Тайны щучьего зуба Глава 2. Шок

Глава 2.Шок

То, обо что я споткнулся ночью у шалаша, оказалась небольшой сухой веткой, толщиной с куриное яйцо, длиною с полуметра. Легкая! Наверно одной ногой наступил на нее, а другой и запнулся об нее же. Хотел поддеть ее носком и отбросить в кучу хвороста, но, она не то, что не поддалась, а даже и не шевельнулась, и большой палец ноги заныл от боли. Удивился, ни один из ее концов не закопан в землю, да и вес ее на глаз не более трехсот граммов, а не килограммов же.

Нагнулся, взял ее рукой, и тут же отдернулся, ледяной холод обжег пальцы.
Присел, внимательнее осмотрев ветку, что-то удивило. А-а, вокруг нее с обеих сторон раскинута светло-сероватая паутина. Поднеся ладонь к ней, почувствовал холод, чем ближе рука, тем сильнее его ощущение. Структура паутины по форме, ровно-геометрическая сеточка, как у снежинки. Взял лежащую рядом толстую палку и хотел ею с силою оттолкнуть ветку, но она не поддалась, сильнее надавил – хрустнула палка.

Не могу понять, что это за чудо передо мною. Посудите, температура воздуха около пятнадцати градусов, а ветка, лежащая на земле, заморожена. Сделал несколько шагов назад, что-то хрустнуло под ногой, по звуку ледяная корка.

Посмотрел под ноги, ёкнуло: пятно, покрытое такой же светло-серой паутиной, по диаметру тридцать на сорок сантиметров. За ним, в метрах двух, такой же отпечаток, за ним – следующий, далее – смородиновый куст. Раздвигаю его ветки, и снова обжегся. Отдернул руку, осматриваю, на них та же ледяная паутина.
Поискал глазами Виктора, его рядом нет.

Вернулся в обратную сторону по следу, отыскивая глазами его отметины. Он, огибая шалаш, идет, поберегу реки: второе пятно, третье…, десятое…, двадцатое, и чуть не уперся в Виктора, стоявшего ко мне спиною. Он рассматривает тот пень, на котором вчера оставил кому-то гостинец – халву с изюмом.

Не поворачиваясь ко мне, подозвал к себе. На пне лежала на животе белка, покрытая той же ледяною паутинкой.

– Был он здесь, – шепчет мне Петрович. – Как пить дать.

– Кто?

Виктор посмотрел на меня. На лице его улыбка, губы сжаты, разводит руками:

– Батька.

– Какой такой батька?

В ответ пожал плечами:

– Хозяин этих мест. Ты, Иван, не смотри на меня, как на умопомешенного, шизонутого. Или как там еще сказать? Видишь, перед тобою лежит белка обледеневшая, лето, тепло, а она ледяная. Только не трогай ее, чуть позже оживет, может быть, как пить дать.

– Уже трогал там, у нашего шалаша замороженную ветку, о которую ночью запнулся, тебя разбудив, – и показываю ожоги на подушечках своих пальцев. – Хотел ее поднять. Может это все во сне, Петрович? Что за чудо такое, объясни.

– На этот вопрос тридцать лет ищу ответ, если не больше. Что-то потустороннее здесь живет. Ханты, манси, его называют менкве – снежным человеком.

– Стоп, стоп, стоп, – невольно замахал я руками. – Витя, ты меня из-за этого и позвал на свои угодья, чтобы я тоже с ума сошел?

– Считай, что так, –смотрит он на меня из-подо лба.

– А чего раньше об этом не рассказал?

– А как бы ты к этому отнесся? По характеру в молодости ты был какой-то правильный, не терпел, если что-то нарушало правила, закон, шашку хвать и в бой. Никому не говорил я из нашей компании, не Сашке, не Вовке, не Димке с Лешкой, на смех бы меня подняли, шизиком бы назвали. Теперь из них ты один остался, да и писака, как пить дать.

– Журналист я, – поправил его, – бывший, правда.

– Ну…, – махнул рукой Груздев, – как хочешь, так и называй себя. Вот и подумалось мне, как пить дать, одной головой думать хорошо, а двумя лучше.

– Не хочешь быть одним дураком, – улыбнувшись, вздохнул я. – Да, закавыка. А я хоть и на пенсии, а так и остался писакой. Лет семь назад открыл в интернете свой литературный блог, читателей много. Так, что, кроме зарплаты больше ничего не потерял. Твои рассказы об охоте вспомнил, тоже там разместил.

Кстати, когда поместил в блоге твой рассказ о столетней щуке с фотографией частички ее челюсти с зубами, такой шум поднялся. Если бы фотки не было, то приняли бы эту публикацию, за фантазию. Даже ученые приезжали, упросили, отдалим твой подарок. Перед отъездом поделились своими версиями.

