Фреска

Когда Теймур впервые увидел фреску, он не понял, что смотрит. Вернее, он понял слишком много и одновременно ничего.
Это случилось в Самарканде, в полуразрушенном медресе на окраине старого города, куда его привел случайный знакомый — реставратор, пожилой таджик с искалеченными подагрой пальцами. Теймур приехал в город по делам — готовил статью о средневековой керамике для академического журнала. Реставратор обещал показать нечто особенное, но не говорил что именно. «Вы увидите», — повторял он с загадочной улыбкой.
Медресе стояло в стороне от туристических маршрутов. Стены покрывала голубая плитка, частично обвалившаяся, обнажая красноватый кирпич под ней. Воздух внутри был прохладен и пах старой глиной. В центральном зале, где когда-то ученики постигали Коран и математику, реставратор остановился перед нишей, завешенной тяжелой тканью.
«Ее нашли только в прошлом году, — сказал он тихо. — Под слоями штукатурки. Никто не знал, что она здесь. Может быть, ее специально спрятали во время иконоборческих гонений».
Он отдернул ткань.
Теймур замер.
Фреска была небольшой — не больше полутора метров в высоту. Изображала она сад. Но не обычный сад — в нем росли деревья, которые не могли расти вместе: пальмы и яблони, кипарисы и миндаль, какие-то северные ели и южные магнолии. Между деревьями извивались дорожки, вымощенные камнем странного серо-золотистого оттенка. В центре композиции стояла фигура.
Человек? Ангел? Невозможно было сказать. Лицо оставалось невидимым — либо стерлось временем, либо изначально было таким: пустота, обведенная тончайшим золотым контуром. Руки фигуры были подняты, но не в молитве — в жесте, который Теймур не мог опознать. Будто она дирижировала невидимым оркестром. Или останавливала что-то. Или наоборот — приводила в движение.
«Что это?» — спросил Теймур.
Реставратор пожал плечами. «Мы не знаем. Никаких надписей. Никаких аналогов. Датировка — примерно четырнадцатый век, но техника странная. Здесь использованы пигменты, которых не должно быть в это время. Золото настоящее, но нанесено способом, который появился столетиями позже. Как будто кто-то смешал разные эпохи в одной работе».
Теймур подошел ближе. Краски были блеклыми, но цвета сохранили какую-то внутреннюю интенсивность. Голубой, зеленый, охра, багрянец. И золото, которое, казалось, дышало собственным светом даже в полумраке медресе.
И вдруг он почувствовал — что-то сдвинулось.
Не в комнате. Не снаружи. Внутри. Будто двери его восприятия медленно, неумолимо начали открываться. Он смотрел на фреску, и фреска смотрела на него. Его охватило странное чувство. Фреска приоткрывала что-то.
Деревья на изображении будто закачались, хотя ничего не двигалось. Дорожки потекли, хотя линии оставались неподвижными. Фигура в центре — эта безликая фигура — вдруг показалась ему знакомой. Как будто он видел ее раньше. Не здесь. Не в этой жизни. А где-то еще. В каком-то другом измерении существования.
«Сад», — пробормотал он.
«Что?» — переспросил реставратор.
«Это не изображение сада. Это сад сам по себе. Настоящий. Он существует».
Реставратор усмехнулся. «Многие так говорят. Некоторые стоят здесь часами. Один профессор из Москвы прожил в городе три месяца, приходил каждый день. Потом уехал и больше не вернулся. Я слышал, он бросил работу, ушел в монастырь где-то на Урале».
Теймур слушал вполуха. Он не мог оторваться от фрески. Каждый элемент изображения будто раскрывался, разворачивался в бесконечную сложность. Каждый лист на деревьях содержал узор, который повторялся в форме камней на дорожке. Камни образовывали рисунок, отраженный в позе центральной фигуры. Поза фигуры отзывалась в изгибе ветвей. Все было связано. Все было одним.
И этот жест. Этот непостижимый жест поднятых рук.
«Что она делает?» — спросил Теймур шепотом.
«Кто?»
«Фигура. Этот... ангел, человек, кто бы это ни был».
Реставратор подошел ближе, прищурился. «Я думал об этом. Иногда мне кажется, что она дирижирует. Иногда — что благословляет. А иногда — что удерживает что-то. Не дает чему-то упасть. Или наоборот — не дает чему-то подняться».
«Останавливает время», — сказал Теймур, и в тот момент он понял: это правда.
Фигура останавливала время.
Или, точнее, она обозначала точку, где времени нет. Где оно схлопывается, сворачивается в нулевую размерность. Фермата, подумал Теймур, вспомнив музыкальный термин, который когда-то слышал. Знак паузы неопределенной длительности. Момент, длящийся столько, сколько нужно. Бесконечность, помещенная в мгновение.
«Мне надо остаться здесь», — сказал он.
Реставратор кивнул, как будто ожидал этого. «Я оставлю вас. Только не трогайте фреску руками. И уходите до заката — ворота запирают».
Он ушел, и Теймур остался один.

Он стоял перед фреской, и время действительно остановилось. Солнечный луч, проникавший через щель в куполе, застыл косой желтой линией в пыльном воздухе. Частицы пыли висели неподвижно, как звезды в какой-то микроскопической галактике. Теймур слышал собственное дыхание, но не слышал ударов сердца. Будто сердце тоже замерло, решив, что в этом пространстве биение излишне.
