Моя жизнь. 1929 2006 Продолжение

Глава 2. Отрочество

Вернулись! Обживаемся

Летом 1944 года мы вернулись из эвакуации в Харьков. В Харькове сохранилось затемнение. вечером город погружался во мрак. Конечно, сохранились и карточки. Отопления не было, и первые две зимы мы жили с железной печкой.

Воду носили со двора. Носил, наверное, папа, но и мне доставалось. От крохотной кухни была отгорожена ванна. Иногда ночью давали воду и тогда набирали в ванну для слива в уборной.

Готовили на примусах, и вечная проблема была — примусные иголки. Их покупали на базарах у инвалидов: это были обрубки людей на деревянных колясках, безногие, а иногда и безрукие. Никому не нужные защитники Родины, которым на что-то нужно было жить. Вернее, пить. С помощью иголок они и перебивались. Потом появились керогазы, а через несколько лет провели газ. Мама вернулась на работу в свой институт.

Из Москвы приехала наша мебель — зеркальный шкаф, большой письменный стол красного дерева. Купили еще один платяной шкаф, буфет, этажерку, квадратный обеденный стол. Всё, конечно, не новое. Мама даже купила ручную машинку «Зингер». Я уже не спала на корзинах, у меня и у родителей появились настоящие кровати.

Я по-прежнему занималась хозяйством: не всегда готовкой, но всегда уборкой. Готовила я преимущественно летом, зимой – школа. Украинское лето — большое, долгое, теплое, много недорогих фруктов без всяких карточек.

Харьков был разрушен очень сильно. Его дважды сдавали и дважды брали. Но и почти наполовину разрушенный, это был настоящий большой город, и к тому же очень старинный. Жизнь в нем, несмотря на войну, была совсем другой, чем в Бийске.

Опять школа. Судьба бабушки

Я поступила в 132-ю школу на улице Бассейной в глубине двора. В этот год ввели раздельное обучение и аттестат зрелости. На мою беду я попала в лучшую школу не то в городе, не то в области, т. е. к ученикам там предъявлялись повышенные требования.

Учебников не хватало: один на 4-5 человек. Большие пробелы за прошлые классы: химия, английский и добавился украинский. Вначале учились в три смены. Старшие классы, конечно, занимались вечером, домой возвращались в кромешной тьме — ведь сохранялось затемнение. А в это время действовала банда «Черная кошка», да еще выздоравливающие раненые удирали из госпиталей в поисках развлечений. Конечно, на теперешнем криминальном фоне это были просто небольшие опасности. А тогда казалось – страшно.

Одета я была так: из байкового халата бабушки Оли мне пошили платье. Верно, расцветка не типичная для халата. Зимой еще бийские подшитые светлые валенки, все в кожаных черных заплатах, и зеленая телогрейка. Я была не хуже всех одета, но, наверное, в последней десятке.

Девочки, которые оставались в оккупации, выглядели иначе: хорошо одеты, обуты, красиво причесаны. И хотя тогда действовала установка: кто оставался при немцах — потенциальные предатели, их никто не трогал. Они жили в своих довоенных квартирах, видимо, ни довоенные, ни военные беды их не коснулись. Помню двух красивых и очень симпатичных девочек, постарше меня,  Люду Бестужеву и Лялю Шаповалову. Про них как-то неуверенно поговаривали, что они с немцами гуляли. Может быть, просто завидовали.

Вернувшись в Харьков, я сразу же пошла по адресу бабушки Вали. И тут-то я узнала, что ее арестовали примерно за месяц до нашего отъезда и она погибла. Официальная версия была такая: в эшелон с арестованными попала бомба, неофициальная: их загнали куда-то и, страшно писать, живых сожгли не немцы. А бабушкина воспитанница Шура как будто бы ушла с немцами. Она была почти девушка и очень красивая. Дом, в котором мы жили до войны, разрушили  полностью,  на его месте разбили сквер.

Учителя. Будильник веревкой за ногу

Дальше о школе. Из учителей хорошо помню с глубоким уважением и благодарностью химичку Ольгу Николаевну. Высокая, плоская, некрасивая, с живыми умными черными глазами и пышной седой прической. Выше тройки в течение года по химии ни у кого не было, двойка считалась в порядке вещей. Часто писали контрольные, во время которых Ольга Николаевна ставила на учительский стол стул и, взгромоздившись туда, следила, чтобы всё было честно. Она задолго до Хрущева использовала формулу: «Доверяй, но проверяй». И мы знали химию, и хоть трудно приходилось — химия нам нравилась. А человечней Ольги Николаевны на выпускных экзаменах не было.