Первая, это подделка, изготовленная на3Д-принтере в увеличенной форме. Вторая, что громадина из региона с радиационным облучением. Третья, она из Северной Америки. Там в реках живут такие же огромные щуки, называются панцирными, даже на аллигаторов охотятся. Представляешь, они достигают длины до трех метров, весят до ста пятидесяти килограммов, и живут больше тридцати лет.

Виктор что-то хотел сказать, но я сделал вид, что этого не заметил.
– Короче, уехали, и дальнейшая история с этими зубами, как в лету кануло. В середине прошлого года, начальство говорит, что они звонили мне, а я не отвечал им. Может быть, незнакомые номера выключаю, одни мошенники.

Так, что дальше было. Они вышли на моего начальника и передали, что эта не американская щука, задают вопрос, где она живет, и т.д. Он ко мне начал приставать, чтобы свел его с тобою. Я согласился, но не нашел тебя, на твоей улице все бараки снесены, включая и твой, в котором жил. Ну, и сказал ему, что тебя уже нет, возраст, мол.

После этого все и успокоилось. Но, как оказалось, ненадолго. Следующий конфуз произошел из-за фотографии твоей бригады лесорубов. Помнишь, когда я о тебе очерк писал в газету. Так вот, на фоне леса кто-то увидел очертания этого самого, о котором ты сейчас говорил, менква – снежного человека.

Сколько я не всматривался в это фото, не видел его, пока один из них, не очертил его фигуру. Не знаю, но по воображению, он типа гориллы. Отличается от нее только тем, что голова у него сверху вытянутая и заостренная.

Потом два мужика приезжали. Хорошо одетые, по разговору – интеллектуалы, по поведению – интеллигенты. Но когда одному из них кто-то позвонил, он его послушал и говорит, голову оставишь, посмотрю. И все, мне этого хватило.

– А дальше?

– Ну, что дальше. А ты себя поставь на мое место. Перед тобой мужчины. У одного на одной руке перстень с большим бордовым камнем, на другой – с черным. Выбрит до блеска, лет пятидесяти, рост средний, одет в темно-синий костюм. В белой рубашке, воротник на верхнюю пуговицу не застегнут. Говорливый, улыбается, ну, не ехидно, а как-то нарисовано, что ли.

Второй, немножко полный, усы, как у Петра первого – полоской. Одет, так себе, обычно, свитер, джинсы, щетинка на щеках. В вот его глаза, это жесть, посмотришь в них – трясти начинает. Какого цвета они не помню – черного, короче темные. А да, тот красавец, ему в рот постоянно смотрел, как своему хозяину. Тот кивнул головой, говорит, тот покачал головой – с вопросами лезет ко мне.


Их интересовал тот самый менкв, типа, что о нем знаю, в каком районе сделана та фотография вашей бригады. А еще, под сахарницу, тот, худой который, положил две стодолларовые бумажки, и показывает рукой, что они мои. А второй наблюдает, как я отношусь к баксам, трясутся у меня руки, или нет. А я равнодушен.   

Короче, из того разговора, я понял, что они такие же, как и я, искатели приключений. Начитались хантыйских легенд, вот им и кажется, что кругом то менквы бегают, то Кокли-Мокли, то люди-мухоморы, то Ножи-старики. Когда уходили, под сахарницей еще две стобаксовые купюры оставили, телефон записали мой, попросили, чтобы тебя нашел, вознаграждением нас с тобою не обидят.

Потом напоминали несколько раз, а больше, мой начальник. В социальных сетях я тебя, конечно, не искал. В больницу заходил, где твоя жена раньше работала. Жали плечами. Не знают. И леспромхоза, в котором ты работал, уже и в помине нет. В соцотделе города, та же история.

Ну и оставил эту затею, но не оставил ее мой начальник, допытывался, то сюсюкая, то давя. Такое впечатление у меня осталось, что он и выпнул меня с работы.

– Почему так думаешь?

– Петрович, так дошло до того, что он стал за мною попятам ходить. Я в лес, и на рыбалку. Может и сейчас здесь он. Олег, Олег, ты где? – во все горло крикнул я.

– Чи, чи, Вань. Ты это, тише здесь себя веди. Лес не любит шума, как пить дать.

– Может не лес, а здешний монстр? Тот, который эти ледяные следы оставляет, а? А давай эту белку, замороженную с той веткой, отвезем в город?

