Не увидел или не захотел

Не увидел или не захотел…
Ложные уверенности Александра Гельмана.

    Русская драматургия всегда была пророческой, нетленной на все времена. Надо было бы написать: была и остаётся, но, увы. Про сегодняшнюю драматургию такого не скажешь. А лучше взять в руки томики Гоголя, Чехова, Фонвизина, Островского, Горького и … как будто про день сегодняшний написано, столько всего узнаёшь. И стыдно становится, что раньше так много пропускали мимо ушей, недопоняли, недоглядели. Сами себя обманули и убаюкали: мол, не про нас это...

    Пьеса Александра Гельмана «Протокол одного заседания», переделанная из киносценария, в 1975 году вышла сразу в двух лучших театрах страны. Годом ранее фильм «Премия», середнячёк в прокате (некассовый это жанр – производственная драма – где одна говорильня на стройплощадке), шёл в полупустых залах, но по всей стране. Чем он привлёк двух легендарных мэтров отечественного театра? Георгий Товстоногов в БДТ, Олег Ефремов во МХАТе самые что ни на есть театральные полубоги. Это для них киносценарий малоизвестного автора он же переделал в пьесу. В их трактовке спектакли стали событиями года. Пьеса ставилась и во многих других театрах страны и везде с аншлагами. Более того, в финале спектакля публика вставала и пела… «Интернационал»!
   
   Что за страсти такие бушевали на «театральной строительной площадке» в 1975 году? А всё очень просто: на сцену явилась настоящая русская драма, хоть и производственная. Настоящая литература с её вечными вопросами: кто виноват и что делать? С борьбой характеров, поиском истины, которая касается каждого из нас. И тогда это понимали все.

    Надо сказать, что и фильм «Премия» тоже вошёл в золотой фонд советского кино. Получил массу призов. Его режиссёр, Сергей Микаэлян, уникальный художник, прожил долгую творческую жизнь, в его работах всегда чувствуется нерв времени, жанр производственная драма его конёк. И тогда он как будто заложил капсулу с посланием нам в будущее. Через пол века фильм так же притягивает внимание не только тем, как мастерски он сделан, но и вопросами, которые столь открыто заявлены и не находят ответа до сих пор. А сюжет фильма прост: одна из бригад строительного участка отказалась от премии - фальшивая это премия. И весь трест должен отказаться, потому как никакого выполнения плана не было, было очковтирательство и обман вышестоящего начальства. Отказ от премии - это как забастовка.

    Сегодня сюжет фильма тем зрителям, кому до тридцати, вообще необъясним. В комментариях они пишу: разве так надо бороться за свои деньги, за свою премию. Это бесполезно, уволят. А при социализме могли и посадить… Им непонятно, о чём фильм, почему всё действие происходит в одной комнате, почему нет драйва – не умели? Те, кому до сорока, пытаются найти рациональное зерно: надо было через суд, да и то, вряд ли поможет, ведь сегодня тоже не помогает. Хотя, при социализме и суда то не было. (Вот такие познания об истории своей страны). Те, кто постарше, вспоминают: да, было время, были возможности, но всё куда-то  ухнуло. В принципе, и сегодня всё - то же самое, те же проблемы, только ценники на три ноля больше.
 
    Я тоже спрашивал себя: о чём этот фильм, он, казалось, даже внушал неосознанный оптимизм. Именно неосознанный. Чего-то ждали, на что-то надеялись, а дождались совершенно  обратного. Прошли десятилетия. Страна коряво, неуклюже, но поменялась. То ли к лучшему, то ли никак…