Был историк Ефим Зусманович — маленький худой еврейчик, очень плохо одетый, в обмотках, в солдатских ботинках. Читал интересно. Он очень быстро исчез. Похоже, что его арестовали. Вместо него пришел тоже Ефим (не помню отчество), тоже еврей, нормально одетый, не худой и высокий и, наверное, красивый. Его мы очень не любили. Он очень неинтересно вел предмет, каждое второе слово у него было «товарищ Сталин». При всем желании в голове ничего не задерживалось. Литературу преподавала Коробочка — это ее прозвище, имени не помню, сплошная тоска, а не уроки.

Мне пришлось учить украинский, грамматика там очень трудная, плюс моя неспособность к языкам… Но он шел как выпускной предмет. Экзамен для таких, как я, отменили в последний момент. Олэна Мыколаевна, преподавательница украинского языка была учитель от Бога. Она была влюблена в «украинську мову». Уроки вела замечательно, и слушать было интересно. Но писать сочинения — просто кошмар. Набора слов у меня не было, откуда?.  Грамматика очень сложная, и в сочинении я делала по 35 ошибок — «помылок», получала «дуже погано», т. е. «очень плохо».

Взяли мне репетиторов по украинскому и английскому языкам. По украинскому очень милая женщина, корректор из газеты. Она мне очень помогла, и я даже переехала на тройки в сочинениях и прочла в подлиннике Коцюбинського. Большая разница — подлинник и перевод. Англичанку, кажется, бывшую харбинку. помню как жалкое создание,  Я от нее мало что почерпнула.

Учиться было нудно и трудно: проблема с учебниками. приходилось как-то кооперироваться с теми, кто близко жил. Часто книга доставалась поздно вечером до утра. Голова ничего не соображала, хотелось спать. Будильника не было. Я привязывала ногу к кровати веревкой, поворачивалась, было больно, я просыпалась – вариант будильника. В основном кончалось тем, что я отвязывала ногу и спала. А уж что касается математики и физики — до сих пор удивляюсь, что смогла сдать эти предметы.

Танцы. Подруги. Наряды –еще не мои

Самым модным танцем в то время была линда. Отплясывали под «Розамунду» вдвоем. Этот танец принесла война с запада. В школе на вечерах линду категорически запрещали. танцующих выводили. Но если нас не видели, то "линдачили" вовсю. В это время я уже умела и очень полюбила танцевать – на всю жизнь. Самый любимый танец у меня и до сих пор — танго.

В 9 классе к нам пришла новенькая Майя Антонова. Войну она жила не то в Иране, не то в Пакистане. Ее отец майор был в каких-то службах. Мы с ней быстро подружились и надолго. Очень привлекательная, изящная, с тонким восточным лицом, хорошо одетая — всё импортное. Майя жила в хорошо обставленной квартире, роскошной по тем временам. Мама не работала, воспитывала младшую дочку. Человек Майя была средний, порядочная, с ней дружилось легко.

Потом появилась еще одна девочка, Люся Штром, которая стала нашей третьей подругой: крупная, типичная еврейка, грубоватые черты лица, очень романтичная, неглупая. Интеллектуально она была выше Майи. Мечтала стать актрисой, – и стала, только когда вышла на пенсию. Она создала и возглавила какой-то самодеятельный драматический коллектив. В Харьковский театральный институт ее не приняли по причине пятого пункта (национальность).

Люся жила через дом от меня в крохотной комнатке с мамой-врачом. Родители ее были в разводе, но в семье отца она бывала, и даже мы с Майей тоже. Мы дружили втроем и после окончания школы, учились на одном факультете в одной группе. Где-то на третьем курсе мы не окончательно, но разошлись.

До этих девочек у меня были странные отношения с очень необычной Тамарой Сачковой. Девочка с целой кучей комплексов, утонченная, образованная, умная, очень капризная, даже истеричная, высокомерная. Что-то в ее жизни было не так. Меня она как-то ошарашила, с ней было интересно. Я же была ей нужна как оттеночный фон для самоутверждения. К тому же Тамара  была очень обеспечена, хорошо одета. Наша «дружба» длилась недолго, отношения стали тяготить меня, и я с удовольствием с ней разошлась и, наверное, поэтому очень быстро сошлась с простой и понятной Майей.

