Интервью

Глава 1. Клик

В Кракове шел дождь.

Обычный краковский дождь - серый, липкий, пахнущий мокрым асфальтом и безнадегой. Я смотрел в окно, где тусклые фонари пытались пробить октябрьскую муть Казимежа, и думал о том, что через пару минут мир, к которому мы привыкли, перестанет существовать.

На столе остывал чай в кружке с отбитой ручкой. На экране Макбука вызывающе ярко горела синяя кнопка «Опубликовать». Я занес палец над трекпадом. Секундное колебание. В такие моменты герои кино обычно произносят что-то пафосное, но у меня только предательски заурчало в животе - то ли от волнения, то ли от вчерашней запеканки из соседней лавки.

- Ну, с богом, - буркнул я сам себе и усмехнулся двусмысленности фразы.

Клик.

Пакеты данных ушли в пустоту. Единицы и нули, упакованные в стандартный контейнер mp4, потекли по оптоволокну, оседая на серверах где-то в Калифорнии.

Я откинулся на спинку скрипучего кресла. Всё. Рубикон перейден, мосты сожжены, а интернет-провайдер даже не заметил, что только что пропустил через себя Конец Света.

Видео называлось просто: «Интервью. 33 год н.э. Апостолы».

Первые полчаса YouTube вел себя так, будто ничего не случилось. Счетчик просмотров лениво дополз до двенадцати и замер - стандартная болезнь алгоритмов, которые не могут сразу переварить резкий всплеск интереса. Система пыталась понять, как классифицировать это видео.

«Религия»? «Историческая реконструкция»? «Комедия»? Алгоритмы еще не знали, что категории «Истина» в их базе данных не предусмотрено.

Потом прорвало. Сначала, как обычно, набежали тролли.

«Первый!», «Грим - зачет, спецэффекты - отстой», «Это тизер новой части Assassin’s Creed?» - комментарии сыпались, как шелуха от семечек. Люди привыкли, что их обманывают. Привыкли к дипфейкам, нейросетям и качественному хайпу.

Но к трем часам ночи сетевой гул начал менять тональность. Ирония сменилась недоумением, недоумение - страхом. В эфир BBC вылез какой-то оксфордский профессор. Он был небрит, галстук съехал набок, а глаза походили на два чайных блюдца.

- Понимаете... - лепетал он, забыв про академическую чопорность. - Это не просто арамейский. Это галилейский диалект первого века. Его невозможно выучить по учебникам. И они не играют. Посмотрите, как они спорят. Они живые! И эта ткань туник... ручное прядение, аутентичные красители. Потертости на плечах от сетей... такое нельзя подделать специально.

Я смотрел на экран своего смартфона. Там, в прямоугольнике 4K-разрешения, сидел Петр. Коренастый мужчина с огрубевшими руками. Он не позировал. Он просто сидел в полутемной комнате, где в луче солнца медленно кружились пылинки. Обычные пылинки первого века. За его спиной в дверном проеме виднелся Иерусалим - ослепительно белый, пахнущий вечностью. Никаких спецэффектов. Просто реальность, снятая на iPhone 15, прислоненный к кувшину.

Апостолы говорили. И их слова ложились на современный мир тяжелыми плитами, раздавливая всё, что мы привыкли считать святым.

- Он никогда не называл себя Богом, - негромко произнес Иоанн, и я увидел, как у него дрогнул уголок рта.

- Он говорил, что он - сын человеческий. И мы - такие же. Понимаете? Нет никакой «Троицы», учитель всегда говорил об одном Отце, и никогда - о трех.

Камера дрогнула, когда Пётр подался вперед, заглядывая прямо в объектив:

- Не ищите Его в домах каменных. Мы не строили церквей и не придумывали обрядов. Он учил нас молиться в сердце своём, а не в золоченых залах. И книг он не писал - избегал книжников и ученых, говоря, что истина не в буквах, а в дыхании.