– А кому отдадим их? Полиции? – Щурится Виктор. – Или каким-то ученым? В нашей деревне, как пить дать, кроме школьного учителя, да врача в здравпункте, никого и нет. Посоветую тебе, не надо людям знать об этих делах, как пить дать. Наш бригадир, хотел раструбить на весь мир о том, что здесь происходит. Раструбил на свою и наши головы. Ладно.

– Так расскажи, что произошло, Петрович?

Он, махнул рукой и вернулся к пню, рассматривает белку. Ее глаза-бусинки, блестят на солнечных лучах. Зверек, как живой, будто притаился и наблюдает за нами. Хотел его сфотографировать на мобильник, но не успел, он спрыгнул с пня, и побежал к сосне, по той стороне ее ствола, побежал вверх. Я за ним, но он исчез. Виктор показывает мне рукой в другую сторону. Бельчонок обманул меня, не полез на это дерево, а спрыгнув с него, понесся к следующей сосне…

Начал искать ледяные следы, чтобы их сфотографировать. Не нашел ни одного, словно и не было их. Стал на колени, присматриваюсь к ковру беломошника, пытаясь найти его помятость. Нет ее.

Поднялся и с открытым ртом от нового удивления, вопросительно смотрю на Виктора.
– Посмотри на пень, ни халвы там нет, как и изюма. Кто это съедает, догадаться не трудно: та же белка, или бурундук, или мишка и так далее. Кто, Ваня?

– А кто лед оставляет, Петрович?

– А кто он? – Продолжает сверлить меня своими глазами Груздев. – Снежный человек, как пить дать? А насчет той фотографии, скажу тебе так, фотографировал нашу бригаду тогда корреспондент из областной газеты, как пить дать, – поднял палец вверх, показывая величину фотографа. – Мы были награждены за перевыполнение плана в пятилетке, и про нас писали в газету. Потом он нам всем, прислал по этой фотографии, как пить дать.

А то, что это чудо-юдо за нами стояло, ни для кого из нас не было секретом. Семка, бригадир наш, его и разглядел. Ну, и мы, тоже. Мы же вот здесь и валили лес. Сейчас и не поверишь, что это было так, от пней труха осталась, заросла травою, мхом, кустарником. Пятьдесят лет назад это было.

Так вот. Мы жили там дальше, в километре отсюда, на вершинке. Соорудили себе хороший дом из бревен, десять на десять, летнюю столовую, у реки – баню. Работали в одну смену. Чем дальше уходили, тем больше и проблем становилось. Возвращаемся на отдых, а там – то дом, то банька, полу развалены. И не развалены-то, а как бы, правильнее сказать, разобраны: с одной стены два-три верхних бревна вытащены, крыша накренилась, ссыпалась.

– А может это какие-то другие люди делали вам неприятности?

– Ваня, если бы это люди делали, то, во-первых, им нужны были бы для этого какие-то приспособления, чтобы крышу приподнять, потом – бревна. А они не спички-веточки, объем каждого с полметра.

Да и мы бы этих разбирателей быстро бы вычислили, по их следам, никуда бы не делись от нас. А следы были, но такие, какие ты сейчас видел.

Ханты сказали нам, что это дело менква. Он наказывает нас за то, что мы весь лес губим, вырубаем не только большие деревья, а все что растет рядом с ними, молодь, подростки, сдираем тракторами весь мох, делаем горы из корней. Короче, лес превращаем в пустыню, земля то здесь песчаная, ветер потом выдует всю сосну, и будет новая Сахара в Сибири. А мы об этом и не думали, земля не наша, мы пришли и ушли, нам все нипочем, лишь бы хорошо заработать.

А чудо-юдо непонятное все чаща и чаще нам стало строить разные проблемы, жить стало невозможно, что ночью, что днем. Мы не выдержали, стали просить свое начальство, чтобы быстрее вывезти из этих делян лес, не дожидаясь зимы. А оно нас не слушало, наши просьбы списывало на то, что хотим быстрее перебраться на новый участок, который лучше, имеет подъезды летом, чтобы мы жили не на авансе, пока не сдан лес, а на полной договорной зарплате с премиями.

Но после того, как к нам приехал корреспондент газеты, и мы схитрили, сказали о том, что лес нужно вовремя вывозить, пропадает. То и сё, и так далее. У нас же в то время, когда был СССР, не было частной собственности, все государственное. А он в газете про нас, и про вывоз леса написал. Начальству нагоняй из министерства, а к нам техника за лесом пошла – лесовозы.

Мы, для того, чтобы они на наши деляны зашли, через болото к дороге выложили гать (настил) из бревен. Она проходила по тем местам, где болото было подсохшим и неглубоким – метра полтора-два. Пришли к нам десяток лесовозов. Прошли на деляну нормально, нагрузили их, а вот назад выехать они не смогли. Первые три машины провалились полностью, по крышу. Сделали другую гать, слоем настила толще в два раза, тоже не выдержала. И зимою это болото не замерзало, чего никогда не было здесь. Намаялись.

