Отрывки памяти чужой...

С памятью у меня всегда были какие-то провалы: запланировав с утра важные мероприятия, к обеду я про них либо забывал, либо смутно вспоминал их, что не требовало уже их выполнения. Я злился за это на себя, но ничего не мог с этим поделать, даже те упражнения, которые я совершал ежедневно для развития своей запоминательской способности, не приводили к успеху. Некоторые же события я, наоборот, извлекал из памяти с такой чёткостью и ясностью, что порой снимать кинокартины или рисовать натуралистические композиции, что неизменно приводило к одному – к временной потере зрения, но об этом позже.
Родился я в небольшом поселении под названием Приимки, где на три улицы приходилось девяносто человек населения. Родителей лишился я рано, я их никогда не видел, притом не знаю, как они выглядели, потому что не осталось даже фотографий с их запечатлением. В детдоме соседнего с Приимками городка, куда меня определили после их исчезновения, я узнал, что зовут меня Серёжей, а фамилия моя – Скреженников.
В детском доме у меня имелся друг, звали его Алексеем. Не знаю почему, но он являлся моим куратором, если можно так выразиться о наиболее близком человеке в сиротской среде, хоть и был значительно старше меня. Я не знал о нём ничего, кроме того, что он выжил при пожаре, а вся его семья погибла. Он не говорил мне об этом - я вспомнил об этом в разговоре с ним, когда нам вдвоём пришлось убирать кухню.
- То, что ты не помнишь своих родителей, это плохо, но гораздо хуже, когда ты их помнишь, - со вздохом сказал Алексей, вытирая разлитый одним из малышей яблочный сок. – Они – живые в твоей памяти, и именно осознание того, что запомнил ты их живыми, а не мёртвыми либо, как в твоём случае, не запомнил вообще, и вызывает особенную душевную боль…
- Ты знаешь, как они выглядят, а я не знаю, - ответил я ему, - а хотел бы знать…
Не успел я договорить, как сознания коснулись лица знакомых мне людей, испуганные, замаранные в саже и смертельно уставшие. Я вспомнил, как отец схватил меня, накинув мне на плечи старую армейскую шинель, и потащил к окну, так как входные двери были в объятии красного пламени. Мама в это время, глянув на меня последний раз, кинулась на второй этаж, где находились младшие её дети. Она не знала, что они уже задохнулись в едком дыму. Папа выбросил меня в окно, крикнув: «Алёша, беги к соседям!», а сам побежал за женой, моей мамой, оставшись с ней на втором этаже нашего дома навечно. Он не смог найти её, и пожарные обнаружат его тело перед дверьми, за которыми находилась она и малыши. Мне скажут о потерях уже в больнице…
Когда я спросил Алексея о пожаре в их доме, он лишь пожал плечами и больше на эту тему со мной не разговаривал. На недели две он замкнулся в себе, и я наблюдал его только однажды, одиноко сидящим под проливным осенним дождём на крыльце нашего приюта.
- Ваши глаза в полном порядке, - сказал мне доктор после обследования. Прибегнуть к помощи окулиста пришлось после того, как периодами у меня стало пропадать зрение. Чёрное полотно накрывало их так, что сердце замирало в груди, словно перед прыжком в пугающую пустоту. Я терялся в пространстве и времени, сильно пугался и долго не мог потом успокоиться. Поначалу я путал эти случаи с отключением света и перегоранием лампочек, но когда это произошло на улице посреди белого дня, я оторопел и призадумался, что свет тут ни при чём.
Маленькая собачка на моих руках жалобно выла, когда я бежала с ней в дом, чтобы сказать бабушке, что на Милессу наехала соседская машина и переломала ей обе задние конечности – неестественно выгнутые они смотрели в противоположную сторону. Жалобный визгливый вой стоял на всю нашу улицу, серые глаза болонки быстро и судорожно моргали, точно в них попали соринки и собака пыталась от них избавиться. Животное трясло, и я боялась уронить её на землю. Быстрыми шагами я вбежала на крыльцо, но споткнулась и упала – упала прямо на собачку, отчего животное завыло ещё отчаянней. Никому об этом я не сказала, даже любимой бабушке Надежде.