    И тут накатили воспоминания: а ведь фильм был предупреждением (как реквием по социализму) – отступать дальше  некуда – страна катится в тартарары – бардак на стройках и в цеха, в институтах и лабораториях разлагает всё общество. Через несколько лет эту идею с пронзительной прямотой выскажут Миндадзе и Абдрашитов в фильме «Остановился поезд». Не зря театральные спектакли перерастали в митинги. Увы, это были митинги с неосознанной надеждой на близкие перемены. Люди понимали, что происходит подмена основ: вместо реальной работы - видимость результатов. Вместо обещанных достижений – показуха мнимых успехов под фанфары для якобы победителей соцсоревнования. Через много лет Александр Гельман вспоминал, что тема «развала экономики» была у всех на устах, но напрямую её высказать было непросто, потребовался эзопов язык. «Проработав много лет на заводах, на стройках, я хорошо знал, что там происходит. По бумагам все улучшалось, а на самом деле стояло на месте… Дело в том, что мои пьесы – и «Протокол одного заседания», и «Мы, нижеподписавшиеся», и другие – это пьесы политические. Они критикуют советскую власть. Но в то время открыто критиковать было нельзя, поэтому их отнесли к производственной драме, которая активно насаждалась сверху».
 
     По тексту пьес вывод таков: мы страдаем не столько от дефицита стройматериалов, сколько от собственной неорганизованности. И в первую очередь от уровня компетенции начальников управлений и управляющих трестами, даже чиновников главков и министерств. От них всё зло, от их бесхарактерности и кумовства. Личные амбиции, очковтирательство, борьба за свои кресла «всеми средствами» парализуют живое дело сверху донизу. И бьют в первую очередь по интересам работяг – сдельщиков на каждом участке работ. «Невыгодно нам получать её, эту премию!» - резюмирует главный герой пьесы бригадир Потапов. Но под «премией» невольно подразумевался весь «Брежневский социализм», который позднее назовут «застоем». Потому зрители и пели стоя в финале спектакля «Интернационал» - надеялись на очищение.

    С этим было согласно практически всё население Союза. Тем более что даже безусые юнцы смеялись над «всеобщей показухой их же отцов». Ведь они и сами её познали уже со школьной скамьи, на линейках, форумах, комсомольских слётах с говорильней ни о чём. Толя Жариков, бетонщик в бригаде Потапова, 18 лет. После школы пришёл на стройку заработать на красивую жизнь как в заграничном кино. Поколение Пепси, назвал ребят семидесятых Виктор Пелевин. В их головах мирно уживались яркие буржуазные картинки из кино и ясные образы коммунизма. Правда, уже не совсем ясные. Они на практике видели, как работает «производственный механизм будущего коммунизма».  Сверстник Толи  в те же годы пришёл в механический цех с мечтой о модных джинсах за две сотни, не брать же деньги из скудного семейного бюджета, когда мать зарабатывает 90, а отец - 140.

    На тракторном заводе, куда он направился, очень ценились токари – туда  шли  хорошисты, не поступившие в вузы. И чернорабочие – туда шли алкаши. Попал в механический цех номер пять в передовую бригаду. Это значит – повезло. Передовым бригадам подбрасывают объёмы, а это – праздник для сдельщика: в его мозгу объёмы работ переплавляются в длинные рубли. В цехах светло и не так пыльно. Заезжие алкаши-грузчики смотрят на выскочек-хорошистов с классовой завистью и хулиганской ненавистью.

    Всего цехов на заводе пятнадцать, они одного размера – как  средний футбольный стадион  под  крышей из мутного стекла. Каждый цех – это десять – двенадцать участков. На каждом участке своя бригада и свой набор запчастей для будущего трактора. Заготовки приходят из литейных цехов со всей страны. Их шлифуют, сверлят, обтачивают, ставят на них штампы цехового ОТК и отправляют прямо к сборочному конвейеру, так как тот постоянно простаивает из-за нехватки комплектующих. Ещё горячие детали почти вырывают  из рук токарей и утаскивают прямиком к сборке. А контролёрши заводского ОТК штампуют не остывшие детали прямо на ходу электрокара, перебирая их в контейнерах как подгнившую картошку. Каждая последняя неделя месяца – круглосуточная штурмовщина.