Снова приехал к нам тот же корреспондент с московской газеты, новый нагоняй, только теперь не только нам, а и лесхозу, который высаживает на вырубах рассаду сосны. Поправили здесь все, какой лес вырос, загляденье. Ныне так к лесу частники не относятся, надо бы этого менква на них натравить, научил бы их работать, как положено.

Ладно, хватит вспоминать то, за что стыдно мне до сих пор, – махнул Виктор рукою.
Завтракали с ним, молча, доедая вчерашний ужин. Виктор без настроения, я тоже, глядя на него. Не взбодрил Петровича и сладкий ягодный компот, потом он уперся спиною о дерево, задремал. Я, помыв в реке посуду, прибрался. Вспомнив про менква, мусор в костре сжег, потом залил водой его угли, засыпал их землей.
Присел у дерева, хотел отдохнуть, а Виктор не дал этого сделать, спрашивает:

– Ну, что, Иван, домой тебя отвезти или как?

Этот вопрос меня несколько обескуражил.

– Чего молчишь? Ну, подумай, а пока давай за водою сходим, а то на острове, как пить дать, она только речная будет, или тухлая болотная. А здесь есть родник недалече, вода вкусная в нем. Пару баков наберем ее. А потом и скажешь, останешься со мною или отвезти тебя домой. Не обижусь, а то дальше, может, и не такое увидишь…

– Петрович, а ты там что-то про своего бригадира хотел рассказать, – напомнил ему.

– Да не торопись, Ванюшка. Всему свое время. Пошли к роднику. А ты-то, крещенный?

– 2 –

Нет, скажу вам, что это место заколдованное. Ну, может и слишком преувеличиваю, но, а как по-другому сказать? Вот смотрите, река течет вверх, или… Нет, без «или». Выходим на просеку, на которой расположена высоковольтная линия, за ней еловый лес. Плотный, как губка темно-зеленая, нет, не губка, а махровый ковер, поднимается он по склону.

До него нам еще идти метров триста, может – больше.

Виктор ждет меня, поднял руку, прислушивается. Я – тоже. Солнечные лучи, то ярче становятся, то тускнеют, небо в барашках. Невольно глянул на щеку Петровича, и задержал на ней взгляд, заворожено наблюдая, как цвет его седой щетины играет в солнечных лучах, как будто в прятки, как хамелеоны, то светлеют, покрываясь снежком, то темнеют.

– Показалось, – говорит мне Петрович. – Еще постоим.

– Витя, мы под проводами находимся, не опасно?

– Блин, Ванька, ты умница! А то гуд от них идет, а я и растерялся.

– Витя, не понял, кажется, что река вверх течет?

– Почему?

– Вот сейчас поднимаемся к лесу, и она наравне с ним. Там река пошире, половина ее русла видно.

– Ты прав.

Груздев ускоряет шаг, за ним еле успеваю, одним глазом смотрю на берег реки, другим на Витькину спину. Идет быстрее и быстрее, а я не тороплюсь, весь в поту. И вот скрылся мой напарник в еловых ветвях. Прибавляю шаг, ветки колючие, хлещут иголками по коже лица, рукам. Вот так массаж, не китайский какой-либо, а наш ханты-мансийский.

Деревья растут на глазах, чем вхожу дальше в еловый бор, тем сложнее двигаться. Нижние ветки на деревьях, большие, тяжелые, облокотились на землю. Вязну ногами в них, трудно через них пробираться, постоянно спотыкаюсь, но навряд ли упаду, не дадут этому сделать ветви соседних елей, что повыше. Деревья здесь стоят между собою плотно, их ветки закрывают все пространство, напоминая стену. Выставил впереди себя пластмассовый бидон, и, уперев на него подбородок, продолжаю двигаться дальше.

Вторая проблема: висящее на спине ружье стволами цепляется за ветки. Поменял положение ружья, опустив его стволы вниз. Идти стало легче, приклад спрятан за моими плечами, стволы за бедрами.

Иду, иду, иду, и начинаю волноваться. Куда иду? Где Виктор? И правда, туда ли иду. Сколько раз раньше попадал в такую ситуацию, проходя через плотный еловник, сбивался с направления, по которому должен выйти к назначенному месту. Вроде идешь прямо, оно, в принципе, так и есть. Но это прямо, может пойти и вкось, а иногда и назад, и всему виною невозможность сориентироваться. Компас здесь не работает, солнца, благодаря которому можно определить направление, куда идти, закрывают ветви. Да, уж, я сейчас та же ситуация, нахожусь в темной пещере еловой.

