Group-home

"Дом как дом", - подумал Виктор, подъезжая к указанному адресу. Это был длинный, серый, ничем не украшенный дом в стиле ранчо, с высоким глухим деревянным забором вокруг заднего двора.
 Он стоял на угловом участке и мало чем отличался от домов соседей, разве что выглядел беднее. Припарковав машину, Виктор поднялся по ступенькам и постучал. Дверь открыла женщина в шлеме и длинном застиранном платье неопределенного цвета. Она тут же протянула ему руку: “Я Бетси. Как поживаете?" Без колебаний он пожал ей руку и представился. За спиной Бетси появились другие жильцы дома, но, расталкивая их, к нему подошла полная улыбающаяся женщина с веселыми глазами, лет 40–45. "Я Джейн", - сказала она. "Добро пожаловать. Позвольте мне показать вам дом и наших клиентов". Виктор послушно последовал за ней, стараясь запомнить все и вся с первого взгляда, в то же время понимая, что это вряд ли удастся. Он был всего лишь второй год в Америке, и ему приходилось приспосабливаться каждый раз, когда он встречал нового человека, чтобы что-то понять. Понимание речи было для него самой важной и самой трудной задачей. Если произношение белых с достаточным образованием существенно помогало в разговоре, то понять чернокожих с "неполным средним образованием", со специфическим акцентом, сленгом, неправильной грамматикой, а также многих иностранцев было практически невозможно. Да ему уже 50 лет, и слух у него далеко не абсолютный. Эта языковая "глухота", особенно на работе, где нужно было понимать, что от тебя требуется, держала Виктора в постоянном напряжении весь день, отпуская только после возвращения домой.
Гостиная с диваном, двумя креслами и телевизором переходила непосредственно в столовую, к которой примыкала небольшая кухня. В короткий коридор выходили двери четырех комнат, где жили по двое в каждой. Однообразием "мебели": две кровати, две прикроватные тумбочки, шкаф - комнаты больше напоминали тюремные камеры, лишенные каких-либо личных примет своих обитателей. Но на окнах не было решеток.
 Клиенты — это слово больше подходило к обитателям этого дома, чем к больным, обращали на Виктора мало внимания. Позже он понял почему: персонал менялся очень быстро, и клиентам было довольно сложно приспособиться к каждому из них. Поэтому они жили своей собственной, закрытой, непонятной для других "нормальных" людей жизнью, позволяя окружающим привыкнуть к ним. Джейн показала Виктору подсобные помещения, документацию, аптечку и рассказала, как они проводят выходные.
Когда Виктор устраивался на эту работу “тренером по реабилитации”, главное, что его привлекало, была возможность работать в выходные по 12 часов в день, оставляя много времени на подготовку к сложному медицинскому экзамену, который он так и не смог сдать. Виктор проработал в этом доме два года, выполняя работу уборщика, медсестры, повара, "культурного" работника, водителя, учителя, делая вид, что выполняет главную задачу своей должности, которую невозможно перевести на русский язык, - научить клиентов жить самостоятельно.
Но нельзя с уверенностью сказать, что эти два года были полностью потеряны. Всё в нашей жизни так или иначе накладывает отпечаток, дает определенный опыт и знания. Некоторые вещи пригодились Виктору в будущем, но, самое главное, было упущено время на изучение повседневного языка, потому что клиенты молчали. Прошло много времени, пока он смог вникнуть в особенности их характеров, поведения и найти подход к каждому. Эта работа не прошла бесследно, и через несколько лет он смог легко описать каждого из них.

                БЕТСИ               

Худая, высокая, с запавшими черными глазами, узким, выступающим вперед подбородком и узкой головой в защитном шлеме, она ходила странной подпрыгивающей походкой деревянной куклы, у которой руки и ноги болтались как бы сами по себе, соединенные с телом не суставами, а чем-то вроде веревки. Казалось, одно неосторожное движение - и она упадет, и все ее конечности сложатся вместе, как рассыпанные по полу спички. Как только кто-нибудь входил в дом, появлялась Бетси, быстро шагая с протянутой рукой и раскрытой ладонью. Почти касаясь пальцами новоприбывшего, она со счастливой улыбкой произносила: "Я Бетси”. Бетси страдала эпилепсией, и, хотя приступы были не такими частыми, она была вынуждена постоянно носить защитный шлем, который снимала только во время купания и перед отходом ко сну. Она была дружелюбной и послушной, с удовольствием выполняла любую мелкую работу по дому: накрывала на стол, подметала, застилала постель... Никто не помнил, чтобы она о чем-то попросила или чего-то пожелала. Создавалось впечатление, что ее мозг больше не беспокоили собственные мысли, но она все еще была способна понимать других. Она смеялась странным, механическим смехом, когда не могла найти правильный ответ на чей-то вопрос. Бетси жила с Эмбер, и, несмотря на резкие различия в характере и поведении, они хорошо ладили друг с другом.

