Путешествие Джо Часть 1 глава 1 эпизод 2

Путешествие Джо и его друзей. Книга вторая, часть первая, глава первая "Тени в стране Баланхории"

Эпизод 2
Дом родной

    Вернувшись на землю родную, долго не решался Анисион порог дома переступить. При звуках тяжелой поступи и голоса мужичьего, раздавшихся внутри стен, остановился он как вкопанный. Что, ежели дом родной, в коем цель и смысл пути его заключались, чужим, как и всё прочее, окажется?! Куда в таком разе податься ему?.. До тех пор стоял, пока дверь входная изнутри не отворилась…
    И тут чувство странное шевельнулось в нём – надежде сродни. Вдруг не один он здесь живёт, есть отец у него и мать… Вот только не знает ничего о них, не помнит совсем…
    В дверях мужик показался. Не пожилой ещё, крепок да статен. Ростом высок, выглядит чинно: одежда на нём пёстрая и яркая – оперение павлинье напоминает – и будто бы только что из-под иголки вышла. Лицо у него гладкое, прирумяненное. Взгляд колкий в душу пробраться хочет, а ухмылка недобрая тревогу внушает. Губами мужик водит, вслух при этом не говоря, – и изучает будто Анисиона. Но после заговорил:
    - Шо, малец?.. Ан не малец ты ужо?.. Глядь ты, длинновлас да личиком смазлив, аки девица! Строен, пригож! Выгодовался на любованье! Да лета лучшия пробарабанил: ума не сдобыл, ремеслу никакому не выучился… А промотав юность, и женитьбы пору упустил… В дом тебя не пущу: мамки твоей болезной покой порушить нельзя. Ни к чему ей тебя видети – сердце ешо не переживёт. А заботу проявляти – ловкость иная нужна.
    Ежели то и есть отец его родной, то по ощущению: не отец вовсе. Чувства странного, надежде сродни, словно и не бывало. Страх только теперь да безысходность.
    Пошёл мужик по двору, Анисиона зачем-то за собой поманил. Дверь в хлев широко перед ним распахнул и говорит, чувств его не замечая:
    - Закута-то наша, погляди, как ожила! В кои-то времена так было, не скаж? Не скаж… Свежа как, ароматна! Бэлла с Белянкою живут… Помнишь, как мамка с базара Бэллочку принесла?.. Да где ж тебе помнити… ты, чай, с рогаткой в тот день возился, шоб птиц в огороде подбивати, да в гамачке раскачивался… висит вон ешо. Поглядь, как подросла! Уж заколю её скоро, мяско буде. А больше, неж Белянка, ни одна корова молочка не даст! Вишь, лепота кака! Сюда тебя поселю, хоть и грязен ты больно на чистом сенце лежати. Благодарствуй, шо не прогоняю. Но цену с тебя возьму – трудом мне, а заодно и мамке своей, заплатишь. Ходь, отдыхай… покамест.
    Вошёл в хлевок молодец, выбора иного не имея, да там и остался – за запертой снаружи дверью. Позже мужик к нему наведался, супу принёс. В руки не дал – возле порога на табурет поставил.
    - На-ка вот, подчуйся. Голоден-то с дороги… Как съешь, обратно на табурет поставишь, шоб мне до тебя не докасаться. После тазик с водой принесу – грязь с себя смошь.
    Перед тем, как уйти, поглядел он на Анисиона пристально и произнёс, оскалившись:
    - Правильно, шо вопросы лишние не задаёшь, ни к чему они. Тихо и мирно живём мы с мамкой твоей. Нечо шум подымати. Будь, Анисий, скоро ворочусь…
    А засов дверной задвинув, усмехнулся как будто…
    Молодец всё время молчал, ибо, как и старик Джо, растерял на время речь человеческую. Но казалось это знакомым ему… В прежние годы молчалив он был… после того, как произошло в жизни его что-то нехорошее. Что именно, не припоминалось… Одна дорога на ум только и шла; открыты глаза иль закрыты – всё одно: как только чувства непонятные отступают, – дорога… Денно и нощно вчетвером они едут – в телеге скрипучей, в лошадь старую запряжённой… и ни цели, на деле, ни смысла – дорога-дом… Вместе с тем понимал он, ч т о мужик ему говорил, хоть и смутно порою.
    Сидит на соломе да лучи света, что сквозь дыры в стене льются, разглядывает. Подобны памяти его парящие в них пылинки – и не то некий новый мир пред ним образуется, не то старый окончательно рассеивается. Слышит, как свинья в соседней загородке возится, как мыши в сене шуршат, как жует корова. Так и сидел бы, но тут муха рядом с ним прожужжала – в щель в стене залезла и наружу вылетела. Что и побудило его в эту самую щель заглянуть.
