Пыльная летопись

ПЫЛЬНАЯ ЛЕТОПИСЬ
Пыль — это тишина, которая с течением времени, становится зримой. Она, просто, поглощает блики, приглушает цвет, делает лак матовым. Пианино, созданное для вибрации и звука, оказывается законсервированным, «запечатанным» этим мягким, беззвучным покровом.
Тонкий налет пыли на крышке старого пианино  может рассказать целую историю, став немым свидетелем прошлых лет. Он рассказывает о паузе, когда , уже , выросли дети и опустел дом, а музыка, много лет жившая здесь, замерла, ожидая следующего прикосновения. Но этот рассказ, не обязательно грусть.Это может быть, просто, глубокий, заслуженный покой.
Эта лёгкая пыль — не могильный саван. Она хрупка, легка и непостоянна. Достаточно, лишь, одного вздоха, одного взмаха руки, одного решительного движения, чтобы она навсегда исчезла, и пианино, снова, ожило. Поэтому она говорит и об ожидании: музыка не умерла, она, просто, спит, и первый аккорд разбудит не только струны, но и облако пыли, заставив его танцевать в луче света.
Если бы пыль на старом пианино могла думать, её мысли были бы медленными, тихими и многоголосыми, ведь она —  целый мир из миллионов маленьких частичек. Её размышления могли бы быть такими: «Я — страж порога между мирами. Подо мной — мир блеска, порядка, строгих правил: черное и белое, струны и молоточки. Надо мной — мир хаоса, воздуха, случайных сквозняков и человеческих вздохов. Я — тонкая граница между совершенной механикой искусства и небрежным дыханием быта.
Я — хранитель времени, который не умеет измерять это время. Я не знаю, сколько я лежу —может  вечность, а, может,  мгновение. Но я помню всё: как лучи солнца падали  то под одним углом, то под другим, меняя время. Помню, как потускнел лак подо мной. Помню, как исчезла вибрация в дереве. Я — сама хроника этого инструмента, я — его мягкий календарь.
Я — то, что осталось от звука, когда он окончательно забыл, как быть звуком, и исчез.
Я — эхо последней ноты, которая не смогла улететь,когда умолк последний аккорд.
Иногда я вижу сны от имени тех, кого вобрала. Я — частичка засохшей кожи пианиста, крупинка пепла его сигареты, пыльца с прекрасных цветов, что стояли здесь когда-то.  Мы все здесь спим и вспоминаем свои прошлые жизни.
Случается, я думаю о тишине, которую охраняю. Эта тишина — не пустота. Она густая, как я. Она наполнена потенциальной музыкой. Иногда мне кажется, что я и есть та самая пауза между фразами пианиста, которая длится годами.
Чего я хочу, о чем мечтаю?
Я боюсь и жажду одного и того же — прикосновения. Я с трепетом жду, когда теплая мягкая тряпка сотрёт меня в небытие, открыв  зеркальную гладь. Или когда чья-то рука, неосторожно опущенная на крышку, оставит на ней  новый, свежий отпечаток — признак жизни. Я, просто, свидетель, который хочет быть стёртым, потому что это будет означать, что пианино снова нужно кому-то.
Возможно, я и есть настоящая музыка теперь. Не та, что слышится от удара по клавише, а та, что рождается от времени. Медленная, тихая, не для ушей, а для взгляда. Симфония покоя. И когда меня наконец сметут, эта симфония закончится — и начнётся новая."
Если хорошенько прислушаться, можно услышать этот немой рассказ пыли о паузе, памяти и хрупкой грани между забвением и возрождением. Это музыка самого времени: мягкого, накапливающегося, но всегда готового рассеяться от одного живого прикосновения.
31.01.2026.
Лариса Рудковская