке. Они с Мираной переглянулись, и женщина тихо спросила:

— Ты когда-нибудь видел, как кто-то?..

Но семанин, не дослушав, открыл дверь и шагнул с крыльца.

— Госпожа, — донёсся его голос, — звёзд ещё не видно, а Оллид-тан говорил: ночь начинается с первой звездой. Пересыпь овёс из котла и дай мне ещё котелок поменьше. Сбегаю с ними.

— Гиацу, да Дьяр с тобой! Снег растопим. Не ходи.

Скажи это Оллид, семанин бы сразу послушался. Но Миране отчего-то хотелось перечить: ишь, нашлась умная! Он здесь за главного.

— Снега пока ещё мало: с землёй-то есть не больно приятно, — заупрямился Гиацу. Он забежал обратно и сам пересыпал овёс в свободную миску. И добавил, сердито тыча пальцем за порог: — Я бы ни за что не пошёл, будь сейчас совсем темно, но в небе ни единой звезды!

И, схватив оба котелка, помчался к реке.

Под ногами чуть темнела тропинка, протоптанная им самим. Снега действительно немного — ещё раза два пройтись тут, и станет видна земля. Да это нынче последний выход. Сейчас набрать воды — и до утра из дома носу не показывать. Гиацу вдруг потрясённо остановился:

«Что я делаю? — мелькнуло в голове. — Почему иду на реку в сумерках? Оллид-тан ведь велел не приближаться к ночной воде…»

Но вода точно тянула, и Гиацу раздражённо отмахнулся сам от себя: ай, да светло ещё! Проклятье какое-то с этими вёдрами… Они ведь были полные! И где господин теперь? Вечно уезжает, когда так нужен! Воронов ему посмотреть захотелось… Будто не видел никогда. И Мирана-тан ещё тоже… Надо то, не надо это. Туда не ходи, сюда не ходи. Приехала из своей Лисьей Пади! Без неё прекрасно жили. Много она знает — про то, когда за водой идти. Гиацу уже много раз бегал к реке в сумерках: успеешь до первых звёзд — и всё в порядке. Не успеешь… Ну, позовут тебя разок. Страшно, конечно, но не смертельно. Господин говорил: главное — не отвечать. Ответишь — уволокут.

«Я успею, — злился семанин — на Мирану, на Оллида, на гадурских воронов и даже на прохудившиеся вёдра. — Успею!»

Сизые сумерки ползли за ним попятам. Вот уже и река. Гиацу замедлил шаг и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. «Не стоит подходить к ночной воде, — учил колдун. — Но ещё опаснее подходить к ней, когда тебя что-то терзает». Вдох, выдох. Семанин осторожно наступил на скользкие береговые камни и присел, зачерпывая воду котелком. Ветер, бушевавший до этого мгновения, неожиданно стих, и Гиацу это очень не понравилось. Он напряжённо оглянулся, поставил полный котёл в снег и опустил в реку пустой, поменьше. Два котла — и бежать. Ледяная вода коснулась пальцев, и семанин вздрогнул. Вода, это просто вода. Вдох… выдох.

Котелок уже почти вынырнул обратно, но тут Гиацу ощутил странную тяжесть, словно зачерпнул не воду, а тяжёлые камни. Ветер вновь поднялся и принялся недовольно мотать оголённые ветви прибрежных деревьев. Он налетел и на семанина и бросил ему в лицо пригоршню снега. И тотчас котелок, будто живой, задёргался и потянулся ко дну. Гиацу едва не заорал от ужаса, но лишь крепче сжал ручку: и так все вёдра дырявые, что ж он, ещё и котелок теперь утопит?

Две бледных худых руки вдруг ухватились за железную стенку с другой стороны, и следом показалась голова женщины. У неё были длинные чёрные волосы, чёрные глаза и кожа цвета луны. А на мокром белом платье виднелся краешек вышитой картины — солнце, тонущее в море. Такое солнце вышивал лишь один человек во всём мире. Гиацу вдохнул, а сделать выдох уже не получилось: перед ним всплыла Ифан.

— Помоги мне, — взмолилась она.

Глаза Ифан переполняло отчаяние. Она протянула Гиацу руку, продолжая удерживать котёл, и семанин задрожал всем телом. Как же так? Ифан ведь утопилась в Тагихам-море десять зим назад… Откуда она здесь?