    Но первая и вторая недели совсем не такие: цеха пусты и безмятежны. «Заводские деды», слесари, механики и бригадиры отсыпаются в отгулах. Это они штурмовали последние ночи месяца – давали план и спасали премию. Они встают к любому станку, берутся за любую работу – главное гнать и гнать  конвейер. Но только в последнюю неделю. А в первую и вторую по цехам шатается недавно набранная молодёжь. Хотя она меньше всего хотела бы шататься. Её наивная внутричерепная бухгалтерия проста: обработка каждой детали стоит пять копеек. Деталь – звёздочка коробки передач – весит килограмма три не более.  Одной рукой играючи можно её перекидывать, перебрасывать, вставлять, зажимать, растачивать, складировать. В контейнере от пятидесяти до ста звёздочек-заготовок.  На их обточку уходит два-три часа. За смену не торопясь можно обработать два-три контейнера и записать себе три сотни деталей. Это пятнадцать рублей выработки. В месяц – три сотни – больше бюджета семьи! (Сегодня это больше двухсот тысяч) Вот они, самостоятельно заработанные подарки маме и папе, магнитофоны, джинсы, мотоциклы, лодки с мотором, кафе с подружками. Честное комсомольское изобилие семидесятых. Вот оно – рядом.  Если не лениться, можно и того больше подгрести себе на карман. Никто и не думал лениться.

     Уже с утра участки выметены мётлами до матового  отлива напольных покрытий,  станки начищены ветошью до новизны заводского цвета корпусов, а работа никак не оживает. В первую смену можно вообще не выходить в цех – делать нечего, но мастер строг и требует быть наготове, иначе – прогул.  Неспешное, тягучее время нудит в  ушах. А первые, наполовину  пустые  контейнеры, с двадцатью-тридцатью  заготовками на дне,  опускаются крановщицами только к пятнадцати часам, за полчаса  до окончания смены. Если хотя бы на час раньше, то пять-шесть десятков деталей в быстром темпе можно было бы обработать и записать себе в журнал. Это почти четверть дневной нормы. Но раз уж детали пришли в самый притык и только несколько десятков, приходится  оставлять их  сменщику. Тот доволен, нацелился поработать с прибылью. Он знает, ему так рассказали, чем больше выпадает вторых смен, тем больше ему достанется выработки. Вторая смена – мечта хорошиста-сдельщика.

    Но после контейнера, оставшегося от первой смены, так ничего и не приходит.  Литейные цеха тоже отсыпаются. До двенадцати ночи, с перерывом на обед-ужин, и второму сменщику приходится слоняться по многочисленным соседним участкам и знакомится с их производственным бездельем. Мастер на участке даже не показывается. Общаться с почемучками он не желает. Да и как объяснить то, что каждый должен понимать сам – из общего котла можно брать только по ранжиру. От твоего желания ничего не зависит, сколько дадут – столько возьмёшь.

    Впрочем, иногда мастер берёт «бездельника» под локоть и отводит в самый дальний и тёмный угол цеха, на другой участок. Там уже несколько дней никто не появляется, бюллетенят. Скопилась целая гора заготовок. Работай, сколько  хочешь – всё твоё. И расценки такие же – пять копеек за деталь. Мастер передаёт тебя местному наладчику и поспешно, как будто у него тьма неотложных дел, удаляется. Наладчик – здоровенный  усатый дядька – выдерживает долгую печальную паузу. Слабоват вчерашний школьник для  его участка. Деталька по расценкам та же, а по весу в десять с лишним раз тяжелее. Корпус коробки передач надо пять раз перетащить от станка к станку, установить, закрепить, расточить отверстия, проточить канавку, зачистить заусенцы. За те же пять копеек. Но почему?!

    Говорят, так рассчитали заводские экономисты. Чтобы не повышать себестоимость трактора все детали надо уравнять. Чисто «экономическая» логика. А у юнца к концу смены не сгибаются руки: еле закончил тридцать корпусов, а надо было сто. Усатый наладчик  сочувственно насмехается: не по Сеньке шапка. Какие же богатыри  работают  здесь за пять копеек, думает он и стесняется спросить: записали ему в выработку тридцать вымученных корпусов или нет? На следующий день в этот тёмный угол цеха ни ногой. Мастер участка и не настаивает.
 