                ЭНДИ

Грузный, с круглым животом и неопределенного возраста, он был самым заметным из жителей этого дома. Его лунообразное, почти безбородое лицо плавно переходило в шею почти такого же размера, которая, в свою очередь, переходила в тучное тело. Самым удивительным в Энди было выражение его глаз. Он смотрел на собеседника взглядом, который, казалось, был оценивающим, изучающим, исходящим из недосягаемой глубины. Виктор всегда чувствовал себя неуверенно под взглядом этих немигающих глаз, которые, казалось, пронизывали его насквозь. Трудно было сказать, что творилось в голове Энди, но она, возможно, была наполнена бесконечным множеством мыслей, которые никак не могли вырваться наружу. Только странная тонкая улыбка "Монны Лизы", иногда появлявшаяся на его лице, выдавала внутреннюю напряженную работу ума, которая оставалась скрытой от всех. Молчаливый и немногословный человек, он медленно и лениво выполнял все просьбы или приказы. Унылое выражение лица и медленные движения его мешковатого тела давали понять, что он всего лишь оказывает услугу, что его не интересует работа, которую он выполняет. Оно оживлялось только при виде предстоящей трапезы. Его любимым занятием было разглядывать женские журналы мод, особенно женского нижнего белья. С горящими от восторга глазами и счастливой улыбкой он с силой тыкал короткими пальцами в фотографии полуобнаженных моделей и восторженно восклицал: "Сиськи!” Начальство, по каким-то причинам обеспокоенное таким сексуальным и аморальным, с их точки зрения, поведением, потребовало отбирать у Энди подобные журналы. Однако через неделю-другую ему удавалось снова где-то их достать и спрятать под матрас. Виктор считал, что лишать Энди этой маленькой радости нельзя, и делал вид, что не видел этой "развратной" литературы.
В детстве Энди пришлось пересадить почку, и, опасаясь отторжения, ему давали необходимые лекарства и гормоны, что в итоге привело к ожирению и легкой форме диабета. С этими осложнениями надо было справляться с помощью других лекарств и диеты, из-за которой он постоянно чувствовал голод. Часто поздно вечером, после того как все ложились спать, он внезапно появлялся в гостиной в нижнем белье и целеустремленно и довольно быстро направлялся к холодильнику. Виктор бросался к нему наперерез. Энди замедлял шаг, но продолжал толкать Виктора обратно на кухню, настойчиво нажимая животом и монотонно повторяя одну и ту же фразу: “Я голоден". Короткая молчаливая борьба всегда заканчивалась в пользу Энди, поскольку никакие уговоры и объяснения по поводу диетических ограничений не оказывали на него заметного воздействия. Виктор сдавался, быстро делал бутерброд и вкладывал его в руки Энди. Тот проглатывал его и требовал стакан молока. Покончив с едой, он иногда говорил "спасибо", похлопывал Виктора по плечу в знак благодарности, а затем величественно направлялся в свою спальню, все еще искоса поглядывая на привлекательный холодильник. В повседневной жизни Энди не был эмоциональным человеком. Только однажды Виктор застал его в своей комнате плачущим. Сидя на кровати, он бормотал сквозь слезы: “Я хочу к маме, я хочу к маме.  Его мать, маленькая, хрупкая старушка, однажды вошла в дом, повела Энди поесть, как обычно делали все редко видевшиеся родственники, и вскоре привела его обратно. После того как она ушла, Энди сидел в своей комнате немного растерянный, но в то же время довольный едой.

