Песок

В мастерской пахло старым деревом, пылью и тишиной. Не той пустой тишиной заброшенности, а густой, насыщенной, будто сам воздух здесь был сплетен из незримых нитей времени. Антон Семёнович провёл пальцами по полированной крышке карманных часов, чувствуя подушечками мельчайшие порезы и царапины — шрамы, оставленные десятилетиями. Часы молчали. Их стрелки, тонкие как паутина, замерли на без пяти двенадцать. Он знал, что внутри, в сердцевине из латуни и стали, шестерёнки тоже неподвижны, словно застыли в ожидании последнего толчка.

Время. Его вечный спутник и противник. Он был не просто часовщиком. Он был врачом для этих маленьких вселенных, заключённых в золото и серебро. Он чувствовал их пульс — тиканье было для него языком, шепотом ушедших эпох. Но сейчас его собственные часы, те, что тикали не в кармане, а где-то за грудиной, бились отчаянно и гулко, словно предупреждая: мало.

Снаружи мир нёсся с безумной скоростью. Мигали экраны, мелькали машины, люди говорили, не договаривая фраз, спешили, не зная куда. Время там измельчилось, раскрошилось на кванты мгновений, которые проглатывались, не ощущаясь на вкус. А здесь, в его берлоге, оно текло, как тягучий мёд. Каждое движение отвёртки, каждый вздох, когда удавалось вдохнуть жизнь в старый механизм, растягивалось, наполнялось смыслом.

Дверь в мастерскую, скрипя, открылась. Ворвался уличный гул, запах бензина и осенней сырости.
— Дедушке Антону низкий поклон! — молодой голос, звонкий и чуть насмешливый.

В дверях стоял внук, Максим. В руках у него был современный хронометр, плоский, холодный, с чёрным стеклом. Он казался инопланетным артефактом среди теплоты дерева и латуни.
— Сломалось, — Максим положил гаджет на стол. — Не реагирует ни на что. А завтра важные переговоры. Ты же починишь?

Антон Семёнович взял в руки бездушный пластик. Никаких шурупов, никаких замочков. Герметичная тюрьма для времени.
— Здесь нечего чинить, Макс, — тихо сказал он. — Здесь можно только выбросить и купить новый.
— Ну что ты, дед! Ты же волшебник! Мама говорит, ты любой механизм оживишь.

Старик посмотрел на внука. На его умные, быстрые глаза, всегда устремлённые куда-то вперёд, за следующий горизонт. Он не видел того, что видел Антон Семёнович: как песок утекает в узком горлышке, как тень от лампы медленно ползёт по стене, отмечая необратимый путь.
— Садись, — сказал часовщик. — Поможешь. Старику уже тяжело мелкие детали держать.

Максим хотел отказаться, Антон видел это по его взгляду, мельком брошенному на часы на руке. Но что-то удержало парня. Может, неуловимая грусть в глазах деда. Он сел.

Антон Семёнович открыл старый сейф и вынул оттуда шкатулку. В ней лежали карманные часы его отца — тяжёлые, благородные, с монограммой на крышке. Он вложил их в руки Максиму.
— Почисти. Мягкой тряпочкой. Не торопись. Чувствуй каждую граню.

Пока внук, нехотя, но старательно, водил тряпочкой по металлу, Антон говорил. Не о часах. О том, как его отец, тоже часовщик, по этим тикающим шестерёнкам сверял свидания с матерью Антона. Как по бою башенных часов весь город знал, когда выходить на работу, а когда собираться за семейным столом. Как один тик мог отделять ожидание от встречи, надежду от отчаяния.

— У вас, у современных, время — враг, — сказал старик. — Его надо победить, сэкономить, обогнать. Оно у вас кончается, и вы в панике. А раньше… раньше время было домом. В нём жили. Его слушали. И когда оно текло медленно, это не было скучно. Это было… полнотой.

Максим перестал тереть часы. Он держал их в ладонях, чувствуя их вес, холодок, переходящий в тепло.
— А у тебя его много осталось, дед? Времени?

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с ароматом масла и старой бумаги. Антон Семёнович посмотрел на свои руки. На синие жилки, на тремор, который появлялся всё чаще. Он посмотрел на карманные часы с замершими стрелками — свои личные, которые перестал заводить год назад. Потому что боялся услышать, как они отсчитывают последние песчинки.
— Мало, Макс. Совсем мало.

Он сказал это без драмы, констатируя факт, как констатировал поломку в механизме.
— Но ты же… ты же можешь его растянуть! — вдруг страстно вырвалось у внука. — Не ходи в поликлинику, экономь силы! Смотри телевизор, отдыхай!

Антон Семёнович улыбнулся. Такая наивная, такая странная логика.
— Так не бывает. Его не растянешь. Его можно только… наполнить.

Он взял у Максима часы отца, нашёл крошечный ключ и завёл их. Тихий, мерный тик-так наполнил комнату, вплетаясь в тишину. Звук был удивительно живой, уютный.
— Смотри, — Антон поднёс часы к уху внука. — Слышишь? Это не просто звук. Это биение. Каждый тик — это момент. И он уже прошёл. Навсегда. Задача не в том, чтобы их стало больше. Задача в том, чтобы каждый из них был… весомым.

Они просидели так до вечера. Антон показывал внуку старые инструменты, рассказывал истории, которые хранил каждый механизм. Про вдову, которая хранила часы погибшего мужа, и они остановились в день её смерти. Про ребёнка, которому подарили карманные часы на совершеннолетие, и он увёз их на край света, а потом вернулся седым, чтобы починить их здесь же, в этой мастерской.

Максим слушал. И постепенно его спешка, его вечное напряжение куда-то уходили. Он начал замечать, как красиво играет свет на гранях стеклянного колпака, накрывающего старинные маятниковые часы. Как пахнет лампадное масло. Как много оттенков в полированной древесине стола.

Когда стемнело, он встал.
— Спасибо, дед. Я… я завтра зайду. Может, ещё помогу.

Антон Семёнович кивнул. Он видел, как изменился взгляд внука. Он больше не смотрел сквозь время, он начал его видеть.

Дверь закрылась. Мастерская снова погрузилась в благородную, старую тишину, нарушаемую только тиканьем часов отца. Антон подошёл к окну. На улице зажглись фонари, замигали неоновые вывески. Мир продолжал свой бег.

Он вернулся к столу и взял в руки свои карманные часы с замершими стрелками. Подержал их, ощущая холод металла. Потом медленно, тщательно, начал искать крошечный винтик, который соскочил и заблокировал ход год назад. Руки дрожали, зрение подводило. Но он был спокоен.

Он больше не боялся, что время кончается. Потому что понял сегодня одну простую вещь, глядя на внука. Время — это не песок в часах, который можно лишь израсходовать. Время — это мастерская. И пока в ней кто-то есть, кто помнит, чувствует и передаёт тепло своих рук другому — она не пустует. И тиканье не умолкает.

С лёгким щелчком винтик встал на место. Антон Семёнович взял ключ, вставил его в заводное гнездо и сделал несколько оборотов. Затем поднёс часы к уху.

Тик-так. Тик-так.

Звук был ясным, уверенным. Он шёл не спеша, но без промедления. Он вёл отсчёт. Не к концу. А просто вперёд. От одного наполненного момента — к другому.

За окном падал первый снег, медленно и величаво, будто стараясь не пропустить ни одной секунды своего полёта. Антон Семёнович улыбнулся. Времени оставалось мало. Но его было достаточно.