    Две недели первая смена почти полностью простаивает, вторая загружена от силы на треть. И только в третью неделю месяца и первая  и вторая смены работают по производственному графику. Но этого уже безнадёжно мало. За последнюю четвёртую неделю месяца и три дня надо наверстать две потерянные семидневки и с перевыполнением завершить оставшуюся. За одну неделю перевыполнить норму трёх. Вот где сияют золотым ценником оставшиеся дни, часы, минуты. Литейщики заваливают заготовками все цеховые склады и проходы. Тогда и сколачивается третья ударная ночная смена. Но и этого мало. На простаивающие станки переводятся станочники из соседних участков. А самые «узкие» цеха, где «горит» план, переводятся на график из двух смен по двенадцать часов, без выходных. В цехах дым стоит коромыслом, уши закладывает.

    Первого числа каждого месяца завод объявляет о ста трёх или четырёх процентах перевыполнения плана как о чём-то будничном и привычном. Будто не было никакой штурмовщины. Это больше всего удивляет почемучек-хорошистов. Ведь они неотлучно отбыли весь «табельный срок» на рабочих местах, наломались из последних сил, свои  выходные отдали во благо общего трудового рывка, а зарплата оказалась втрое меньше ожидаемой. Втрое меньше ожидаемой: и это - при общезаводской премиальной эйфории!

    На следующий день почти все, кто фланирует по цехам, показывают друг другу расчётные корешки и светятся от маслянистого счастья. Кто-то не скрывает радости, таких – меньше, кто-то выясняет, что ему за ту же позицию недоплатили - бежит разбираться в бухгалтерию.  Кто-то откровенно и громко негодует – ему напоминают про его прогулы. Всё это открыто, прилюдно. И только новички-хорошисты не участвуют в этом пиршестве – дележе начисленных итогов. Им нечего выяснять…

    Ничего не поделаешь, сдельщина. Полмесяца простоя в зачёт не идут. А та лавина  деталей, что штамповалась штурмовым методом в последние дни и часы месяца в подавляющем большинстве ушла в зачёт бригад третьей  смены. Они работают только по специальным приказам, для них своя – двойная бухгалтерия, от которой на располневших лицах образуется загадочный прищур.  «Штурмовикам» достаются те самые суммы, о которых мечтали хорошисты.

    Почемучки смутно догадываются, что незаработанные ими деньги, на которые они так рассчитывали, и которые казалось почти в руках, перекочевали в карманы лысоватых передовиков-штурмовиков. И не просто так. Это – хорошо  отлаженный  приём. Под видом спасения плана  отдать «спасителям» деньги молодых лохов. И ведь не придерёшься, «спасители» действительно своими мозолистыми юркими руками в считанные дни наверстали то, что юнцы натягивали бы месяц. Закон котловки. Это когда  денежный котёл общий, а кашу из него распределяют по заслугам. Кому больше, а кому меньше – решает авторитет-уголовник. Только теперь в роли авторитета – приказ дирекции завода о производственной необходимости. Нет никаких передовых бригад – есть котловка.
 
    Что это за экономика такая, если половина цехов простаивает, а потом, в последнюю неделю месяца, бракованные детали сгребаются, словно мусор из всех нор и углов и вбиваются в несчастные трактора? Разве такая экономика способна обеспечить  качественными магнитофонами, мотоциклами и джинсами, негодуют хорошисты? Такая экономика даёт одну только вороватую возможность лысым папашам-штурмовикам отщипывать у молодых. Хорошисты комсомольцы помалкивают и дуются на крупу оскорбительного лохотрона. Они, сразу повзрослев, понимают: такая экономика не даст им ничего. Да и может ли такая экономика выжить сама по себе? Зачем строить футбольные цеха-стадионы, если с их работой, справится участок не больше школьного спортзала? Зачем эта гигантомания, если результат никакой? И, главное: это так омерзительно: не стесняясь, грабить своих же… сыновей.