                ДОН

Маленький, лет 50, но выглядящий старше; тихий и молчаливый; счастливо улыбающийся только в те редкие моменты, когда надевал широкополую шляпу и "ковбойские" сапоги, он был самым незаметным человеком в доме. Время, отведенное ему природой, Дон проводил бесцельно, не проявляя никакого интереса к происходящей вокруг жизни. Его пугало все: неожиданный вопрос, резкий жест человека, стоящего рядом, внезапный громкий звук. Во время прогулок и различных "культурных" походов он старался быть поближе к сопровождающему персоналу. Виктору особенно запомнилась одна поездка перед Хэллоуином, странным, явно языческим праздником, который отмечается 31 октября. Древние кельты верили, что в этот день стираются границы между живыми и мертвыми, и последние становятся опасными для людей. В качестве наглядной демонстрации этого по всей стране открываются "Дома с привидениями", в которых делается все, чтобы запугать детей и некоторых взрослых: в темной комнате ставят движущиеся скелеты со светящимися красными глазами; покрывают все искусственной паутиной; устанавливают "висячие", качающиеся мосты; звучат страшные, "призрачные" голоса и звуки, и так далее.
Виктор и Джейн отвезли своих подопечных в один из таких домиков на соседней ферме. Стояла прекрасная теплая солнечная погода, которую здесь называют "индейским летом". Деревья соревновались в том, чтобы показать лучшие осенние цвета листвы, представляя широкий спектр оттенков от золотого до бордового. Редкие листья срывались с веток и медленно опускались на землю. Но все знали, что скоро придут первые заморозки и дождливые ветреные дни, которые смоют эти чудесные краски и сорвут праздничные одежды с лесов и рощиц.
Заплатив положенную плату за вход, наша группа медленно вошла в темноту. Виктор шел впереди, а Джейн замыкала шествие. Десяти минут хватило, чтобы все вышли на дневной свет. И тут выяснилось, что Дона с ними нет. Виктор немедленно вернулся, идя навстречу потоку смеющихся взрослых и возбужденных детей. Наконец, почти у самого входа, он обнаружил в темном углу Дона, который, прижавшись к стене, смотрел перед собой широко раскрытыми испуганными глазами. Он обрадовался, узнав Виктора, и, схватив его за руку, поспешил к выходу.

                СКОТТ

 Скрюченный в разные стороны из-за сведенных судорогой мышц (церебральный паралич), он на удивление легко справлялся со своим изуродованным телом, с полусогнутыми руками и ногами. Скотт выработал своеобразный способ передвижения и делал это так быстро, что это напоминало вращение колеса. Скрюченные пальцы немного ограничивали его активность. Он сам одевался, умывался, ел и легко управлялся с телевизором, карманным плеером и наушниками. Говорил он невнятно и с трудом, но понимал абсолютно все. Самым трудным для него было глотание, поэтому для него приходилось перемалывать всю твердую пищу. Скотт всегда был чем-то занят: то он слушал музыку, то смотрел видео, то перебирал свои кассеты, книги (в которых он рассматривал только картинки) и многочисленные безделушки, которые были для него ценны, то работал с сотрудниками, пытаясь запомнить название и тип монеты. Ничто человеческое ему не было чуждо: он мог радоваться и смеяться, злиться и ругаться, скучать и грустить, он мог влюбиться. Случилось так, что Виктор стал свидетелем короткой, не более одной недели, любви Скотта и Эмбер. Внезапно они оказались рядом, держась за руки. Если Эмбер была в гостиной, Скотт садился на пол с одним из своих украшений в качестве подарка, прижимался к ее ногам и смотрел ей в лицо преданными собачьими глазами. Она улыбалась кокетливой улыбкой светской женщины, гладила его по вьющимся черным волосам, милостиво позволяя ему заботиться о себе. Эта любовь закончилась так же внезапно, как и началась, после какой-то непонятной ссоры.
 Воспоминания Виктора о Скотте всегда были связаны с одним забавным происшествием. Теплым летним днем они с Джейн повезли своих клиентов прогуляться по пешеходной тропе.
Когда-то через весь город от самого его центра во все стороны расходились железные дороги, соединявшие Индианаполис со всей страной. Поэтому город называли «Перекрёстком Америки». Одна из них, одноколейная, соединяла город с Чикаго. Но после того, как автомобили стали основным средством передвижения и для них были построены скоростные автомагистрали, железнодорожные компании пришли в упадок, и многие линии были закрыты, в том числе и в Индианаполисе. Огромный центральный вокзал был превращен в развлекательный центр, а бывшая однопутная трасса превратилась в длинную асфальтированную дорожку, которую быстро "оккупировали" пешеходы, бегуны и велосипедисты. Тропа пролегала, по большей части, между задними дворами частных домов, владельцы которых поначалу восприняли появление многочисленных незнакомцев явно негативно, повесив на заборах предупреждающие знаки: "Частная собственность", "Проход запрещен" и даже "Осторожно! Злая собака!" Но со временем знаки убрали, а в заборах появились калитки, позволяющие "частникам" беспрепятственно пользоваться теми же общественными дорожками.
Когда Виктор и Джейн вывели всю компанию на прогулку, было еще светло. Поскольку физические возможности клиентов были неравными, вся группа растянулась метров на 30. Вскоре стало быстро темнеть, и все поспешили к машине. Виктор сел за руль, а Джейн устроилась в салоне с клиентами. Примерно через 10 минут они были дома. Посетители медленно вышли из машины и потянулись в дом. Но кого-то явно не хватало. "Где Скотт?" - взволнованно спросил Виктор. Минуты хватило, чтобы обыскать дом и салон машины и со страхом понять, что они забыли его на тропинке. Джейн подбежала к машине и мгновенно растворилась в темноте. Примерно через полчаса улыбающийся Скотт с банкой Пепси в руке и успокоенная Джейн вошли в дом. Она нашла его возле парковки, где он растерянно озирался по сторонам. К счастью, никто не заметил его в темноте и не вызвал полицию, тогда было бы много неприятностей. И, разумеется, никаких происшествий в тот день в журнале дежурств зафиксировано не было.