Он присел на пол, спиной к противоположной стене, не спуская глаз с изображения. И постепенно — он не мог сказать, сколько прошло минут или часов — начал различать детали, которые раньше не замечал.
Между деревьями, в глубине сада, были другие фигуры. Крошечные, почти незаметные. Одни сидели под деревьями. Другие стояли на дорожках. Третьи будто висели в воздухе, как будто художник изобразил их в момент прыжка или падения. Все они тоже были безлики. Или, точнее, их лица растворялись в той же золотой пустоте, что и лицо центральной фигуры.
Теймур вдруг понял: это не сад. Это изображение человеческого сознания. Деревья — мысли, растущие из одного корня, но устремленные в разные стороны. Дорожки — пути восприятия, связывающие одно с другим. Фигуры — те самые моменты осознавания, когда субъект схватывает себя в акте мышления. А центральная фигура — это точка, где все схлопывается. Где наблюдатель и наблюдаемое становятся одним.
Но как только эта мысль оформилась, она рассыпалась. Потому что фреска показала ему нечто иное. Теперь он видел в ней космологическую карту. Деревья были мирами. Дорожки — траекториями планет и звезд. Фигуры — душами, путешествующими между воплощениями. А центральная фигура — это ось мира, мировое древо, точка, вокруг которой вращается все сущее.
И снова — как только он подумал, что понял, понимание ускользнуло. Фреска показала третье лицо. Теперь это был алхимический текст. Деревья — элементы и металлы. Дорожки — операции трансмутации. Фигуры — стадии Великого Делания. А центральная фигура — философский камень, substancia universalis, материя, которая является всем и ничем одновременно.
Теймур закрыл глаза, пытаясь остановить калейдоскоп интерпретаций. Но даже с закрытыми глазами он видел фреску. Она была теперь в его мыслях, в крови, в костях. Он не смотрел на фреску. Он был внутри нее.
Открыв глаза, он обнаружил, что сидит не там, где сидел. Он стоял. Когда он встал? Он не помнил. Руки его были подняты — в том же жесте, что и центральная фигура. Когда он поднял руки? Он не знал.
И вдруг — голос.
Не снаружи. Изнутри.
«Ты видишь, но не понимаешь. Ты понимаешь, но не знаешь. Ты знаешь, но не переживаешь. Ты переживаешь, но не становишься».
Голос был многоголосием. Мужской и женский, старый и молодой, звучащий на всех языках сразу и ни на каком. Он говорил слова, которых не было, и Теймур понимал смысл, который нельзя было выразить.
«Что ты хочешь мне показать?» — спросил он вслух, и собственный голос показался ему чужим, принадлежащим кому-то другому.
«Не показать. Раскрыть. Не раскрыть. Вспомнить. Не вспомнить. Стать».
«Стать чем?»
«Тем, что ты есть. Тем, чем никогда не был. Тем, чем всегда был, но забыл».
Теймур почувствовал, как пол под ногами становится зыбким. Стены медресе начали дышать — расширяться и сжиматься, как легкие. Купол над головой растворился, и он увидел небо. Но не дневное небо Самарканда. Ночное небо, полное звезд, которые располагались не так, как должны. Созвездия образовывали узоры, которые повторяли рисунок на фреске. Всё было связано. Всё было одним текстом, написанным на разных языках.
«Я схожу с ума», — прошептал он.
«Нет, — ответил голос. — Ты приходишь в себя. Впервые в жизни».
И тут Теймур увидел. Нет, не так — он вспомнил. Или узнал. Или осознал то, что всегда знал, но не мог выразить.
Фреска была окном. Но не в другое место. В другое состояние. В ту точку существования, где субъект и объект, внутреннее и внешнее, время и вечность перестают быть противоположностями. Где они схлопываются в единое.
Центральная фигура не останавливала время. Она была самим этим моментом остановки. Моментом, который длится всегда. Который содержит все моменты сразу. Прошлое, настоящее, будущее — все здесь, все сейчас, все в этом жесте поднятых рук.
И Теймур понял, что его собственные поднятые руки — это не имитация. Это припоминание. Его тело помнило этот жест. Помнило из какой-то другой жизни, другого времени, другого измерения. Или, может быть, из этого самого момента, который всегда был и всегда будет.
Он стоял так и чувствовал, как что-то в нем раскрывается. Как будто внутри его груди распускался цветок. Лепесток за лепестком, раскрываясь в пространство, которого нет. В измерение, которое невозможно.
А потом — хлопок. Резкий, как удар.
Время вернулось.
Солнечный луч снова стал обычным. Пыль снова парила в воздухе. Сердце учащенно билось. Теймур упал на колени, тяжело дыша, покрытый холодным потом.
Фреска перед ним была просто фреской. Старой. Блеклой. Прекрасной, да, но обыкновенной.
И уже не живой. Или он уже утратил способность так ее видеть?
Он не знал, сколько простоял так. Когда в зал вошел реставратор, Теймур все еще сидел на полу, прислонившись спиной к стене, глядя на фреску.
«Солнце садится, — сказал старик мягко. — Пора уходить».
Теймур молча поднялся. В дверях он обернулся. Фреска смотрела на него. Центральная фигура с поднятыми руками.
«Я вернусь», — сказал он.
Реставратор улыбнулся. «Некоторые действительно возвращаются. Но видят уже не то, что видели в первый раз».