— Вытащи меня… прошу, — прошептала девушка.

Гиацу сглотнул. Неужели она ещё живая? Надо скорее помочь… надо… Семанин, словно завороженный, стал наклоняться к воде, но вдруг увидел, как в глазах Ифан загорелось жуткое хищное пламя. Он отпрянул, но огонь продолжал нарастать. Девушка дёрнулась, да уйти от удара уже не успела: горящая головня влетела ей прямо в нос.

— Прочь, дрянь! — Мирана размахнулась ещё раз и двинула Ифан по затылку.

Послышался хруст, и злоба исказила обожжённое лицо. Оно менялось на глазах и становилось совсем незнакомым. Почернело белое платье, и вышитый узор смылся с него, точно грязь.

— Ах, ты… — зашипела русалка.

— Прочь!

Третий удар оказался сильнее прошлых и далеко отбросил Ифан в бурлящую реку. Мелькнула средь камней голова и исчезла в глубине. Больше она не всплывала. Оцепенение спало с Гиацу, и он дрожащими руками вытащил наконец котелок из воды. Мирана взялась за ручку второго:

— Скорей. Идём, — сказала она, освещая дорогу головнёй.

Семанин послушно побрёл следом, едва чувствуя свои ноги: казалось, ими двигает кто-то другой. Вода дрожала в котелке и то и дело выплёскивалась на сапоги и штанины, но Гиацу даже не замечал этого. Всё шёл и шёл, точно во сне, пока на пригорке не замаячил дом. Мирана открыла дверь и почти втолкнула семанина вовнутрь. И только тут он осознал, насколько продрог. Его не переставая колотило, и несколько шагов к очагу дались с большим трудом. Гиацу рухнул на скамью, а Мирана набросила ему на плечи одеяло и добавила поленьев в огонь.

Инара удивлённо наблюдала со своей лавки. Она отложила кукол, спрыгнула на пол и подошла ближе.

— Мама, почему Гиацу дрожит?

— Он случайно искупался в холодной реке, — спокойно отозвалась Мирана.

— А почему тогда он сухой?

— Гиацу умеет сушить на себе одежду. Но видишь, — женщина ткнула в мокрое пятно на штанине семанина, — он ещё не полностью просох.

Гиацу, стуча зубами, повернул к ним голову. Инара отступила на шаг и шёпотом спросила:

— А когда он просохнет полностью?

— Когда поест, — Мирана слила лишнюю воду в корыто, а в остальную бросила овёс с грибами и поставила на огонь. — А пока поиграй, милая, не трогай Гиацу. Язык он тоже промочил и говорить не скоро сможет.

— Бедный, — серьёзно посочувствовала девочка и вновь забралась на лавку.

Семанин улыбнулся бы, если б мог. Но пока ему удалось лишь выдавить:

— С-спасиб-бо.

Мирана просто кивнула.

Пожалуй, если бы не она, Гиацу уже не сидел бы здесь. А он так на неё сердился! Семанину сделалось совестно, и он сильнее закутался в одеяло. Сверху на него тут же легло второе, и женщина отошла и принялась за ужин — так спокойно, будто ничего и не случилось. И лишь глаза выдавали её — глаза, в которых то и дело вспыхивало пламя очага, да казалось до того печальным, что страшно было смотреть.

Еда приготовилась быстро, и Мирана разложила её по мискам. Снаружи всё ещё бушевал ветер: казалось, он нарастает, и вторит ему грохот танцующих вдали гор. Садиться за стол не стали — на скамейках у очага было уютнее и теплее. Гиацу сжимал свою миску в руках и больше грел об неё руки, чем ел: ему всё ещё кусок в горло не лез. Инара же свою кашу умяла быстро и теперь вяло вертелась на руках у матери да тёрла глаза. Мирана подняла её и отнесла в постель, и сквозь громкую песнь холодного северного ветра до Гиацу долетели тихие обрывки колыбельной:

— Ай уносит реченька
Зиму за зимой.
Маленькая девочка
Вырастет большой…

Вскоре Мирана вернулась к очагу и подвесила над огнём другой котелок — с водой. Хотелось чего-то горячего, чтоб согреть изнутри замерзающее сердце. И женщина бросила в воду немного летних трав, привезённых из Ощрицы. Мешочек с ними дала ей Гарунда перед отъездом. Пара листочков полетела мимо, и голодное пламя, поймав их, вспыхнуло ярче, и длинные причудливые тени скользнули по стенам дома, да тут же спрятались по углам. Отвар закипел быстро, и Мирана опустила в него две кружки — одну себе, вторую протянула Гиацу. И села, тоже набросив на плечи одеяло.