    Такой намеренно наглядный урок «социалистической экономики», после которого попробуй, переубеди, что социализм не обречён. Через эту «школу» прошли десятки миллионов юношей и девушек. Что они делали в августе 91 – хихикали и «испытывали  неосознанный оптимизм»…

    Дела давно минувших дней, а свежо придание. То и дело вспыхивают споры: так ли уж нежизнеспособен был социализм, при его очевидных достижениях. По многим направлениям мы били первыми в мире, а сегодня об этом не вспоминаем. И ещё интересно: Союз сам развалился или его развалили? Через четверть века вышла скромная книжка под названием «Кристалл роста». В ней чёрным по белому, с документами на руках, доказано: советскую экономику убивали не управляющие трестов и начальники управлений, не охламоны - плановики, а генеральные секретари с их главками, кадровой чехардой и секретными политическими директивами. Одни с большим рвением как Хрущёв, другие с меньшим, как Брежнев, но с тем же результатом. Документы впервые опубликованы в 21 веке в той самой книге. А Горбачёв, как потом не раз ловили его на словах, всегда мечтал «избавить мир от коммунизма». Экономику СССР убивали именно они. Она долго сопротивлялась, пока её просто не «отменили в 91 году». Она сопротивлялась благодаря таким парткомам, свидетелем одного из которых стал Александр Гельман. Реальность, описанного им заседания, не вызывает сомнений.

    Да, экономику страны убивали именно сверху. Но так высоко партком строительного треста номер сто один по ходу пьесы не забирался. Непогрешимость верхов рядовыми строителями под сомнение не бралась. Здесь, на месте надо наводить порядок, решили они, на уровне треста. Отказаться от премии, от переписанного плана. Перестать врать себе и главку. И если так будет везде, на каждой стройке, то по цепочке вверх выправится вся экономика страны - в горячих спорах определили свои позиции члены парткома. Решили и проголосовали «за»  с перевесом всего в один голос.

     Наивные? Нет, не наивные. Конечно, многого тогда «о жизни небес» они не знали, как и мы не знаем сегодня, и тоже верим в непогрешимость верхов. Но они тогда по-другому представляли окружающий их мир, своё будущее в нём и имели то, что окончательно теряем сегодня мы – неосознанную надежду. Надежду, без которой всё теряет смысл.

    В тексте пьесы есть один важный для нас сегодняшних момент. Когда председатель профкома Соломатин узнаёт, что конфликт исчерпан, бригада Потапова «сдалась» и получила премию, от которой ранее отказалась, теперь можно закрывать «скандальный партком», он его только начинает и обращается вот с такими словами: «А вы знаете, почему эти двенадцать человек получили сейчас премию? Потому что они не верят! Не верят, что Потапов чего-нибудь добьется, что можно что-нибудь изменить на этой стройке! Так неужели мы сейчас подтвердим это? Во имя чего мы так поступим? Во имя чего мы погубим в людях самое важное – веру в то, что ты не пешка в этой жизни, что ты можешь что-то изменить, переиначить, сделать лучше… Партком продолжается. Я считаю, оттого что часть бригады получила премию, для нас с вами ничего не изменилось!».

    Увы, изменилось. Ход дальнейших событий нашей истории сегодня знает (а вернее, не знает, так его учат) каждый школьник. Через двадцать лет, в 91 году,  вторую экономику мира «отменили сверху». Советский Союз «добровольно распустился». Говорят, это естественный исторический процесс. Раз социализм, как социальная система, не выдержал конкуренции с более «продвинутым Западом», то более чем разумным было «решение верхов» отказаться от «конфронтации и принять правила игры вчерашнего геополитического противника». Сегодня наконец-то дошло: это «решение верхов» не что иное, как величайшее в истории предательство. Преступление, не имеющее оправдания.   Но начиналось он ещё тогда, когда молодой журналист Гельман мотался по ударным стройкам пятилеток, видел и слышал какие «немирные» страсти там кипели. Талантливо отразил их в своих пьесах. Получил государственную премию в годы «Брежневского застоя». «Протокол одного заседания» оценили «на самом верху». Тут какая-то загадка. Скажем, замечательный фильм Абдрашитова «Остановился поезд» при Брежневе положили на полку как «антисоветский». Через два года его тоже «оценили госпремией», но при другом генсеке - Андропове. Ветер перемен, или реализация проекта "конвергенции"?