                БИЛЛ, ВЕЛИКИЙ МАСТУРБАТОР

 В доме появился новый жилец, Билл. Худощавый, черноволосый, с густыми черными бровями, 20–25 лет, он все время проводил в своей спальне. В общей комнате и столовой он появлялся только тогда, когда приходило время есть или уходить на работу. Во время завтрака или обеда он входил странной, быстрой походкой, двигаясь наискось, садился на свое обычное место и сразу же брал вилку или ложку в руку, терпеливо ожидая свою порцию. Он быстро съедал все и сразу же уходил в свою комнату. За все время своего пребывания в доме он не произнес ни единого слова или слога, хотя, безусловно, понимал простые слова и приказы и выполнял их, но лишь частично. Он мог повесить рубашку на вешалку, подойти к шкафу, дотянуться до перекладины и.… отпустить вешалку, не завершив последнего движения. Рубашка падала на пол, а Билл разворачивался, забирался на кровать и с интересом смотрел на Виктора. Чтобы повесить рубашку на своё место, требовались дополнительные распоряжения и усилия. Он же смотрел в противоположную сторону, явно занятый другими мыслями или идеями. В свободное от еды, сна и работы время он в основном занимался мастурбацией. Садился в углу кровати, доставал свой детородный орган и принимался за работу, причём его лицо ничего не выражало. Он напоминал обезьяну, которая мастурбирует, как полагают многие, только в неволе и делает это без всякой фантазии, хотя другие учёные уверены, что самцы занимаются этим только в присутствии самок. Когда Виктор заставал его за этим обычным занятием, Билл обычно никак не реагировал, не замедлял своей активности, только вопросительно поднимал голову на вошедшего. Резкого окрика было достаточно, чтобы остановить насилие над частью его собственного тела. Но как только он выходил из комнаты, Билл тут же возобновлял мастурбацию.
Персонал был обязан каждый день записывать все отклонения от "нормального” поведения клиентов в их "истории болезни". Вскоре появилась медсестра, "осмотрела" "пациента", и примерно через неделю Билл начал получать "лекарство" - транквилизатор. Эффект наступил довольно быстро. Он прекратил мастурбировать, но в то же время как-то притупился, потерял аппетит, стал больше спать, а в его глазах отчетливо проступила пустота.