— У нас в Лисьей Пади говорят: русалки приплывают за теми, кто видел чужую смерть в воде, — начала она.

Гиацу удивлённо повернулся. Мирана отхлебнула из своей кружки и продолжила:

— Три зимы назад утопилась моя служанка. Её звали Фьяда. Мы с ней вместе выросли и дружили — она ещё в детстве обещала нянчить моих детей. Добрая, весёлая девка была. И красивая — на свою погибель… — дёрнулось пламя в очаге, и ветер сильнее завыл снаружи. — Её уже и просватали — по любви, и она позвала меня на свадьбу. Я и жениха её знала, — Мирана глядела в огонь, и кружка словно сама собой беспокойно крутилась у неё в руках. — А потом один… человек её обесчестил.

Ветер стучал по крыше, наваливался на стены, словно просился внутрь, но дом стоял прочно, и лишь подрагивало пламя, перекидываясь с полена на полено. Свет его почти не доставал до Инары, и девочка крепко спала, убаюканная непогодой. Ни к чему ей пока такие истории — о том, как её отец обесчестил подругу матери. Мирана тяжело вздохнула:

— Я не сразу узнала об этом. Видела только, что Фьяда ходит бледнее снега… Пыталась выпытать у неё, что стряслось, а она — ни в какую. А потом она как-то взяла бельё и пошла на речку стирать. Да почему-то на дальнюю, за крепостной стеной. Я побежала за ней, а она увидела меня и будто обрадовалась, — кружка замерла в руках Мираны. — Вручила мне корыто и говорит: «Госпожа, всё постирала. Да развесь уж сама». Сказала и вдруг бросилась в воду.

Пламя в очаге притихло, и тень опустилась на лицо Мираны.

— У меня это бельё из рук так и выпало — прямо в весеннюю грязь. И я, как была в одежде, кинулась за Фьядой. Речка неглубокая, топиться там трудно. Я подумала: ерунда какая, сейчас достану дуру эту… — женщина сглотнула: — Да она, когда нырнула, видно, головой об камень ударилась, и сразу насмерть. Я её уже мёртвую выловила.

Мирана прикрыла глаза. Вот она, сидит вся мокрая у реки, держит в руках неподвижную Фьяду, хлопает её по щекам, а у самой по лицу не то вода речная стекает, не то слёзы ручьями бегут. И простыни белые валяются кругом.

А вот она уже у себя дома, собирается добавить яд в кубок мужу. Да никак не заставит себя поднять руку. И слёзы — а, может, речная вода? — всё капают и капают на деревянный стол.

— А спустя зиму ко мне приплыла эта тварь — как две капли воды похожая на Фьяду, — Мирана стиснула зубы, и голос её задрожал от злости: — Да только я Фьяду вот этими самыми руками обмывала и в костёр погребальный клала. И стояла там, пока последнее полено не догорело, — пламя сверкнуло в серых глазах: — И потому, увидев ту девку, я схватила камень поострее да двинула ей по виску. И вся Фьядина красота мигом сошла с её русалочьего лица. Она тоже тогда шипела и плевалась, обещала снова приплыть… Да что-то обещания свои не держит. Не распробовала ведь наши ощрицкие камни! Я бы ещё её угостила, — и Мирана залпом допила отвар и решительно отставила кружку.

Она дотянулась до ближайшего полена и бросила в костёр. Другие дрова просели под весом, и тёмное облако с ярко-красными искрами взлетело вверх.

— Но лучше всего от русалок — огонь, — добавила Мирана и серьёзно поглядела на семанина: — Если однажды тебе придётся ещё идти к ночной воде, бери с собой горящую головню. И без сожалений бей прямо в лицо.