Тамара была красивая девочка, и ее очень интересовали мальчики. Помню двух сцецов артиллеристов — Марата Белоцерковского и Сашу Миттельмана. Оба – Томины поклонники, да она бы и не допустила, чтобы кто-то в ее присутствии не был ее вздыхателем. Тогда же появился еще один спец — Женя Геталло. Об этом дальше. У Тамары была только мама, майор медицинской службы, отдельная небольшая квартира.

Когда в моей жизни появилась Света Бородина, моя главная подруга? Скорее всего, в 10 классе. Тоже очень непростой человек: красивая, умная, с характером, определенными взглядами. Отношения с ней были долгими.

С Раей Ольховой мы по-прежнему были одноклассницы. В Бийске она училась одной из первых, в Харькове – неплохо, но и только. Лето перед 9 классом мы с ней пропадали на танцплощадке. Обычно в саду Шевченко недалеко от знаменитого памятника из лабрадорита: Шевченко в окружении своих героев. на садовых скамейках располагался духовой оркестр. Танцевали линду, прямо на асфальте и, конечно, безо всякой платы. Тапочки я стирала в прах.

Домой я приходила очень поздно. Один раз папа решил проучить меня и не открывал дверь. Но звонков не выдержали соседи. Одета я по-прежнему была неважно. Меня интересовали танцы. Рая в это время была, что называется, в импорте. Отец и брат были на фронте и при чинах и присылали очень содержательные посылки с трофейным барахлом: туфли, прямо десятками, платья, иногда в крови, чулки, часы.

Мама курила с 15 лет и бросила в 50. В доме всегда были папиросы. Я начала курить потихоньку в 15 лет и почти серьезно курила до третьего курса, но не открыто.

Конец войне!

Война кончилась, когда я была в 9 классе. Мне недавно исполнилось 16 лет. Очень хорошо помню эту ночь — ночь 9 мая. Папа был в больнице с переломом ноги. Мама спала. Я пошла на площадь Дзержинского перед Госпромом. Площадь вся заполнена людьми: кричали, смеялись, целовались, стреляли в воздух. Почему-то в эти победные дни я не зашла к папе. Он был очень обижен – и справедливо.

Перед окончанием войны в школе к первомайскому вечеру в нашем классе мы ставили пьесу «Где-то в Москве». Автора не помню. Комедия. Какая-то путаница была с девушками, с именами. Школа женская. Мужские роли играли девочки. Героя играла Тамара Сачкова. Была в военной форме, в галифе, с презрительным прищуром, шикарно курила. А героиню почему-то играла я. (Актерскими данными я никогда не могла похвалиться, да еще моя зажатость.) Помню, на мне надето чье-то красивое платье, все мы раскрашены: губы, глаза, щеки и прически — уж мы старались! И был успех.

В 10 классе у нас появились две новенькие — близняшки, генеральские дочки, красавицы, прямо из Германии. В школу их привозили на опеле адъютанты. Девочки были взрослее нас и невозможно шикарные.

Народ возвращался с войны. К нашим соседям Лемберским по дороге заехала подруга дочери, военврач с фронтовым мужем-генералом. Он был в папахе и бурке. Кажется, он остался при ней.

Послевоенная жизнь сильно отличалась и морально, и материально. Карточки остались, но появились коммерческие магазины, где было всё за большие деньги. Открылись маленькие частные киоски, где можно было купить конфету, маленькое безе, вкусную булочку, и стоило это не так много. Иногда и я могла что-то себе позволить. Ведь всю войну ели, чтобы не быть голодным, а уж вкусное-невкусное?.. Всё было вкусное — есть хотелось. К сожалению, этот НЭП просуществовал недолго.

У базаров было окаймление в несколько рядов барахолки, где тоже можно было купить всё: от примусных иголок и японского кокосового мыла до прекрасных немецких аккордеонов и старой мебели. Вот там-то мама и покупала стол обеденный, этажерку, шкаф, буфет. Эти вещи пережили родителей.