    А там люди толпой идут по соседней улице. Танцуют, поют, на инструментах музыкальных играют, веселятся, словом. И картина эта, в которой ничего-то особенного не было, ключом к воспоминаниям его оказалась. Когда-то… совсем, может быть, недавно, всего-то, может быть, час назад, шёл он вместе с ними. Да впереди всех шёл, в барабаны бил. Радость толпы была и его радостью, а ещё наградой за умение развлекать. Никогда прежде Анисион не пребывал так долго в потоке веселья, а сам поток, казалось, конца не имел. Не иначе сон это ему привиделся! Но после, когда уж стемнело, всё затихать стало. И, как последний звук исчез, один он остался – наедине с башней высокой, с пирамидой схожей, словно бы углями раскалёнными переливающейся… В барабан ударить хотел, чтоб одиночество мучительное прогнать, но не было у него уже того барабана… Черно поле под ногами, черна башня вдалеке: не иначе следит она за ним взглядом огненным и чувство внушает непосильное. По этому полю он и шёл, обходя места топкие, до того, как людей встретил. А люди те – пленники как будто… хотя могут ли пленники столько радости и веселья излучать?.. Башня наблюдает за ними, как за ним сейчас… Наконец тропа появилась, к перекрестью дорог вывела его, где повстречал он троих, с кем путь долгий проделал. Шли они вместе до самой границы, за которой неизвестность пуще прежней неизвестности начиналась. Только границу перейти не смогли. Словно в бездну провалились. А дальше…
    … громыхание (засова), скрежет (петель); но то ни где-то там – то здесь, где сейчас он. Дверь в хлев отворилась, много света вовнутрь впустив. Словно разбойник, свет на него набросился, будучи одушевлён голосами мужицкими, языкам пламени подобными.
    Глядит Анисион: в проёме трое стоят – один высокий, другой полный, третий уже знакомый ему. И все в одеждах ярких, пёстрых – на птиц важных похожи. Смех и речи их поначалу неразборчивы, словно воедино слиты. Но как к нему обратились, сразу отчётливость пугающую обрели.
    - Здоров, Анисий! – приветствовал его бодро, сверкая глазами и ухмыляясь, высокий мужик с большой, недоброй физиономией. – И впрямь: аки девица…
    - Вот вода, как обещано было… – знакомый уже мужик сказал.
    - Ага, смазливай… Шо ждёшь, мыйся иди, – придавая лицу своему кислое выражение, произнёс третий – пониже и пополнее который.
    - На табурет на-ка вот тебе… – тазик с водой знакомый мужик поставил, убрав перед этим с табурета нетронутую тарелку с супом.
    - Не понимает, видать, чегось… – голову набок наклонив, продолжал ухмыляться высокий.
    - Боится, шо ли… – полный промолвил, взглядом прицельным стреляя.
    - Шо как вкопанный стоишь, шо ты там в стене нашёл? Подходь, мыйся… не обидим, – осклабился высокий.
    Жутко было Анисиону до дрожи. Но к тазику с водой приблизился… Руки к воде протянул, в воду не опустил…
    - Боится. Боишься? Как бишь его?.. – с вопросительно-кислой миной полный молвил, губы тонкие чуть разнимая, глазами маленькими холодно следя.
    - Анисий, - знакомый мужик подсказал. – Слова-то ешо ни единого не обронил… Как всё равно с неба упал человек.
    - Подарок, а не человек, - смакуя, высокий изрёк. – Да ты на нас не поглядуй, представь, шо нас здеся нет.
    – В одёже, шо ли, мыться будешь?.. – с неприязнью, от обычной кислой мины его едва отличимой, сказал полный. – Сыми одёжу, эвона сколько грязи налипло! Выбелись, как человек божий. Молим, ещё воды надобно. Шо ему таз один. И на улицу пусть выйде… Выходь.
    Так к воде и не прикоснулся Анисион. И, уж конечно, выходить наружу не стал. В тёмный угол свой ушёл.
    - А не так и прост подарок этот!
    - Слушаться не буш – тока трудности себе создашь! – полный быстро проговорил – не столько строго, сколько с предвкушением. После чего к своим обратился: - Случай, как есть, удивительный! Тем паче интерес!
    - Идем. Буде вам интерес!
    - В баньку бы ему, Молим. Без баньки не выбелится.
    - Отчего бы и нет!
    И ушли довольные, смеясь.