В комментариях наступила тишина. Миллионы человек смотрели, как рушится эсхатология: апостолы буднично обсуждали, что ждут Его возвращения со дня на день, прямо при своей жизни. Они не знали, что впереди две тысячи лет ожидания.

Они были обычными людьми - завидовали, спорили о деньгах, не понимали притч.

- Причастие было просто ужином, - сказал Пётр, и в Ватикане, говорят, в этот момент кто-то из иерархов выронил телефон. - Просто хлеб и просто вино. Чтобы вспомнить друга. А вы... что вы наделали за эти века?

Я закрыл крышку ноутбука.

В комнате было темно. За окном всё так же шел дождь, и сосед снизу привычно ругался с женой. Мир еще не понял, что его фундамент только что дал трещину.

Догмы, строившиеся тысячелетиями, превращались в пыль от дыхания двенадцати рыбаков. Я знал, завтра мне придется показать им нечто большее.



Глава 2. Liberty

Знаете, как это бывает в кино? Спецназ выбивает двери, в окна влетают светошумовые гранаты, а суровый голос в мегафон приказывает всем лежать. В реальности всё было тише и гаже.

Я сидел на кухне и смотрел, как за окном, в серой мути краковских переулков, замирают три черных «Ауди». Без номеров. Просто три куска дорогого лака и брони. Из них никто не выходил. Они просто стояли. Ждали, когда у меня сдадут нервы. Или когда сверху придет приказ «брать живым».

Я прихлебнул остывший чай. Горько. Надо было купить сахар.

- Ну, господа кураторы, поиграем, - прошептал я и открыл крышку ноутбука.

Трансляция запустилась мгновенно. Сто двадцать миллионов зрителей. Цифра, от которой любой блогер бы сошел с ума, но мне было просто тошно. Я смотрел прямо в глазок камеры, зная, что сейчас на меня смотрят в Лэнгли, на Лубянке и в Моссаде.

- Доброй ночи, - сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Вы ищете доказательств? Вы думаете, что я - гений дипфейка? Хорошо. Пусть чат выберет слово. Любое. На латыни.

Через секунду алгоритм выплюнул результат. - Liberty, - прочитал я. - Свобода.

Иронично.

Я закрыл глаза. На долю секунды я снова почувствовал этот рывок под ложечкой - как будто падаешь в лифте, у которого оборвался трос. Реальность вокруг меня на миг стала прозрачной, как кисель. Я шагнул «туда», в раскаленный полдень Иерусалима, нашел нужный блок в основании стены Второго Храма и просто... пожелал. Это не магия. Это просто знание кода, по которому написана эта Вселенная.

Вернувшись, я снова увидел свою кухню. Те же «Ауди» за окном. Те же дроны в небе. Но что-то изменилось. В ленте новостей, которая неслась сбоку от стрима, начался хаос.

- Господи... - прошептал кто-то в комментариях.

Утром у Стены Плача началось столпотворение. Тысячи людей смотрели на колоссальный камень, на котором, глубоко и отчетливо, было высечено «LIBERTY». Камень был выветрен ветрами столетий, он выглядел так, будто надпись была там всегда. Но весь мир знал - вчера её не было.

Я снова включил микрофон.

- А теперь послушайте меня внимательно, - я посмотрел на черные машины, замершие под окном, словно хищники в засаде. - Если кто-то из вас решит, что пуля быстрее мысли, - вы совершите ошибку. Я не буду драться или вызывать полицию. Я просто сделаю шаг назад. Не вглубь комнаты, а вглубь истории. Я чуть-чуть подправлю вероятность. Изменю рисунок прошлого так, чтобы в нынешнем «сейчас» для вас и ваших приказов просто не нашлось места. Это не будет убийством. Когда я снова открою глаза в этом кресле, за окном будет пустая улица и другой мир, в котором причины, приведшие вас к моей двери, никогда не возникнут. Вы не просто исчезнете. Вас никогда не будет в этой версии реальности. Не заставляйте меня стирать ваши жизни просто потому, что вам не хватает воображения.