– Витя-я, – кричу. В ответ тишина. Но если прислушаться, то слышен шум верхних
веток. – Витя-я!

Что делать? Что делать? Пытаюсь прибавить шаг, но ветки, как толпа людей, которая топчется на месте, и сквозь нее пройти невозможно. Но я боец, я иду, иду, иду, как трактор, как ледокол, как борец. Иду, пробиваюсь, давлю, иду. И кричу:

– Витя-я!

И вот наконец-то яркий свет ударил в глаза, вышел на поляну. И – Витька здесь. Фууу! Я – герой!

– Иди и умойся, – говорит он, и показывает на реку.

Она рядом, бежит себе, торопится, устраивая водовороты, в них крутятся плывущие ветки, листва.

– Витя, а мне, когда шли к еловнику, показалось, что река течет вверх.

– Как так?

– Да, когда шли через высоковольтку, лес на бугор поднимается, и река вместе с ним. Что это, иллюзия?

– Так не только тебе так кажется, как пить дать. И мне. А все из-за того, что лес впереди молодой, мелкий, за ним растет высокий, который постарше. Русло реки там широкое, глубина так себе, дно каменное, скала под нами. И берег каменистый, нам нем метров сорок в ширину ничего. Кроме кустарника не растет, так, что никакая это не иллюзия… Как ты там ее назвал?

– Иллюзия, – подсказываю. – Получается, что здесь бугра нет?

– Ну, ты же шел через ельник, как пить дать. Что не заметил, идешь ровно или лезешь вверх?

– Точно, ровно.

– Ну, вот, сам себе и ответил на этот вопрос, как пить дать. А бугор есть, чуть впереди, так себе, за ним спуск к тому самому роднику.

– Вода-то там как, чистая. На речке, этой, как ее, Ене есть родник на сороковом километре. Вода кислая, вонючая.

– Знаю его, рядом с дорогой он. Ну, просто за ним никто не ухаживает. А вода-то говорят, там какая-то минеральная, полезная. А на этом роднике горная, чистая, вкусная. Напьешься вдосталь, она чище слезы. Только не торопись, уж больно стылая.

Ельник от лиственного леса – молодого березняка, разделяет узкая просека, метра два в ширину, поросшая травой, мелким кустарником ольхи, шиповника. Ровная, будто по линейке прочерчена.

За березняком спуск, здесь как в сказке: деревья-богатыри высоченные: осина, лиственница, кедры. А вот ели, растущие между ними, тощие, изможденные, с жалостью смотришь на них. Им просто силенок не хватило, чтобы пробиться своими кронами к солнечным лучам, как их соперникам.

Тропка, по которой идем, выводит нас к узкой лесенке из досок. Спускаемся по ним в темную низину. Доски старые, с трещинами, покрыты грибком, местами –скользкие от сырости.

Виктор остановился, пропускает меня вперед. Первым делом хватаюсь левой рукой за перила, под которыми обрыв, поросший мхом и деревьями. Правая сторона лестницы упирается, где каменные глыбы горной породы, где на стволы деревьев.

Воздух внизу прохладный, сыроватый, отдающий тонами кислинки, из-за перегноя листвы.

Виктор отстал, спускаться не торопится. А я наоборот. Осталось метров пять до вымощенной внизу бревнами площадки, и чуть не подвернул правую ногу, поскользнувшись на сырой доске. И в этот же момент, создалось такое неприятное ощущение, будто мое лицо, попало в невидимую, крепкую сухую паутину. Но остановиться не могу, произошло это при движении тела вниз. Паутина не удержала меня – порвалась.

Остановился, интуитивно. Смахиваю рукою с лица эту паутинно, а ощущения того, что она есть, нет. Нет ее и на одежде. Снова колдовство или… И снова это «или».   
Продолжил спускаться дальше.

Родник шел не из-под земли, а лился тонкой струей, толщиною с мизинец, из горной части стены. Вода, падая в каменный бассейн, выточенный ею же в каменной глыбе, бежит ручейком дальше, меж камней, корней деревьев, напоминающих осьминогов.
Сказка продолжается.

Глянув вверх, невольно прикусил губу. С обеих сторон источника висят на каменной стене иконы. На их потемневших холстах проглядываются образы Девы Марии с маленьким Иисусом и еще кого-то.

– Это икона святого Николая, она защищает нас от бесов, – шепчет Виктор и крестится. – Слушай молитву, как пить дать, и повторяй ее про себя. –Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: "Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!" Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение - истина Его.