    Позже, когда уже темнеть начало, в третий раз мужик по имени Молим явился. Только на сей раз один. И одет был по-другому: в рубаху белую льняную и штаны чёрные. Не иначе трудиться собрался. Стоит на пороге, фонарём внутрь светит, в другой руке ведро держит; глазами округлёнными перед собой глядя; как зверь дышит. И месяц гладкий в проём дверной заглядывает. Снова страшно Анисиону стало, в самый угол от страха забился. И без того ничего хорошего от мужика этого ждать нельзя было, а теперь он ещё и не в себе будто. То ли зверя хищного напоминает, застывшего перед тем, как на жертву броситься, то ли и того горше: человека-оборотня, готового в зверя обратиться.
    Молчание Молима вдруг в скороговорку вылилось. В скороговорку неистовую и неразборчивую, молитве подобную. Впрочем, догадаться о смысле её можно было. Богом Земли себя называл он (землебогом то бишь), тружеником во славу Ея, святого семени сеяльщиком. Говорил о краткости пути жизненного да о вечности, в прорастании семян себя раскрывающей. После к Анисиону обратился, на обычную человеческую речь перейдя:
    - Коровёнку доити час настал… Вижу, глядиши ты на меня, глазастай, скрозь страх глядиши. Спрятаться бы тебе, да кутка потаённей нету. Но и действовати боязни вопреки готовен. Всё на двое поделено, не так ли?.. Оно и страх службу несе. Гляди, морковник, учити тебя буду по хозяйству управлятися! Не вздумай сбежати, пока занятой буду. Сбежишь – худшую долю себе выберешь: дома тебя лишу. А так скоро введу в дом, в комнату поселю отдельну.
    Сперва всё тихо было, но потом шумная возня началась, вынудившая Анисиона закрыть глаза и уши. И вспомнилось ему, что уже было так: сидел он, от страха дрожа, не в закуте только, а в комнатёнке своей, - слыша этот же самый голос зловещий. Точно мужик этот не отец ему, а тот, кто в дом к ним после смерти отца захаживать стал, - и вот сейчас в нём поселился. С детства молодец знал его, знал и боялся, и до сей поры страх не ушёл.
    Когда открыл глаза, Молим снова по ту сторону порога стоял, - на счастье, спиною к нему. Раскинув руки как крылья, разговор тихо с кем-то (ежели не с самим собою) вёл… В то же время две звезды в небе, ещё не стемневшем и беззвёздном, летели, или, может быть, не в небе, а невысоко над землёю, и, может быть, не звёзды вовсе; быстро приближались и, приближаясь, цвета красного становились. Анисион и допустить не мог, что летят они в какое-то другое место: только на этом клочке земли мир для него существовал – кроме как в воспоминаниях.
    Приблизились. Были это вихри чёрно-огненные, но вместе с тем одно живое существо, - глаза имеющее. Взгляд проникновенный, стальным блеском, точно клинком, сверкая, целиком пространство охватывал, - казалось, в себя втягивал его. От внезапности попятился Молим, ведро с надоем опрокинул, за порог зацепившись, в хлев со стоном рухнул. Но тут же поднялся и наружу к существу таинственному решительно вышел.
    - Великий и Всемогущий! Знал я, что придёшь скоро! Чуял: близится время твоё.
    - Безвременье… - ответил ему голос, раскаты грома далёкие напоминающий. – Безвременье моё приближается.
    - Ужель на зов мой ты откликнулся?! Об одном лишь просил и ноне прошу тебя: сыном своим меня нареки!
    - Мне мало интересны люди. С чего ты решил, что более других мне интересен? – рокотал голос в ответ. – Но так и быть, нареку я тебя своим сыном, раз ты единственный, кто об этом просит. Сыном нареку и в вечность впишу имя твоё, коль поручение небольшое выполнишь.
    - Что могу сделати я?
    - Отправься в село Тажбил, найди в нём женщину одинокую – Аишей зовут – и убей её. У пленника твоего тоже судьба затеистая, но гляди: коль пропадёт, за тобою придёт. Бывай, Молим!
    В ту ночь яркий, памятный сон молодцу приснился. День стоял солнечный, который давным-давно уж, казалось, всё на свете разбудил, а его, Анисиона, – только что. А может, и неспроста так долго спал он: требовалось время ему, чтобы мир окружающий по-новому узнать и чтобы кошмар, который, возможно, лишь видением был, рассеялся. На последнюю мысль открытая дверь хлева наталкивала. Не существовало никакой преграды теперь между ним и днём, наружу его манящим: вставай да иди, хоть и неведомо куда и зачем, ибо главное, что силы и интерес на то есть. И всё-таки нечто беспокоило его. Тишина, стоявшая вокруг, удивительною была… но раненою как будто: в любой момент ожидать можно звука, от которого прежний страх к нему вернётся… Звуки – громкие, резкие, - вот чего издавна боялся он. Вместе с тем вспомнилась ему и игра на барабанах… Как же со страхом-то таким барабаны он полюбил, барабанщиком стал?.. Но, может, потому и стал… потребность ощущая власть над собою обрести… чтобы за краем тишины, в мире звуков всевозможных – и злых, и добрых – с уверенностью путешествовать.