    Тема «загнивающего социализма» носилась в воздухе ещё с «хрущёвских времён». Но даже самые проницательные художники не могли понять «откуда ноги растут этого загнивания». Столько «ошибок» исправлено, столько «искривлений» выпрямлено. А корабль как «тонул, так и тонет». Было над чем призадуматься и писателям, и режиссёрам, и публицистам. Решили почти единодушно: вся причина в его природе.  Мол, утопия этот ваш социализм. Игрушка, а игрушки со временем ломаются. Не все так думали, но большинство соглашалось, или перекрашивалось.

    Совсем недавно, в августе 2025 года, Александр Гельман дал интервью одному из театральных порталов. В свои 92 он по-прежнему бодр, работает над новым проектом. Внимательно следит за тем, что творится в ставшем таким тесным мире. У него много друзей и почитателей. Его помнят, его ждут. И ему есть что сказать. Ему есть с чем сравнить разные периоды минувшего столетия. Хорошо отзывается о роли Хрущёва, который  «подвинул страну в сторону демократии». Ещё выше оценивает «вклад Горбачёва», при котором: «Программа, которую выдвинул Горбачев, стала началом демократического развития страны. Появилась свобода, цензура исчезала на моих глазах! Это было очень интересно. Люди, которые думали о будущем страны, были полны надежд! У нас еще появятся новые горбачёвы, я уверен».

    Сегодня, когда на месте советских трестов главков и управлений выросла триединая голова олигархов министров и губернаторов,  никакой партком, завком, даже стихийный митинг обманутых вкладчиков, не способен остановить наступательную поступь «неприкосновенной частной собственности». Они строят когда хотят, где хотят и как им выгодно. Простои бетонщиков бригады Потапова сегодняшним рабам-гастарбайтерам покажутся детской шалостью. Им-то приходится пахать не за премию, даже липовую, а за выживание. Вот бы сегодня Гельману заглянуть на строительную площадку и послушать, что там и как, но наверняка не пустят...

    Впрочем, что тут гадать. Сам Александр Исаакович в том же интервью высказал некую универсальную максиму, которую можно применить и к «Заседанию парткома» полувековой давности, и к «героям Перестройки» восьмидесятых, и к сегодняшним «строителям будущей России». Звучит она так: «У каждого человека – свои ложные уверенности. Но у общества нередко складываются общие ложные уверенности. Каждый здравомыслящий человек должен понимать и помнить, что в его голове обязательно есть ложные уверенности. Если он внимательно проанализирует то, в чем твердо уверен, то увидит: для ряда уверенностей нет оснований. Ложные уверенности в любом обществе, в любой стране имеют место быть, они играют дурную роль»…

    Проще говоря, помни: что бы ты ни делал, всегда сомневайся – не на ложном ли ты пути и не вмешивайся, чтобы не сыграть дурную роль. Мудро - всё как греки-скептики учили. Вот только, если с такими мыслями автор писал свои пьесы в семидесятые годы, почему же ему так верили миллионы? Ведь они верили в «чистый социализм», а он, по версии Гельмана, на деле оказался «ложной уверенностью»? А может, уже не верили в него? И это уже был не социализм? В конце концов, в 91 году, они отказались от того, что им было дорого и потеряли всё. Так что же это было на самом деле: «неосознанные надежны» советских людей или всего лишь «ложные уверенности» Александра Гельмана? Пьеса не даёт ответа.

    История, как известно, вертится по спирали: сегодня мы вновь опускаемся в феодализм. С князьями, боярами и их челядью. Других «социальных институтов» пока не предвидится. Правда, вместо великого князя на троне образовалось нечто вроде египетских иерофантов, свой «дип стейт», только на поверхности. Но не такого будущего хотели для себя члены парткома строительного треста сто один. Верили - в стране наведут порядок своими силами. Проголосовали и проиграли. И те, кто был "за", и те, кто был "против". Всех скопом кто-то обманул и подменил им страну. Нет теперь парткомов, некому ставить вопросы ребром, как этого требовал Потапов. Теперь всё решают другие на своих неведомых заседаниях.

   И если это не сон, остаётся неосознанная надежда, что так будет продолжаться недолго. Ведь сегодняшняя "управляемая олигархатом демократия" тоже чья-то ложная уверенность, и она тоже рассеется как туман, если в неё не верить.
Может быть, может быть…