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым. Ибо ты сказал: "Господь - упование мое"; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим…»

Когда мне было трудно, я не раз читал этот псалом «Сила молитвы», веруя в то, что получаю от него защиту от зла, болезней и опасностей. И после этого ощущал, что мне легко становится, надеясь на свою защищенность.

– …Не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо Ангелам Своим заповедает о тебе - охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона.
За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое".

Я три раза перекрестился, и чувствую легкость в ногах, свежесть в голове.

Напившись с Виктором воды, наполнили ею фляги.

– Виктор, это ты все здесь построил лестницу?

– Нет, не я один, а вся та самая наша бригада, как пить дать. Кто-то из хантов нам встретился здесь, и показал нам этот родник. Говорил, что Нум-Торум открыл его нам, и мы пьем из него воду, она лечит.

– Нум-Торум?

– Бог их, – пояснил Виктор. – Ну, как пить дать, не их.Он у всех один, только по-разному его называют. Когда моя жинка болела, привозил ей эту воду, легче становилось ей, выздоравливала. Зимой сюда привезли отца Иоанна из нашего храма, он окрестил этот родник.

– А ты говорил, что с Михалычем следите за этим местом. А это кто?
– Наш бригадир. Не знаю, жив-здоров он сейчас, с прошлого года не виделись. – Виктор опустил глаза. – Если не ошибаюсь, то он старше меня лет на десять,как пить дать.

Двадцатилитровый бидон, наполненный водою, я отнес наверх с легкостью. Неужели молитва помогла. Сил придала? Хотел помочь Виктору, но тот отказал. Выходит, что прав был тот хант, вода здесь божественная, силу придает.
Бидоны оставили мына берегу реки, завтра заберем их, проплывая здесь на лодке.

– 3 –

Ладони в черничных и голубичных чернилах. Лицо, наверное, тоже ими измазаны, поглощал ягоду не по одной, а запихивал их горстями в рот, пытаясь подавить не уходящее ощущение голода. Шел, шаря глазами по траве, выискивая ягодки. В беломошнике несколько раз натыкались на брусничные полянки. Ягода еще не зрелая, кислая, но это нас не останавливало, ели с причмокиванием.

За костер с ужином отвечал Виктор, а я – за стол, пообещав наловить рыбы на уху, а если повезет, и для шашлыка. Телескопическое удилище, удобно носить по заросшему берегу, в две секунды, если нужно сложил его, потом, выбрал нужную длину его, забрасывай снасти и рыбачь. Опасными остаются только коряги, невидимые под водою. Из-за них две мормышки оборвал. А третья дала результат, бьются в траве три подъязка, на глаз по полкило каждый. Не мешкая, почистил их и отнес Виктору. Уху он пообещал сделать вкусной.

И снова обрыв лески, к счастью, рыба с крючком упала не в воду, а в кустарник. Это окунь, горбач под килограмм, редкая добыча. А значит и уха наваристая, мясная, надо еще Виктора попросить, чтобы туда какой-нибудь крупы добавил, чтобы наесться не на пять минут. Да-а, что говорить, голод – злое чувство. И снова обрыв мормышки. Не понял из-за чего: скорее всего не коряга это была, а или ветка, которую зацепил под водою, либо рыбина. 

– Ванюша, там слева кустарник большой, под его ветками омуток, там обычно щучка таится.

Хороший совет. Если попадется, то и шашлычок удастся попробовать приготовить.
Смеркается. На джиг-головку надеваю небольшую силиконовую рыбку и опускаю ее в воду. Течение подхватывает наживку и через несколько секунд удар. Промазала рыба. Щука или окунь?

Второй удар, та же история. Скорее всего это мелочь – карандаш, так малька щуки называем.

– Ты под корягу брось, там плеснулась. только что, – советует Виктор.

Так и делаю. Только коснулась наживка воды, снова удар, и сильный рывок в сторону. Внатяжку, не давая рыбе возможности сойти с крючка, вытаскиваю из воды небольшую щуку. Срывается на берегу, у самой кромки воды, и как кошка, прыгаю на нее.

– О-о.А где дед то, – спрашивает меня Виктор.

Поднимаю на него глаза, и от удивления охаю. Передо мною не Петрович, а дед, худющий, высокий, седая нечесаная борода.

– Он там, – показываю ему в сторону костра.

Наверное, это тот самый бригадир Михалыч, о котором говорил мне Виктор.
Щучье скользкое выворачивающееся тело еле удержал, стукнул ее палкой по голове, задрожала, теряя сознание. Насадил ее на обломанную ветку, пропустив ее между жабрами. Теперь она не уйдет, а чтобы приготовить ее на костре, времени много не займет, так что не буду относить ее Виктору. Пусть наговорится с Михалычем.