    Двинулся Анисион к выходу – сено зашелестело под ним, корова на него оборотилась, - а у коровы морда лицо Молимово напоминает. На свинью посмотрел – и у той глаза человечьи. Чует он: лучше не встречаться с нею взглядом – придёт в бешенство животное, коль человек, в неё вселившийся, в другом человеке врага или же соперника развидит. Уже на две ноги задние встаёт; так, глядишь, и через загородку переберётся. Прочь скорей отсюда! Невероятно, как мог он столько времени рядом с этими животными провести, страха перед ними не ведая!
    Порог переступить – уже далеко уйти означало: таково первое ощущение было. Как большое светлое существо объял его двор родной, в знак дружбы краски лета да солнца серебро предлагая. И снова подумал молодец о том, что кошмар ему только привиделся, что страхами давними, как во сне, так и наяву, создаются иллюзии всяческие. Но тёплые эти чувства и мысли в мгновении одном уместились, и умчалось мгновение то безвозвратно. Ибо следующее, что увидел он: земля под его ногами – островок лишь посреди океана чёрного, океана сухого и безжизненного. То самое поле из воспоминаний невдалеке виднелось, - отчего казалось: целый мир до размеров двора уменьшился. А в поле та самая башня стояла, словно бы из головешек сложенная, - отчего чувство возникало, что всё живое, некогда её окружавшее, в неё вобралось, в ней горело и догорало. И толпы людей там шли: одна толпа другой навстречу; одна из людей страждущих и знающих состояла, другая – из танцующих и беспечных. Набросились страждущие, палками вооружённые, на танцующих, безоружных. И так словно бы поменялись местами они: первые затанцевали и запели, вторые, что такое боль, узнали, а затем и что такое смерть. Но берегла тишина раненая душу от звуков ужасных – одно только слово сквозь рану её проникло. Произнесённое голосом низким, раскатистым, было это слово – «Проклятие». Ручьями текла кровь ко двору Анисиона, всего чуть-чуть не дотекала – в землю уходила, - как будто перед стеною незримою. Как долго клочок земли живой просуществовать сможет?! Хотя так ли это важно, когда даже он ему не принадлежит?.. Так ли это важно в то время, когда живая земля на мёртвую заглядывается?..
    Напоминая людей в чёрном поле, по двору гуси ходили, на человечьем языке разговаривали, о житейском да о хозяйском речи вели. Важничал перед курами петух: подбоченивался, точно не крылья у него, а руки. И тоже голос мужицкий из него доносился – скороговорка та самая… Того и гляди, в ярость придут птицы от важности человечьей, на него набросятся и заклюют! Всё вокруг духом Молимовым пропиталось! Даже в коре древесной виделись черты лица его, даже цветки походили на головы людские, даже в кустах ягодных угадывались люди разодетые, будто бы в танце застывшие… нет, впрочем, скорее кровью истекающие. Но по-прежнему тихо было.
    В дом к матери в тревоге он вошёл, неся тяжесть мыслей и чувств неизъяснимых. Мать едва жива на кровати лежала. Обрадовалась ему поначалу: слёзы блеснули на её глазах, улыбка засияла. Да только не поняла она, что на сердце у него, что хочет сказать он ей, - как и он сам не понимал. Так и не смог ни единого слова вымолвить. И тогда, хоть и негромко, но колоколом оглушительным, хоть и спокойно, но окончательно тишину убивая, её слова прозвучали:
    - Не жалуйся, сын. Святой он человек! Обо мне заботится, по хозяйству справляется, дом вещами дорогими облагораживает. Кто бы ещё смог так… Ты вот уехал, а я после того заболела. Ежели б не он за мной ухаживал, то кто?.. Это правда, что требователен он очень, но вот, что, сын: слушайся его, слушайся во всём, по хозяйству ему – не ленись – помогай! Будешь как родной ему! И снова в доме заживёшь, в комнате своей! Но сейчас ты не должен быть здесь… не заработав расположения его, не должен. Пойми мать правильно… до поры в закуте место твоё.
    Примирительно улыбаясь, хотела мать сына в объятия заключить, но на глазах тело её увеличиваться стало и свет собою заслонять. Попытался отстранится он от неё, да пол из-под ног ушёл. Кромешная тьма, для которой ясный день лишь игрушкою был, всё равно охватила его, отчего и проснулся Анисион. Но, и проснувшись, ничего вокруг себя не увидел.