Выпускной. Туфли из американского пиджака

В 1945–1946 годах появилась американская помощь, которая называлась «американские подарки». Это были продукты и вещи — секонд-хенд. Как давали продукты по карточкам или на работе — не помню. Но продукты были потрясающие: тушенка (у нас и сейчас такую не делают), копченое сало, лярд (очень вкусное топленое сало), сгущенка (я с ней раньше не встречалась, так же, как и с яичным порошком), полуфабрикаты супов и даже какао-бобы. Их пропускали через мясорубку с сахаром, и получался шоколад почти. И еще – конфеты и бисквиты. Это были пайки американской армии. Упаковка тоже впечатляла, и, видимо, тогда у американцев были настоящие продукты.

Из вещей нам достались атласный эстрадный пиджак и очень изящное черное маленькое платье, которое мы с мамой по торжественным случаям носили по очереди. Однажды в этом платье я попала под дождь, и оно прямо на мне начало уменьшаться — садилось. Потом высохло и стало прежним. Когда я была уже студенткой, мама заказала из этого пиджака мне туфли-лодочки на высоченном каблуке, на коже. Это были самые изящные туфли в моей жизни.

После возвращения из Бийска на меня напал фурункулез. Я вся была в чирьях, даже на кончике носа. А на шее был карбункул с пятью корнями, который мне оперировали. Фурункулы держались долго и окончательно прошли уже в университете, когда я начала заниматься гимнастикой. А вот ангин так и не было.

К концу школы меня приодели: мама в институте получила отрез толстой синей шерсти, которой хватило на два костюма: мне и маме, причем одинакового фасона. Потом в тон костюму на базаре купили красивые синие туфли на высоком каблуке и синий соломенный берет. В это время шли прекрасные трофейные фильмы от «Девушки моей мечты» с Марикой Рекк и «Сестры его дворецкого» с Диной Дурбин до великолепных постановок опер и оперетт. По воскресеньям мне выдавалось на кино, и мы с Майкой красиво одетыми отправлялись в кино, в основном в парк, там подешевле. А если нет — гуляли по городу в очень хорошем настроении.

Выпускные экзамены я сдавала в платье из пестрой вольты. А выпускное платье у меня было очень нарядное, но строгое, из кремового шелкового полотна. У нас была прекрасная портниха Анна Андреевна, которая шила все, от блузок до зимних пальто – и очень хорошо шила.

Когда я выпускалась из школы, был второй год введения аттестата зрелости. Появились особые требования: мы сдавали не за десятый класс, как было раньше, а за три последних класса. Присутствовали на экзаменах высокие комиссии, да еще школа была лучшей. Слава богу, меня освободили от сдачи украинского. Сдавала я не блестяще, но сдавала. А с историей была история: я поняла, что на билет ответить не смогу. И я сознательно устроила истерику. Меня утешали всей комиссией, я рыдала на груди у директрисы. Ей-то всякие несдавшие тоже были ни к чему. В общем, тройку поставили, и школу я закончила.

На выпускной вечер пригласили каких-то моряков. Школа-то была женская. Откуда моряки взялись в Харькове — не понятно. Никаких впечатлений от вечера не осталось. Когда я последний раз пришла в школу за документами, я была счастлива, что этот раз — последний. Школа стояла в глубине двора, и когда я уходила, я не то чтобы оглянуться с тоской там, благодарностью или любовью, я старалась быстрее пройти двор и выйти на улицу. Кончилась эта нудная, серая, трудная жизнь, которую нужно было обязательно прожить.

Была попытка из нее вырваться: осенью 1945 года в строительном институте открылись подготовительные курсы. Я отнесла туда документы, но по моим молодым годам требовалось согласие родителей. Согласия не было. Папа на костылях пошел в ХИСИ, забрал документы, и я осталась школьницей. Я очень благодарна папе со всех точек зрения. Но самое главное — точные науки, черчение были совсем не для меня. Я тройки-то по ним с трудом получала.

Большую часть жизни, даже на пенсии, мне часто снился один сон: мне нужно сдавать экзамены на аттестат зрелости. И во сне я в ужасе недоумеваю — почему? Ведь я окончила университет, защитила диссертацию. И я просыпаюсь в холодном поту. За десять лет моих многочисленных школ хорошие воспоминания связаны только со школой № 1 в Бийске.

(Продолжение следует)