                ЭМБЕР

Когда Виктор впервые увидел Эмбер, ей было около 20 лет. Среднего роста, с простым невыразительным лицом и слегка утиной походкой, она, на первый взгляд, не производила впечатления умственно отсталой девушки. Только ее слегка косящие глаза, лишенные внимания, заботы и понимания, указывали на ненормальность. Впоследствии выяснилось, что она не умела читать и писать, что в своем развитии она не смогла перешагнуть рубеж 12–14-летнего возраста. Она была самым трудным, закомплексованным и неуравновешенным человеком в доме. Невозможно было предугадать ее реакцию на просьбу или приказ, хотя было ясно, что многое зависело от личных качеств персонала, их манер и умения разговаривать с Эмбер. Любое, даже очень мягкое словесное давление на нее, сказанное в повелительном наклонении, могло привести в лучшем случае к отказу, а в худшем - к истерике, уходу из дома и даже физической агрессии. Персонал боялся ее, льстил ей, закрывал глаза на мелкие прегрешения. С ней иногда случались легкие припадки: она "отключалась" на 20–30 секунд, ее глаза закатывались, тело оставалось неподвижным, только мышцы лица слегка подергивались. Некоторые сотрудники находили подход к Эмбер, но даже у них случались срывы. Поскольку Виктор работал только по выходным, когда распорядок дня соблюдался не так строго и не было необходимости отправлять своих клиентов на работу, у него не возникало серьезных проблем с Эмбер, и, несмотря на плохой английский, ему удалось найти с ней общий язык, чтобы избежать конфронтации. В то же время именно общение с Эмбер помогало ему выучивать язык. Он надолго запомнил ее повторяющийся вопрос, который никак не мог понять: “Did you page her?” Он еще со школьной скамьи знал, что "page" — это страница. И ему было непонятно, как существительное "page" может внезапно превратиться в глагол. Только позже он узнал, что существует устройство "pager", которое сообщает вам, что кто-то хочет с вами поговорить, и дает номер телефона этого человека. Это устройство широко использовалось, пока его не заменил мобильный телефон.
Трудно было понять, чем Эмбер занималась весь день. Казалось, что она находилась под влиянием потока чрезвычайно мелких желаний и идей, которые она начинала исполнять, но вскоре бросала, переключившись на что-то другое. Этот нескончаемый поток держал ее в постоянном движении, не давая сосредоточиться на чем-то конкретном.

                НОВЫЙ ПАРТНЁР

Почти год Виктор работал по выходным по 12 часов, и все его партнеры, американцы и иммигранты, женщины и мужчины, в равной степени делили с ним все заботы и проблемы по уходу за жильцами этого дома. А потом появилась новая сотрудница - молодая женщина 30–35 лет. Утром она сидела на диване с несколькими клиентами и смотрела телевизор, пока он готовил завтрак и накрывал на стол. После ужина она взяла троих и пошла на детскую площадку рядом с церковью, чтобы покачаться на качелях. Примерно через час она вернулась и снова уселась перед телевизором. Все это время Виктор хлопотал по дому, убирал комнаты, стирал одежду, общался с оставшимися тремя клиентами. Новый сотрудник не обращал на него никакого внимания, ни о чем не спрашивал. На этот день не было запланировано никаких мероприятий, поэтому все время приходилось уделять дому.
В конце концов, Виктор не выдержал. Он подошел к дивану и выпалил: "Ты собираешься что-нибудь делать сегодня или нет?" Его партнерша резко встала, бросила на него сердитый взгляд и сразу же подошла к телефону. Она говорила так быстро, что Виктор с трудом мог что-либо понять. Позже выяснилось, что она позвонила управляющему нашего дома по поводу моей фразы. На следующий день меня вызвали в главный офис компании, где Софа, глава нашей компании, поговорила со мной.
К тому времени я уже знал, что она родом из Западной Украины, приехала в Америку около 20 лет назад, начала работать в этой компании, быстро продвинулась по службе, и бывший владелец в конце концов передал ей все управление. В своем кабинете Виктора встретила невысокая худощавая женщина с умными, пытливыми глазами. Она говорила с ним только по-английски, терпеливо объясняя ситуацию, в которой он оказался. Виктору потребовалось некоторое время, чтобы понять, что произошло. Оказалось, что он не имел права высказывать свои замечания коллеге, особенно в присутствии других людей, а должен был позвонить своему начальству и высказать свои замечания. Его попытки указать на то, что они умственно отсталые люди, которые не понимают, о чем идет речь, не произвели на Софу никакого впечатления. Она не убедила Виктора, но, по крайней мере, объяснила. В конце разговора она предупредила его, что, если это повторится, он будет немедленно уволен.
Новая сотрудница исчезла и больше он ее никогда не видел. Оставшийся год работы в этом доме прошел спокойно, но постоянный страх потерять даже такую скудную работу отравлял ему жизнь. Прошло много лет, накопилось больше опыта, и только тогда Виктор понял, что, скорее всего, Софа была на его стороне, но необходимо было провести процедуру "расследования", поскольку был "оскорблен" другой сотрудник, который мог подать в суд на него, а возможно, и на компанию. Как бы то ни было, все формальности были выполнены и задокументированы. После двух лет работы Виктор, наконец, нашел работу в медицинской лаборатории и был рад позвонить supervisor (ответственному за этот дом) в пятницу, сообщив ей, что увольняется. Она с досадой отметила, что в этом случае он больше никогда не сможет работать в их компании.
“I do not care” (Мне все равно), - ответил Виктор.

 2010