Я сделал паузу. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах.

- Поверьте… я очень не хочу это делать.

Машины за окном медленно, словно нехотя, включили задний ход.



Глава 3. Он

Самое сложное - это тишина. Мы, люди двадцать первого века, привыкли к шуму: уведомления, гул машин, музыка в наушниках. А там, в тридцать третьем году, тишина была густой, как мед.

Я сидел в хижине рыбака. Пахло дымом, сушеной рыбой и чем-то неуловимо чистым.

Напротив меня сидел Он.

Я ожидал чего угодно. Света, исходящего от кожи. Громового голоса. Но передо мной сидел просто человек. Усталый. С лицом, иссеченным морщинами от солнца, и руками, которые знали, что такое тяжелый труд. Мой iPhone 15 на грубом деревянном столе выглядел как обломок инопланетного корабля.

- Ты пришел издалека, - сказал Он. Это не был вопрос. Его голос был спокойным и чуть хриплым.

- Из того времени, когда Тебя называют Богом, Учитель, - ответил я, чувствуя, как во рту пересохло.

Он едва заметно улыбнулся. В этой улыбке было столько печали, что мне захотелось отвернуться.

- Люди любят наделять силой тех, кого боятся услышать, - Он коснулся пальцем экрана телефона. - Столько слов... А любви стало больше? Бог ведь не в камнях и не в текстах, - добавил Он, глядя на тлеющие угли в печи. - Он в том, как вы смотрите друг на друга. Зло - это просто пустота там, где должна быть любовь, и не нужно строить перегородок между народами, я пришел стереть их все.

Я молчал. Что я мог ответить? Рассказать про инквизицию? Про крестовые походы? Про ядерные ракеты, которые мы освящали Его именем?

- Скажи им только одно, - Он посмотрел прямо в объектив камеры, которую я так и не выключил. Его взгляд... Знаете, Лукьяненко бы написал, что в этом взгляде была вся тяжесть Сумрака и весь свет Абсолюта. Но это было проще. Это был взгляд отца, который знает, что его ребенок болен, но всё равно его любит.

- Любите друг друга, - сказал Он. - Это единственный закон, который не требует храмов. И не бойтесь тишины - в ней голос Отца слышен яснее, чем в криках толпы.

В этот момент экран айфона мигнул и погас. 1% заряда сгорел, как спичка.



Глава 4. Утопия со вкусом пластика

Мир изменился за одну неделю. Религиозные распри не просто утихли - они стали выглядеть нелепо, как спор о плоской Земле после полета в космос.

Глупо воевать из-за трактовок цитат, когда автор этих цитат лично, в 4K-разрешении, объяснил, что он имел в виду. Люди начали строить не золоченые соборы, а огромные больницы и школы. Человечество словно выдохнуло, сбросив с плеч тяжелый, пыльный мешок вековых заблуждений.

Я сидел на террасе в Кракове, в самом сердце Казимежа. Под окнами неспешно несла свои воды Висла, а над черепичными крышами старого города висела непривычная, хрустальная тишина. Город казался умиротворенным и каким-то прозрачным, словно очистившимся от тяжелого наслоения истории.

Я пил крепкий кофе и смотрел, как прохожие внизу улыбаются друг другу - просто так, без повода.

Казалось бы, полная победа. Но внутри меня, где-то под ребрами, ворочалось нехорошее предчувствие. Когда всё становится слишком правильно, реальность обычно начинает готовить счет к оплате.

Я решил не ждать. Я закрыл глаза и, преодолевая тошноту от рывка сквозь время, заглянул на тридцать лет вперед. Просто прощупал линию вероятности, которая сейчас казалась самой устойчивой.

И мне захотелось кричать.