Девушка лежала посреди проезжей части. Оступившись, она подвернула ногу и упала. Это случилось передо мной, так как дорогу переходил я за ней. Зелёный человечек на светофоре в этот момент начал моргать. «Не вовремя же я вспомнил событие из её детской жизни…» – промелькнула мысль в моей голове. Я помог юной особе подняться с земли и проводил её до пешеходной зоны.
Как только я помог ей перейти проезжую часть, у меня потухло зрение. Я ослеп в прямом смысле этого слова. На этот раз отсылка на перегоревшие лампочки не канала.
- С вами всё в порядке? – спросила меня девушка, увидев, что я остановился и замер, как только ступил на обочину тротуара.
- Да, в полном, - ответил я ей, а сам похолодел от ужасного провидения того, что лишился зрения. Передо мной стояла, вернее, я оказался в кромешной тьме, хоть глаз коли, всё равно видно ничего не будет. Я испугался не на шутку, понимая, что подобные инциденты уже перестают быть единичными, а начинают повторяться в неведомые мне промежутки времени. «Страшно, если это будет происходить каждый раз, если Его Величеству Случаю заблагорассудится закрывать моему взору окружающий мир после очередного чужого воспоминания», - нагнетал я на себя нерадужную обстановку.
Девушке я более помочь не смог; как она покинула меня, я даже не заметил.
Кто-то из прохожих подходил ко мне и интересовался о моём состоянии – я всем отвечал одинаково: всё в порядке, - а сам покрывался холодным липким мерзким потом и трясся как осиновый листочек под порывами неприятного северо-западного ветра.
Через полчаса всё прошло. Спустя два дня офтальмолог, приехавший в наш детский дом по запросу заведующей специально ради меня, развёл руками, сообщив: «Ваши глаза в полном порядке», чем расстроил меня ещё больше.
Когда мне исполнилось семнадцать лет, погиб в уличной драке мой единственный друг Алексей, с которым мы провели вместе в приюте целых четыре года. Я узнал об этом от наших девочек, что в тот вечер были с ним. Из их рассказа его окружили семь парней с соседнего района города и избили за то, что у Алексея не оказалось сигареты.
С этим известием что-то близкое мне, пожалуй, родное рухнуло внутри меня: с ранних лет я не чувствовал ни отцовской, ни материнской ласки, у меня не имелось ни братьев, ни сестёр, и лишь Алексей давал мне понимание того, что называется плечом помощи. Он относился ко мне, как к младшему брату, пусть не часто, но не отказывал мне в поддержке, когда я в ней нуждался. Если нужно, находился рядом, пусть и молча - молчание его могло продолжаться до нескольких часов, если я просил, мог за меня сделать отдельные вещи. Я сильно привязался к нему, ощущая, что с ним не одинок. Искренние слёзы душевной потери и острой жалости к себе охватили меня в тот вечер и ночь, а утром, поднявшись с опухшими красными глазами, мне сообщили о том, что отныне социально-реабилитационный центр, в котором я провёл пятнадцать лет своей жизни, перестаёт быть моим домом, и мне нужно покинуть его. Я вступал во взрослую жизнь чуть раньше своего совершеннолетия.
Мне выделили небольшую комнатку в коммунальной квартире и устроили на работу – собирать и подготавливать объявления в местную газету в связи с тем, что у меня имелся каллиграфический почерк. Пребывая в детдоме, старшие всегда просили меня писать от их имени поздравительные открытки – уж больно красивые иероглифы я выводил на плотной бумаге. А в типографию как раз требовались работники с хорошим почерком и головой на плечах.
Вскоре я научился печатать на печатной машинке, и задумал приобрести себе такую, чтоб можно было заниматься понравившимся мне делом в домашних условиях. К тому же оплата за мою деятельность шла за объём выполненной работы. Часто я засиживался на работе до глубокого темна: книжки, имевшиеся здесь, увлекали моё внимание, и я чувствовал, что хочу связать дальнейшую жизнь с ними. Как это будет происходить, я ещё не знал.