Играю джиг-головкой у края воды, потом отвожу ее дальше от берега, опускаю на глубину, потом резко поднимаю. Новый удар, щука покрупнее попалась. Третья щука, минут через десять нашлась и попалась.

Не теряя времени, очистил рыбу от шелухи, у костра ее разделил на части и насадил на толстые ветки-шампуры и подвесил их на воткнутые в землю рогатины по краю костра. Теперь остается их вовремя прокручивать, чтобы рыба, ровно прожаривалась.
Пришел Виктор, разлил уху по тарелкам, дал краюху хлеба. Опускаю его на две-три секунды в бульон, и тут же обсасываю. Вкуснотища»

– А Михалыч где? – спрашиваю у Петровича.

Он посмотрел на меня с удивлением, махнул рукой, мол, не приставай и кушай.
Осмотрелся я по сторонам, никого. Значит, ушел старик. Кто он, не тот самый бригадир. Ладно, потом расспрошу Петровича о нем: голод не тетка.

Уха получилась отменная, наваристая. Сверху бульон, ниже каша из разваренной рыбы. Ее тоже перебирал, мелкие косточки застревали в зубах и глотке, но это не снижало аппетита. В запеченной щуке главная кость – хребет, удалил его, остался бутерброд ¬– мясо в запеченной и хрустящей шкурке.

От предложенной Груздевым второй порции сладкой наливки не отказался. А вот от чая – да. Накопившаяся за день усталость, вырвалась наружу, заполняя все тело. Этого только и ждал сказочный Морфей, укладывая меня рядом с Виктором, на толстый еловый подстил. О спальнике, в котором будет спаться тепло и крепче, некогда было думать: Морфей усыпил сознание.

…Михалыч вернулся, ходит туда-сюда, мешая мне рыбачить. Раз ему об этом сказал, другой, не слышит. Да у меня щука клюет, не мешай, встаю, и хочу его остановить…
Открываю глаза, кругом темно, дрожу, всем телом – зябко. Догадался, что все это мне приснилось, сильно давит в паху, нужно быстро облегчиться, а то...

Костер затух, а его угольки еще живы, светятся бордово-желтыми блесками. Нашел сил потерпеть, чтобы не потеряться в лесу, разворошил угольки, положил на них несгоревшие веточки. Подул на них, заискрились, задымились, первые язычки огня охватили их…

На ощупь, постоянно оглядываясь, отошел подальше от шалаша. А где-то совсем рядом, тот самый Михалыч. Спрашивает меня звонко:

– А где дед-то? – видно потерялся.

– Вон, у костра спит, – отвечаю ему. – Видишь. Огонь мерцает. Иди туда.

– А где дед-то?

– Михалыч, ну, погоди, сейчас солью, а то лопну. Потерпи.

– А где дед-то?  – Не унимается.

– Да там, вон, где костер разгорается, видишь, рядом он, в шалаше.

– А где дед-то? А где дед-то?

– Фу ты, ядрена…! – Чуть не матом громко выругался я. А в ответ шум, в шагах десяти от меня, сильно хлопая крыльями, взлетела семейка птиц. Да это же куропач (петух куропатки) выгуливает свое молодое семейство. И смеюсь про себя. Попался же, а. Ну, а кто же еще, как не этот петушок, мог мне устроить такую встряску.

А рассвет уже начинался. Зарева еще нет, а белесо-серый полукруг появился на горизонте, потихонечку вырастая на глазах. Значит, уже половина пятого, подсказало мне сознание, по привычке поднимающее меня на утреннюю прогулку.
Спать расхотелось, прохлада забирается в рукава, под ворот. Вспомнил, что на берегу реки, вечером приметил сухой чепыжник – кустарники то ли малинника, то ли смородины. Нужно наломать его веток, подкормить костер и согреться. Тогда может еще и посплю.

Небо светлеет, куропатки, которых пугнул, расселись на ветках сосны. Меня не боятся, рассматривают, как и я их, двигаясь к ним все ближе и ближе. Да уж, здесь дикий лес, все для них в новинку, что медведь, что человек, что…

Треск веток слева от меня привлек к себе. Вышел к краю полусухой «набережной» между подсохшим болотом и рекою. Его вода скатилась в реку, русло которой значительно обмельчало из-за сухого лета. Вчерашняя морось, смочившая землю, пытается подняться назад, в облака, испаряясь. Но силенок у тумана мало, редеет, опадая на землю.