На окраине Кракова, там, где когда-то были заброшенные заводы, теперь возвышалось колоссальное здание из матового стекла и титанового сплава. Оно не имело ничего общего с европейской архитектурой. Его форма в точности, до микрометра, повторяла iPhone 15. С тем самым характерным «вырезом» в верхней части, который теперь сверкал холодным, мертвенным неоновым светом.

Тысячи людей в серых робах стояли в бесконечной, безмолвной очереди, растянувшейся вдоль набережной Вислы. Они не улыбались. Они не вспоминали о любви. Они ждали своей очереди, чтобы войти внутрь и коснуться «Священного Разъема» - инсталляции в центре главного зала.

Они снова это сделали. Они превратили Живое Слово в Мертвый Гаджет.

Я смотрел на это будущее и чувствовал вкус жженого пластика во рту. Люди яростно спорили в очередях, является ли «Пятнадцатая Модель» единственно верной, или мои случайные слова о «Шестнадцатой» были скрытым пророчеством, а всё остальное - опасной ересью. Они создали культ «Великого Оператора». Они целовали холодное стекло и молились на индикатор зарядки, напрочь забыв о человеке, который когда-то сидел со мной в хижине.

Они снова построили клетку. Просто на этот раз у клетки был безупречный дизайн, три камеры и сенсорный экран.



Глава 5. Тот же сад

Я вернулся в последний раз. Туда, где всё началось.

Тот же сад. Те же оливы, чьи искривленные стволы казались застывшими в вечности стражами. Учитель сидел на камне, глядя на звезды - те же самые звезды, которые в моем времени мы уже начали колонизировать, так и не научившись смотреть на них с прежним благоговением.

Я подошел и сел в пыль у Его ног.

- Учитель, я всё испортил, - сказал я, и голос мой сорвался. - Я дал им правду, чистую и прозрачную, а они превратили её в новый кнут. Они построили храмы из стекла и молятся моему телефону. Они снова выбрали идола вместо любви.

Он положил ладонь мне на голову. Рука была теплой, тяжелой и пахла землей.

- Ты не мог испортить то, что уже было ранено, - сказал Он тихо. - Человеку всегда проще верить в чудо, чем в другого человека. Проще поклониться холодному стеклу, чем обнять врага. Это долгий путь, и он не измеряется годами или технологиями.

- Что мне делать? - спросил я, глядя на Его обветренный профиль. - Я могу вернуться и стереть всё. Я могу сделать так, что этого видео никогда не будет. Реальность просто пересоберется, и этот мир забудет мой iPhone как странный сон.
Он грустно усмехнулся и посмотрел на восток, где небо над иудейскими холмами уже начинало светлеть, наливаясь предутренней синевой.

- Не надо. Пусть остается. Знаешь... пока в этом мире есть хотя бы один человек, который расстроен тем, что любви слишком мало - я не зря приходил. Твоя печаль сейчас ценнее тысячи молитв перед экраном.

Я закрыл глаза, чувствуя, как время снова подхватывает меня, словно холодное течение Вислы.

Я открыл глаза уже у себя в Кракове. В комнате было серо и неуютно. На столе лежал пустой, мертвый iPhone 15. Экран был темным и безжизненным - просто кусок пластика, который больше не мог творить чудеса. За окном всё так же шел дождь, стекая по старым кирпичам Казимежа.

Я не стал ничего удалять. Но я и не стал ничего добавлять. Я просто пошел на кухню, нашел в шкафу сахар и насыпал его в остывший чай. Ложечка звякнула о край кружки - обыденный, земной звук.

Жизнь продолжалась. Глупая, несовершенная, полная новых суеверий и странных культов. Но это была наша жизнь. И где-то в её глубине, сквозь шум уведомлений и гул больших городов, всё еще звучал тихий, хриплый голос, который не нуждался в 4K-разрешении, чтобы быть услышанным теми, кто готов слушать.