- Напечатай срочно объявление про «Малютку», только укажи второй адрес, а не первый, - попросила меня как-то Елизавета Петровна, директор типографии.
Я с радостью принялся за работу. В процессе её я вдруг вспомнил, что в подвальном помещении ветхого здания под толстым слоем пыли хранится ещё одна печатная машинка, вернее, две, но одна из них не работает и ремонту уже не подлежит, а другая – ещё сослужит кому верную службу. «Наверно, мне» - подумал я, и уже решил подойти к Елизавете Петровне, как потерял зрение. Свет в помещении не выключался, день за окном не перешёл резко в ночь, а наше здание не провалилось в недра земли; случилось то, что случалось всегда, когда я возрождал в памяти чужие воспоминания, даже если они являлись отпечатками прошлого неодушевлённых предметов, – я стал незрячим.
На деревянной боковой поверхности старого клавишного устройства, обращённой к месту, где долгое время стояла та пишущая машинка, за которой работал я (от неё даже остался след!), чья-то неосторожная рука нацарапала три буквы: С, В и О, а под ними инвентарный номер: 44. Мне захотелось исправить их, придать им красивый шрифт и изящный наклон, добавив в их изгибы немного волны и ветра, захотелось украсить их орнаментальными узорами и петельками, что доставляли бы глазу приятную усладу. Некоторые буковки на клавишах от длительного соприкасания с человеческой кожей стёрлись, рычажок, что перемещал валик с бумагой на строчку вниз, заедало, и мне чертовски хотелось его починить.
Слепота атаковала меня на двадцать две минуты. Двадцать две минуты я пытался делать вид, что усердно работаю, а сам судорожно перебирал в голове возможные варианты выполнения поручения Елизаветы Петровны, но никак не находил их. В итоге, подготовка объявления затянулась, а я получил замечание от директора нашего предприятия. Вполне понятно, что обратиться к своему работодателю с просьбой воспользоваться всплывшим в памяти печатным аппаратом я уже не решился.
Наступила зима. Снег пушистым белым одеялом прикрыл серую наготу уставшей земли. Температура опустилась за окном ниже тридцати градусов и так держалась несколько дней. Всё это время я практически жил в типографии, так как в коммуналке температура внутри помещений едва достигала двадцати градусов, а по утрам можно было наблюдать пар изо рта и любоваться им, трясясь от холода. Но именно в этот период я умудрился написать в нашу газету статью собственного труда. Называлась она просто: «Посадка саженцев в раннюю весну». Всю полезную информацию я почерпнул из тех книжных изданий, что пылились на деревянных полках старого здания.
Мой текст имел успех. Соседские бабушки Елизаветы Петровны отмечали, что статья оказалась для них очень полезной и практичной, благодаря ей жители небольшого городка заранее подготовили, а кто-то и произвели в домашних условиях посев сельскохозяйственных культур с тем, чтобы уже к сходу последнего снега и прогретой почве осуществить высевание первых семян. Гордость за своё детище и радость в глазах педагога по русскому языку в прошлом увлажняли их, когда Елизавета Петровна сообщала мне эту новость. Пожилая женщина – и это чувствовалось – жила своей редакцией и искренне делала всё, чтобы её газета в этом городке приносила людям живой интерес, удовлетворение и хорошее настроение.
Через неделю она сочла нужным выписать мне премию в половину зарплаты, но я отказался, попросив взамен старенькую пишущую машинку из подвала, о которой я думал всё последнее время. Я помнил, что инвентарный номер её был 44. Елизавета Петровна согласилась, но поставила передо мной одно маленькое условие: иные статьи я буду обрабатывать дома. Я согласился.
Благодаря этому у меня появилась возможность набрасывать тексты заранее, давать начало своим статейкам и согласовывать их с редактором нашей типографии. Теперь четверть всей тематики в «Красном календаре» - именно так называлась наша газета – принадлежала мне, восемнадцатилетнему наборщику текстов и одновременно упаковщику-комплектовщику. Иной раз я обращался к Богу с самыми благодарственными молитвами за счастливую возможность заниматься угодным моей душе делом.