Продолжает светать, уже можно рассмотреть на болоте одинокие сосенки, ели. Они лишены той первозданной красоты, которой должны обладать: статностью, пышной одеждой. Всего этого лишило их болото, покрытое толстым слоем торфа, напоминающего мочалку, постоянно впитывающую в себя все необходимые растительности вещества. А питаясь чистой водой, разве выживешь? Нет, конечно, поэтому они и являются. Начиная с первых лет своей жизни инвалидами: несколько веток безалаберно растут по их кривому стволу, остальные омертвевшие, высохшие обрубки.

Между этими скелетами увидел очертание вроде бы двух человеческих фигур. Нет, одной фигуры.

Это, случайно, не Виктор? Нет, не может быть, если бы прошел туда, то совсем рядом со мною. А, это Михалыч, видно пошел как я по «маленькому» и  заблудился. Хотел позвать его, но что-то остановило. Не дав этого сделать. Это что-то одернуло меня, требуя не торопиться, а сначала удостовериться, кто перед тобою. Фигура, постояв, медленно двинулась дальше, сейчас вот-вот потеряется в дымке тумана.

– Э-э, кто вы? – Не сдержался я.

Эта фигура снова раздвоилась, и продолжала удаляться.

Кто же это?

Подошел поближе к тому месту, коврик зеленого мха здесь невысокий, под ним жижа темная. След незнакомца еще свеж, по своей форме не человеческий, округлый с кулак.

«Оох-оох-оох-оох», – раскатилась по лесу лосиная песня. Такое впечатление, что тот солист бык совсем рядом. Только бы меня не принял за собрата. Холодок испуга не заставил себя ждать: по инерции тихонечко отступаю к лесу, внимательно осматривая болото. Видно это лосиха или лосенок здесь стояли, кормились мхом, или принюхивались к нам, незнакомым им гостям. А я, чем отличаюсь от них, зад лосихи или лосенка, принял за человека.

«Оох-оох-оох-оох» – лось продолжает трубно вызывать на бой соперника. Время гона пришло, сохатые рыцари готовы биться за своих новых красавиц.

«Оох-оох-оох-оох»

Потихонечку, стараясь не шуметь, возвращаюсь к нашей стоянке. Виктор проснулся, потягивается, и говорит:

– Близко от нас бык стоит. Нужно сворачиваться.

– Витя, а где Михалыч-то? Вчера он подходил мне, когда рыбачил, показал ему тебя. С тобой его не видел, когда у тебя за него спросил, ты показал, что он ушел.
Сейчас на болоте, думал, что он стоит там, невдалеке, а похоже, то или лосиха, или лосенок стола. В тумане плохо видно.

Петрович с недоумением смотрит на меня, и спрашивает:

– Какой Михалыч, Ваня?

– Ну, Вить, вчера же приходил он к тебе, когда я рыбачил, перед самым ужином, – повторяю свои слова.

– Показалось тебе, как пить дать. Придумал такое.

Я развел руками:

– Витя, он ко мне подходил и спросил: «А где-дед-то?»

– Ваня, может ты наливки лишку вчера принял, а? Она такая, как пить дать, колдовская, перебрал ее и она, как пить дать, мозги оседлает, мысли запутает, и как дурак потом становишься, все тебе кажется.

– Петрович, не ерунди, – повышаю голос. – Ну, подходил он ко мне вчера, а перед ним ты, советовал, под куст удочку забросить.

– То, что за куст говорил, это помню, а чтобы Михалыч приходил, нет.

– Ну, он высокого роста, худой, беззубый, шипит, когда говорит.

– Нет, Ваня. Совпадает в твоем описании его только то, что он жилистый и беззубый, как пить дать. Роста он, как я, невысокого. А кого же ты тогда видел, а? – поднялся на ноги Виктор. – Может ты ягоду бузины попробовал? Ты же под ее кустом рыбачил? – Схватил меня за локоть и смотрит в глаза. – Как себя чувствуешь?

– Да нормально, Витя. Вчера к тебе пришел ужинать. Вроде тоже нормально себя чувствовал. Потом твоей настойки выпил, и развезло меня.

– Ваня, то настойка чайная, а не пьяная, я-год-ная, понял? Чтобы силы быстро набирал, как пить дать. Там мед, черника, смородинка. И всё, как пить дать.
Я растерялся.

А может и действительно, глянул на куст, увидел ягоды и попробовал их, и после этого крыша поехала?

Подошел к тому кусту, полному ягод. Как они похожи на смородину. В чем же разница? Понюхал, у нее незнакомый запах. А-а, и листья другие… Попался! И тут же заныло в животе… Сплюнул, и вернулся к шалашу.

– Так, давай сначала чаю попьем, перекусим хорошенько, потом и за дела возьмемся. Запекай вчерашнюю щуку, я ее мхом прикрыл, там лежит…