Пассажиры безбилетные

     Было дело, да собака съела.

     Однажды Кузьме ночь целую не спалось. Под утро задремал лишь и увидел: в чемодане он, уместился весь, сидел там и весело очень было. Проснулся когда, вспомнить не мог, чем закончилось всё. Кузьма всегда хотел уехать куда-нибудь, ненадолго хотя бы. Уехать, или чтобы увезли. Но ни того ни другого не происходило, а тут ещё сон этот.
     На день следующий, с утра прямо, из антресолей чемодан вынул огромный, в шкаф сложил из моды вышедшее, внутрь забрался и затаился там. Перед этим, накануне, в местах многих дрелью безжалостной дырок накрутил неприметных, чтобы разглядывать из обскуры-камеры жизни подробности. Устроился хорошо, воду, на случай жажды, припрятал и платки носовые, для других случаев. Долго очень смотреть, прямо скажем, не на что было, хотя и обычные вещи непривычно выглядеть стали. Задремал, но разбужен оказался храпом собственным, в момент этот в дверь постучали.
     Ответа не услышав, Тюрин, сосед по клетке лестничной, голову втиснул, повертел ею, а потом и весь обозначился. Без спроса проник, контра, в жилище чужое, не предполагая, что квартиросъёмщик ответственный присутствует, хотя бы и в чемодане сидя, всё видит и фиксирует происходящее, не подтверждая, однако, присутствия своего. Хихикает лишь беззвучно и ждёт, что дальше будет.
     Смотрят друг на друга, Тюрин на чемодан, а Кузьма наоборот, из чемодана - инкогнито. Возвышается это великолепие комнаты посреди, наподобие коня троянского: кожа гладкая, замки золотом сверкают, ручка сработана так, что схватить хочется. Тюрин был невысокий, худой, с очками на черепе лысом. Зато носил галстук, и ботинки его всегда блестели. В этом человеке невзрачном каким-то образом умещалась страсть непобедимая ко всему красивому и необычному. Огляделся, под диван заглянул, пропал из видимости на время, снова появился, и вдруг, вцепился в ручку, как зачарованный, и потащил из комнаты вон имущество чужое, с хозяином в придачу. Не видел ничего подобного, хотя не в лесу вырос, перед соблазном не устоял - голову потерял напрочь. В момент первый, от решимости своей и тяжести неожиданной, упал, украденное рядом повалилось. Кузьма внутри, слова шепчет матерные, неудобства терпит, но ждёт, когда ещё веселее станет.
     А Тюрину узнать приспичило отделений сколько, есть ли застёжки на карманах, и где непроверенные билеты лотерейные и сувениры с моря Чёрного. Замки теребит, а они, открылись хотя, пускать не изволят. Понятное дело - Кузьма старается, из сил предпоследних держит. Жаль ему снова, что сейчас кончится всё, и не будет развития сюжетного. Тюрину другого жалко: почти собственному имуществу урона причинить рука не поднимается. Домой нельзя, жена бодрствует, и родственник дальний вторую неделю гостит, сволочь. На улицу выскочил, от нетерпения подпрыгивая, часть проезжую и лужи осенние в местах неподходящих пересекая, чтобы сбить со следа преступного предполагаемую собаку розыскную.
     Кузьма внутри, по-прежнему, куда деваться ему? Напрягся весь, шаги считает, на случай вернуться чтоб. Через иллюминаторы кукольные смотрит, где улица главная, куда движения вектор направлен, запомнить старается. А Тюрин слабеет, на поворотах уголками металлическими асфальт царапает, руки слабосильные без конца меняет, заставляя пассажира безбилетного, вопреки движению, спиной вперёд ехать. Мечется Кузьма в пространстве мизерном, запутался весь и радости уже не испытывает.
     Не велик размерами Кузьма, но всё же не кладь ручная. У Тюрина и так здоровья кот наплакал, необходимая для кражи сила бессовестная в одночасье наросла, из жадности характера и ума отсутствия. Вот уж совсем из возможностей выбился, за скамейку уцепился, ношу неподъёмную к земле притиснул, лоб мокрый галстуком утёр, о судьбе дальнейшей призадумался. Кузьма в это время повернулся неловко, и услышал, как отлетают пуговицы непрочно пришитые с рубашки новой. С трудом руку занемевшую из-под себя вытянул, да и потерял к приключению интерес всякий. Надоело, потому что.
     - Подлец ты, Тюрин, - прохрипел он, голоса своего не узнавая.
     Тюрин внимания не обращает, по карманам шарит, зажигалку ищет, губами сухими сигарету плющит. Кузьма прежнее рапортует, для убедительности глаголами непечатными, и восклицательных знаков изрядно.
     Услышал мародёр, в серое небо вытаращился. Ничего там, особенного не увидел, оглядываться стал. Не сообразит, в припадке нервном, суть происходящего. Так и не понял ничего, но бежать бросился.
