Доктор

В усадьбу Коньково приехал доктор. Афанасий Егорович просил его письмом — очень просил. Все обрадовались.

Едва он вошёл в дом, как большая добрая улыбка осветила гостиную. Домочадцы заспешили, а сам Афанасий Егорович тут же распорядился о праздничном обеде.

Кухарка Нюся отправилась на рынок: гуся — две штуки, пяток кур и обязательно головку Голландского сыра. С приездом уважаемого во всей округе врача усадьба оживилась. Все наперебой говорили о здоровье сына хозяина.

Доктор был в светло-бежевом льняном костюме и жёлтых летних полуботинках. От него пахло дорогим одеколоном и заграничными микстурами — запах, который сразу напоминал о столичных больницах.

Жена Афанасия Егоровича, Марья Николаевна, предложила доктору присесть и попросила поговорить с ним. Доктор любезно согласился.

— Как добрались, Николай Петрович? — спросила Марья Николаевна.

Доктор улыбнулся:

— Спасибо, дорога ухабистая, но дрожки у меня с отменными рессорами. Тихон, мой конюх, из Москвы заказывал. Я вас, Марья Николаевна, убедительно приглашаю опробовать. Очень мягко идут.

— С удовольствием… но не сейчас уже. Скоро обед. — Она поправила платье и опустила глаза.

— Говорят, в столице недавно наводнение было? — спросила она.

— Это газетчики всё преувеличивают, — усмехнулся он. — Был ветер с залива, волны большие… но чтобы наводнение — привирают.

Он положил ногу на ногу и, чуть склонив голову, заглянул ей в глаза:

— А у вас как дела?

— Ой, и не спрашивайте! — вздохнула Марья Николаевна. — Мы тут всё больше газеты местные читаем, чем делами занимаемся. Надо бы учётом, хозяйством заняться… а мы — то о погоде, то о театре разговоры разводим.

Доктор улыбнулся, но промолчал.

— Слышали, — продолжила она, — у соседей история приключилась? Гаврила, мужик у господина Завидова, с воза упал… лбом об жердь. С тех пор, говорят, видения ему стали являться. То сам с собой разговаривает, то такие небылицы несёт, что слушать страшно…

— А у нас всё, как всегда, — сказал он. — Пациенты… больница… Вот задумался, съездить бы на Кавказ, на воды. Здоровье совсем забросил, некогда всё.

— Так вы оставайтесь у нас! — оживилась она. — У нас и речка, и луг за опушкой леса, а цветы какие… такое разнотравье! А мы для вас такую кухню организуем — никакой Кавказ не угонится.

— Спасибо большое, Марья Николаевна… — он опустил глаза. — Я бы с удовольствием, да вот только с делами в городе надо расправиться. У меня ведь всё по записи, всё по расписанию… Уже и не вспомню, когда выходной был.

Он улыбнулся.

— Вот у вас немного погощу — и опять в город, по делам насущным. Хотя… нравится мне у вас.

Он поправил галстук и посмотрел в окно.

— Природа восхитительная… И погоды стоят отменные.

— Очень жаль, Николай Петрович… Но вы всё-таки подумайте. Вдруг передумаете, —сказала она, чуть улыбаясь.

В гостиную вошёл Афанасий Егорович.

— Так-так… о чём шепчемся, голубки? — слегка искривив рот в улыбке, спросил он. — Небось все кости мне перемыли? — с лёгкой иронией добавил хозяин усадьбы.

Марья Николаевна встала, поправила причёску и молча вышла в сад.

— Да мы всё больше о погоде… — слегка оправдываясь, сказал доктор. — О тебе речь не зашла.

— Наверное, не успели… — утвердительно заметил Афанасий Егорович. Лицо его порозовело, и неровное дыхание предательски выдало волнение.

— Я давно хотел с тобой поговорить, Николай, — он резко повернулся и посмотрел доктору прямо в глаза.

— О твоём сыне? — спокойно спросил доктор.

— Нет. О вас. — Афанасий Егорович слегка вздрогнул всем телом. — О тебе и моей жене.

Доктор неподдельно удивился и заинтересованным взглядом, не мигая, уставился на друга.

— Она ничего тебе не говорила… о том, как относится к тебе?

— Кто? — доктор по-настоящему растерялся. — Ты о Марье Николаевне?..

— Любит она тебя, — тихо сказал Афанасий Егорович. — С самого детства, всё уши мне прожужжала. И скрывать уже давно перестала… Как-то призналась сама. А время, оно острые углы обтачивает. Уже и забываться стало. Да и ревность моя… не живучая оказалась. И прощать, вроде, не за что. Так и живём: каждый о своём думает. Спим в разных комнатах… уже давно.

— Ну… прости, Николай. — Доктор развёл руками. — Не знал я ничего об этом… И, если честно, даже не догадывался. Я к ней всегда как к другу относился. Она ведь никогда не говорила, не намекала… ни словом, ни взглядом.

— Ну вот теперь знаешь, — тихо сказал Афанасий Егорович. Он опустил голову и закрыл лицо ладонями. — И я не знаю… что мне теперь делать. Как дальше жить?

Доктор помолчал.

— Не знаю, что и сказать… — после паузы произнёс он. — С виду у вас всё… замечательно. Никогда не ругаетесь, мило общаетесь… никаких ссор, противоречий.

— Вот то-то и оно, — дрожащим голосом ответил Афанасий Егорович. — Никаких противоречий… а жить вместе не получается. Не любит она меня. Живёт… ради приличия, ради общественного мнения.

— Не знаю я, Николай, что тебе посоветовать… — тихо сказал доктор. — Хочешь, я с ней поговорю? Объясню всё.

— Да бесполезны эти разговоры, — устало махнул рукой Афанасий Егорович. — Она быть с тобой рядом хочет, а ты ей объяснять собрался…

Доктор встал и подошёл к окну.
— После всего этого… я решил обратно в город. Ты мне сына своего, Мишку, позови — я его осмотрю, как обещал. И — в город. Пора мне.

Афанасий Егорович ничего не ответил. Лицо его оставалось печальным… но каким-то слишком спокойным. Он посмотрел на доктора и тихо сказал:
— Сейчас позову.

Он вышел. Через минуту доктор услышал его громкий, властный голос:
— Никифор! Найди Михаила и скажи, чтобы в гостиную зашёл! Сейчас же!

Доктор стоял у окна и смотрел, как за садом темнело. Ветки акации чуть шевелились от вечернего ветерка, и редкий лист, отделившись, медленно кружил в воздухе.

За дверью всё стихло. Где-то на дворе звякнула цепь — видно, сторожевой пёс потянулся. В доме пахло воском и сырым деревом.

Доктор машинально поправил манжет и задумчиво посмотрел на своё отражение в стекле.

«Вот так, — подумал он. — Люди живут рядом, годами, дом под одной крышей, стол один, а между ними пустота такая, что и слова в неё проваливаются».

Он услышал, как кто-то идёт по коридору — вероятно, тот самый мальчик.

«А ведь вроде всё правильно у них, всё чинно… Только сердца живут каждый сам по себе, как чужие птицы в разных клетках».

Доктор вздохнул, чуть поёжился, как от сквозняка, и отвернулся от окна.

За стеклом медленно садилось солнце. День кончался — как всегда, просто и незаметно.