Однажды я помог найти пропавшего человека. Это произошло по весне, когда снег почти уже сошёл, а на отдохнувшей земле появились первые сияющие свежей зеленью травы. Они казались мне хрупкими, готовыми вот-вот вернуться обратно в землю-кормилицу, чтобы там дождаться лета и его нежного тепла, но с каждым солнечным днём их становилось всё больше и больше, и я понимал, что, поддерживая друг друга, представители растительного царства вступают в свои законные права и возвращают себе свои родные владения.
Поступила просьба от человека, который не мог ходить. Инвалиду преклонных лет требовалась помощь в установке забора, а вернее в его восстановлении, так как деревянные столбики, на которых собственно держалось ограждение, сгнили и повалились, опрокинув с собой и весь забор. Дабы точно составить объявление по набору рабочих для данной работы, мне пришлось выезжать к старику на дом и встретиться с ним очно.
Дом его, покосившийся и серый, стоял на окраине города, ветхие его конструкции говорили о том, что избушке (по-другому и не назвать!) очень много лет. Краска на фасаде облупилась и местами оголила тёмное коричневато-бурое от времени и солнца дерево, что когда-то являлось то ли сосной, то ли елью; металлические засовы и петли тяжёлых ворот покрылись ржавчиной, а крыша просела, создав опасность обрушения и погребения под собой тех жильцов, что ещё обитали в этом убогом строении. Здание нашей типографии выглядело по мне сегодняшней передовой постройкой. Я без труда отыскал этот дом.
Встретил меня большой рыжий пёс, но он не лаял, а, увидев меня, быстро завилял хвостом и весело замотал головой, словно приглашая в дом. Старик предстал передо мной в кители-френче тёмноболотного цвета с мягким отложным воротником и большими накладными карманами на груди и полах с застёжкой на пуговицы. На груди его висела какая-то медаль в виде звезды, но я не придал этому значения. Длинные седые волосы его были аккуратно сложены на затылке, усы бережно подстрижены и имели вид как у товарища Сталина, прямой нос чётко делил контур строгого лица на две части, глубоко посаженные проницательные глаза внимательно следили за происходящим. Человек этот в молодости наверняка обладал важным статусом и… силой, столько не физической, сколько внутренней, душевной.
Ещё у него имелся шрам: страшное кожное изувечье обрамляло левый глаз так, что последний сместился ближе к уху и склеенное из разных лоскутков кожи красное веко наполовину закрывало его. Но старик не чурался своего обезображивания.
Примерно в это же время к нам в редакцию обратилась женщина, приехавшая из самого дальнего региона нашей необъятной страны. Она искала отца, пропавшего много лет назад. Пока она разговаривала с Елизаветой Петровной, в глубинах памяти я отыскал себя, сидящей на коленях высокого и крупного мужчины, чьи короткие чёрные волосы топорщились вверх. Серые глаза его с бесконечной любовью смотрели на меня, радостная кроткая улыбка преображала его губы. Отец нежно обнимал меня за маленькие плечи и целовал меня в лоб. Я же играла с его бородкой, которую он отрастил в редкие для него дни отпуска.
- А если ты умрёшь, мы больше не встретимся? – наивно спрашивала я его, и он отвечал, сильнее прижав меня к себе: - Встретимся, конечно же, только уже в другом мире.
Я верила ему, верила, что мы всегда будем вместе. Потом я брала мелок и рисовала на его широкой спине себя, маму и его, моего любимого папу…
На этот раз зрение пропало на семь минут. Но мне хватило их вполне, чтобы понять, что пропавшим отцом обратившейся к нам женщины являлся тот самый старик в кители-френче тёмноболотного цвета и страшным шрамом на левом глазу, только в воспоминании шрам отсутствовал, он появился позже, когда – мне не было известно.
Ещё не прозрев, я начал говорить. Я сообщил женщине, что знаю, где она может найти своего отца, рассказал ей про дом, в котором побывал совсем недавно, и как к нему пройти. Добавил про то, что мужчина - инвалид и самостоятельно передвигаться не способен. Про шрам же я ничего не сказал.