     - Стой, - кричит Кузьма, а Тюрина и в дырочки уже не видать, скрылся головорез, во двор улизнул проходной.
     Тут Кузьма решил прекратить шутку окончательно, к людям вернуться.  Где следовало нажимал, а замки не пускают, по-настоящему заперлись, от обращения грубого, может быть. Сидит человек, улицы посреди, в чемодан одетый, одинокий весь, и мечтает силу применить. Но движения рук, не имея пространства, незначительные происходят, из дырочек лишь пар холостой выходит. Чемодану хоть бы что, прочность его красоте не уступала, надёжно сработали мастера заграничные. Менделеев тоже чемоданы изрядные мастерил, денег больших стоили. И в заграницах Менделеевы присутствуют, но в количествах, конечно, не таких изрядных.
     Не сдаётся анафема, потрескивает только и на бок валится. Кузьма вовсе в неудобной ожидации, зябнуть начинает от мыслей печальных. В панику ударился, криком кричит, через это в минуты считанные голоса остатки теряет. Воды хлебнул, силы последние собрал, и не оказалось сил этих. Прохожих караулил, соблюдая тишины режим, силы экономил, которых нету. Вокруг ни души, Тюрин, собака, в глушь затянул. Песню вспомнил невесёлую, про ямщика, совсем опечалился. Шагов не слыхать человечьих, только ветер северный фугу осеннюю разучивает.
     Собаки набежали, стали обнюхивать. Кузьме, из чемодана на боку лежащего, ноги лишь видны да животы поджарые. Когда одна из них на большее решилась, человек, для себя неожиданно, зарычал по-звериному. Оторопевшие животные отстали, смотрели издали, близко подходить не решаясь, наконец и вовсе из виду пропали.
     Но вот, шаги. Встрепенулся Кузьма, глаза вытаращил и разглядел ботинок с металлической пряжкой, ноги женской часть, в него одетую, и остальное, угадываемое лишь. Это невидимое нарисовалось в голове несчастного с подробностями такими, что сомнений не осталось: судьба вершила нелепости дня сегодняшнего для того лишь, чтобы встреча эта состоялась.
     - Остановись мгновенье, ты прекрасно, - пропел Кузьма тенором лирическим в большую самую из дырок смотровых, и к ней же припал глазом прищуренным.
     - Кто здесь? - спросил голос женский, тембра наиприятнейшего.
     - Здесь я, - растерялся Кузьма, что-нибудь лучшее придумать не успевая.
     Девушка молчала удивлённо, и времени этого хватило, чтобы опомнился Кузьма.
     - Околдован чарами злыми, посажен в клеть кожаную, мечтаю спасённым быть, соблаговолите…
     Он ещё говорил, но в словах дальнейших смысла особого заметить нельзя было, даже при желании сильном. Эмоции лишь в чистом, неразбавленном виде.
     - Со мной ещё никто из чемоданов не знакомился, - смеялась незнакомка.
     - И у меня такое в первый раз, - поддержал Кузьма, смеяться пробовал, но этого вместо лишь хихикнул глупо. Кислорода не хватило на большее.
     - Что же мне делать с вами.
     - Унесите куда-нибудь, в тёплое место унесите. А лучше освободите, я своими ногами пойду!
     Снова засмеялась девушка, но уже тише, задумчивее. К нему наклонилась, и увидел Кузьма близко очень лицо - молодое, с веснушками на переносице, а глаза тёмные, внимательные и отстранённые - кошачьи глаза. Пальцем замок потрогала, проверяя будто, не мираж ли.
     - Вы там точно живы? - уже без смеха спросила.
     - Меня Кузьма зовут, - прохрипел Кузьма.
     - А меня Алиса, - не задумываясь ответила девушка, потому что это была правда.
     Кругом чемодан обошла, по коже постучала. Звук глухой, наполненный, не обманный.
     - Освободите, это понятно. Но как вас открыть?
     - Силу примените, если надо.
     Послышался шорох невнятный, царапанье и скрип.
     - Не выходит, не нажимается.
     - Ударьте чём-нибудь, без жалости ударьте, погибну иначе!
     Девушка решилась ещё на одну попытку, на корточки присела, пальцы её по застёжкам скользнули, нажали сильнее, потянули, и замки, на волю Тюрина не пускавшие, щёлкнули тихим, правильным звуком. Кузьма почувствовал, как расступились стены, в щель хлынул воздух холодный, мокрым асфальтом пахнущий. И ещё чем-то сладким - то ли духами, то ли каштанами печёными.
     - Не вываливайтесь резко, — предупредила она. 
     Но поздно, Кузьма, от сиденья долгого скрюченный, от собственного дыхания промокший, выпал на землю холодную. На четвереньках побыл, потом нехотя словно, на ноги поднялся, спину разогнул, боясь словно, что сломается позвоночник хрупкий. Перед ним она - в плаще длинном, с сумкой через плечо. Без страха смотрела, с любопытством учёного, странного жука нашедшего.