Гиацу глотнул своего отвара и задумался. Оллид-тан говорил, что и огонь не всегда помогает. Да, похоже: смотря, как ударишь… Ветер всё выл, и яростна была его холодная северная песнь. Громко звучала она, но всё равно не могла заглушить треска поленьев в очаге. Почему же господин не поведал, к кому приплывают обычно русалки? Неужели не знал? Гиацу вздохнул: а, может, расстраивать не хотел? Слуга и так послушный: к ночной воде не ходит, на чужой зов не откликается. Верно, и с «Ифан» никогда не столкнётся. Только сегодня нашло наваждение какое-то — аж стыдно! И семанин тихо промолвил:

— Моя… подруга утопилась в море. Её не смогли найти, — Гиацу запнулся, точно ещё не совсем вспомнил, как говорить, но всё же продолжил: — И увидев нынче русалку, я усомнился: вдруг и правда она? Вдруг живая? У неё даже платье было точь-в-точь как у Ифан… Да потом почернело всё…

Но Мирана покачала головой:

— Мёртвые не возвращаются. Ни из чертогов Халльфры. Ни с золотых лугов.

Не вернётся и она.

Повисло молчание. Мирана невидяще глядела в огонь и была далеко-далеко. Вставали перед её глазами разгневанный Фьядин отец и убитый горем жених… Да сам Мьямир вступился за Дарангара перед народом, и всё тому с рук сошло. Побоялись люди княжеского гнева: все знали, как жестоко он расправляется с врагами. Стихли недовольные голоса, да только сердце кровоточит до сих пор.

Гиацу слушал беснующийся ветер, крутил в руках кружку и чувствовал всё нарастающую тяжесть на сердце. Наконец он с шумом выдохнул и решительно повернулся к Миране:

— Госпожа, прости меня, если можешь. Я был ужасно груб с тобой все эти дни.

Она устало улыбнулась:

— Ничего, я всё понимаю. Ты сильно привязан к Оллиду, а меня совсем не знаешь… Вдруг я правда какое зло замыслила? Твоего господина нужно беречь, — и Мирана серьёзно добавила: — Ты не доверяешь чужим суждениям и составляешь собственное мнение о людях. Это ценный навык, Гиацу.

Острая вина с новой силой навалилась на семанина: он так грубил Миране-тан, а она его ещё и хвалит за это?! Неправильно как-то… Не такой уж он и умный. Господин ведь учил: не спеши, Гиацу, голова должна быть ясной и целой. Вот Гиацу поспешил сегодня — и что вышло? Едва жив остался! Хорош урок, ничего не скажешь. Да надо бы запомнить впредь: если стелются по земле сумерки, то к реке уже ни ногой. Даже если ни единая звезда ещё не загорелась в небе. А то останется Оллид-тан без верного слуги. Нехорошо будет.

Мирана положила в огонь ещё одно полено и вдруг поглядела в упор на Гиацу:

— Куда на самом деле отправился Оллид?

Семанин отвёл глаза.

— Ты места себе не находишь сегодня. Не поверю, что столько волнений из-за поездки к Лосиной горе.

Гиацу нахмурился, и мгла затопила его лицо:

— Не могу тебе ответить, госпожа.

— Ладно, не буду выпытывать, — легко согласилась женщина.

Она поднялась и стала готовиться ко сну. И на семанина неожиданно опустилось третье одеяло — самоё тёплое, с плеч Мираны.

— Гарунда говорила: когда человек в раздрае да тревоге, к нему легче всякая дрянь тянется. Или его к себе тянет, — заметила женщина. — Будь осторожен, Гиацу.

Скрипнула широкая лавка, на которой уже спала маленькая Инара — это Мирана укладывалась рядом с дочерью. И сквозь треск огня и шум ветра вновь долетел до семанина тихий голос:

— Ай уносит реченька
Зиму за зимой.
Маленькая девочка
Вырастет большой.

Вырастет красавицей,
Долго будет жить:
Я на свадьбе здравицу
Стану у ней пить…

И сильный северный ветер, обдав холодом дом, понёс эту песню в недосягаемую высь, уже полную огней в нездешних окнах. И покатилась по чёрному небу серебристая звезда-слезинка. Да никто её не увидел.



* * *


Читать дальше: «Предвестник битвы» (скоро будет)

Справка по всем именам и названиям, которые встречаются в романе (с пояснениями и ударениями) — http://proza.ru/2024/12/22/1314