На следующий день Елизавета Петровна поведала мне, что тот старик действительно оказался родным отцом обратившейся женщины, что не виделись они аж двадцать четыре года, что его долгое время считали погибшим, а он не заявлял о себе, и на то у него имелись свои веские причины. Но пути Господни неисповедимы, и заканчиваются они всегда одинаково: в пользу его – Человека.
- Да ты лучше всякого поисковика, - похвалила меня бывшая школьная учительница; уважение её ко мне в разы возросло, и если с начала нашего знакомства она относилась ко мне настороженно и подозрительно, считая, что долго я здесь не задержусь, то после этого случая Елизавету Петровну было не узнать: женщину взяла гордость за то, что в её любимой типографии работает такой необычный и, как оказалось, ценный работник, как я. Работодатель даже стал мне чуточку больше платить, заявив, что инвентарный номер с печатной машинки, что находилась у меня дома, я могу стереть, тем самым оставив старый аппарат себе без возвращения его в типографию. Я не мог поверить в его слова, ведь для меня это значило, что я получил самый желанный и дорогой подарок на тот момент, о котором я столько мечтал. В самом деле, машинка занимала все мои мысли, поскольку настроился я зарабатывать на жизнь именно подготовкой и распространением печатных изданий.
Со временем наряду со статьями я начал писать небольшие рассказы. Пока что они писались в стол, но я чувствовал, что моя писательская карьера не за горами и скоро я стану настоящим писателем.
Всё больше статей и заметок в «Красном календаре» рождалось под авторской подписью «С. Скреженников», всё больше книжек становилось на моей домашней полке, все они читались, некоторые – по два и даже три раза. Самой разной тематики литературу можно было встретить тут: от лёгких художественных произведений до тяжёлых энциклопедических словарей, чьё многообразие слов и словосочетаний ошеломляло. Чтобы ничего не упустить, я завёл читательский дневник, где отображал не только прочитанные книги и газетные публикации, но и рассуждения, на которые меня наталкивали умные мысли других людей или замысловатое течение событий, что составляли людские лихие судьбы и их истории.
Читал я много, читал я часто. Меня увлекали фантастические образы невиданных созданий, что совершали под стать своему волшебному статусу удивительные деяния и поступки; меня поражали своей открытостью замкнутые герои утопических творений и, наоборот, чёрствостью и грубостью люди, на чьём роду было написано нести добро и творить благие дела; меня восхищали те исторические персоны, кто в расцвете сил уходил из жизни красиво, смело, с гордо поднятой головой и бокалом вина в руке; меня изумляли тонкости и точности научного пространства, где ум человека представлялся могущественным рычагом неумолимого прогресса; наконец, я учился тому, что заставляет человека при виде великолепия плакать и умиляться, при созерцании красоты – считать это чародейством и волшебством, при встрече несправедливости – восставать, при восприятии добра – отвечать добром, а при наблюдении зла – отвечать двойным добром. Всему этому меня учили книжки и собственные произведения. В них я всегда опирался на справедливость и честь, истину и мудрость, благородность и добропорядочность, милосердие и любовь. Выражение своих мыслей ясно, по;лно, открыто и просто, их чистота и искренность – являлись неотъемлемой деталью моего художественного повествования, за которую я бился, потел, кричал, хлопал как безумный в ладоши и сжимал кулаки, а ночью тёр режущие от недосыпания глаза, не опуская рук даже тогда, когда заболевал. Мне было крайне важно, чтобы читатель радовался и воодушевлялся при чтении моих текстов, плакал и рос душевно маленькими, но стойкими шажками, смеялся и грустил оттого, что время каждого из нас ограничено и однажды предстанет момент, когда со всем этим придётся проститься.

Сейчас мне двадцать семь лет. У меня есть жена, есть сын и дочь, которых я обожаю, правда, иногда забываю, как их зовут, есть свой дом и преданные друзья - их я с удовольствием приглашаю отметить вместе желанные праздники, есть любимая работа – моя писательская стезя, благодаря каковой я нашёл себя, вспомнив людей, которыми был в прошлых жизнях.