     - Вы это серьёзно, вы там сидели? – большие глаза огромными стали, на лице умещаясь едва.
     - Спасибо, - сказал Кузьма, от свободы внезапной вопроса не услышавший.
     Мир вокруг большим очень показался. Чемодан у ног лежал, раскинув широко крылья квадратные, великолепный и бессмысленный.
     - Зачем вы туда влезли?
     - На жизнь смотреть хотел со стороны, - ответил Кузьма честно и смутился.
     - И что?
     - Скучно, почти ничего не происходит. Из чемодана это особенно заметно.
     - Так-таки и ничего?
     - Ни боже мой! А потом его украли. Вместе со мной украли. Сосед Тюрин, сволочь, отличился.
     - Хорошие у вас соседи.
     - Этот ещё ничего, есть и похуже.
     Снова рассмеялась Алиса, смех был похож на звук флейты пикало - звонкий и неопасный.
     - А с ним что делать будете? - Она кивнула на чемодан.
     Кузьма оглянулся. Кожаный исполин, конь троянский личной глупости его, человеком брошенный, всё равно оставался красивым.
     - Могу Вам подарить, - предложил Кузьма.
     Но рядом никого не было. Только на скамейке, на краю самом, сидела кошка, из куска единого ночи осенней вырезанная. Шерсть её, цвета тёплой старой бронзы, на лапах, морде до шоколадно-чёрного сгущалась, словно окунули её в мрак самый сумерек надвигающихся. Была она совершенна и неподвижна. Её хвост, тёмный и гибкий, тенью зыбкой обвивал лапы, а кончик чуть вздрагивал в такт дыханию скрытому.
     Но главным были глаза: два осколка бездонных льда арктического, из-под тёмной маски светящиеся. Они не отражали ни золото листвы, ни багрянец заката, между чёрными ветвями тлевшего. Был в них лишь свет холодный, внутренний, куда-то в аллеи опустевшие направленный, в синеву. Тишину сторожила словно, первые звёзды осторожные и одиночество собственное. Казалась скульптурой, внесённой в пейзаж рукой небрежной художника неизвестного, цены себе не знающего, и теперь парк должен был существовать с ней, с её царственным, отчуждённым присутствием считаться. Воздух, пропитанный запахом земли влажной, застыл, обтекая гладкие бока её, и сама осень замедляла здесь бег свой, склоняясь почтительно перед этой владычицей синеглазой.
     - Алиса, - позвал Тюрин, и кошка муркнула ответно, как старому знакомому, потянулась, спину мостиком выгнув, со скамейки спрыгнула, подошла и потерлась. Решение созрело мгновенно и безоговорочно: вытряхнул из чемодана лишнее, снял куртку и устроил внутри кресло мягкое для пассажира безбилетного.
     - Поехали? - спросил он.
     Алиса-кошка, не раздумывая, забралась внутрь и клубком свернулась. Прекрасная переноска получилась: просторная, с большим количеством окошечек, в которых то тут, то там, показывались, отражая свет неясный фонарей жёлтых, ярко-голубые глазки красавицы сиамской. Кузьма нёс домой трофей свой, чувствуя сквозь чемодана кожу лёгкое, родное тепло. Он давно мечтал завести дома живое существо кошку, и теперь, когда это произошло таким удивительным образом, был счастлив совершенно. Брёл наугад, с трудом узнавая улицы города родного, ветер гнал по асфальту жёлтые листья, а впереди и вокруг светились окна и первые яркие звёзды ночи осенней.
     Так в его квартире поселились две Алисы. Кошка-сиамка, с шерстью цвета неба ночного и глазами льда полярного, и Алиса-Яндекс - строгий голос из колонки умной с холодным синим кольцом света мерцающего.
     Алиса-кошка облюбовала подоконник и подолгу смотрела на пустую улицу, кончиком хвоста шевеля, будто планы составляя господства мирового. А по ночам она разговаривала: ворковала, издавала рулады похожие на трели птичьи и протяжные, вопросительные «мау-ау-ау?», в пустоту обращённые. На её тирады отвечала вторая Алиса. Колонка умная, привыкшая к командам «включи свет» и «поставь будильник», вдруг оживала.
     - Мау-у? - спрашивала кошка печально, от окна глаз не отрывая.
     - Погода завтра будет облачной, но без осадков, - деловито отвечал голос механический из угла комнаты.
     - Ми-ау-мррр-р! - тараторила кошка, замечая за стеклом птицу летящую.
     - По запросу «Ми-ау-мррр-р» ничего не найдено. Попробуйте сформулировать иначе, - парировала колонка. А потом их диалог затихал, переходя в тихое, размеренное мурлыкание Алисы-кошки. Под этот уютный гул Алиса-Яндекс начинала читать вслух книгу - ту самую, где героем главным была, конечно же, кошка.