М. Ф. Ростовская. Приключения Пони

Мария Фёдоровна РОСТОВСКАЯ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПОНИ, ЭМСКОГО ОСЛА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Ну, добрый Пони, собирайся!
Пора на службу, с Богом, в путь!
Иди шажком, не спотыкайся,
Но, главное – скромнее будь.
Вперед не суйся пред другими,
Иди смирненько стороной,
И, Бог даст, с силами твоими
Ты добредешь до цели той,
С которою я отпускаю
Тебя, мой друг, на суд людей.
Иди... Я искренно желаю,
Чтоб ты снискал любовь детей,
Чтоб ты их научил терпенью,
Желанию добро творить,
Иметь друг к другу снисхождение
И трудовую жизнь любить!


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Кто был Пони?

В Германии, в Нассауском Герцогстве, есть живописное местечко, называемое Эмс. Летом в это местечко съезжается множество иностранцев и больных, для пользования минеральными источниками, исцеляющими от разных болезней. Городок Эмс выстроен в долине, при реке Ланне; он окружен высокими горами, которые нам, русским, кажутся ещё выше, чем они есть на самом деле, потому что у нас в России, особенно на севере, мы привыкли видеть местоположение ровное и плоское. Впрочем, и по этими горам ходить уже почти невозможно, и большею частью поднимаются на их вершины на ослах. Эти добрые животные без устали идут с горы и на гору, под самым тяжелым седоком, хотя бы в нем было восемь пудов. Поэтому в Эмсе держат много ослов: для них выстроен большой каменный сарай, или, лучше сказать, навес, где их укрывают от солнца и дождя. Издали видно, как эти животные с пунцовыми дамскими седлами, вроде кресел, пристегнутых на спине, стоят по несколько вместе, у этого же большого сарая сидят кучкою и их вожатые в синих блузах или рубашках, с красным поясом и в красных шапочках. Ослы вообще не понимают уздечки, но зато очень хорошо знают голос своего хозяина и слушаются его.
«Арри-Арри!» - кричит проводник, когда хочет, чтобы осел повернул направо; «Уити-уити!» - если хочет налево, и доброе животное, не останавливаясь ни минуты, спешит исполнить приказание хозяина. В Эмсе беспрестанно слышен по улицам стук мерных ослиных шагов по каменному грунту. Кто к этому стуку ещё не привык, тому кажется, что можно так ровно стучать только молоточками, как стучат ослы своими копытцами.
Почти наверно можно сказать, что ни один иностранец не уезжает из Эмса, не поездив на осле по живописным горам и крутым дорожкам, которых так много кругом всего города.
Эти прогулки более всего восхищают детей. Даже трехлетние мальчики и девочки смело разъезжают на ослах, и надо видеть, как они весело помахивают на них поводьями, и как иногда старушка-няня едва поспевает за ровными и скорыми шагами смирного и разумного осла, который как будто понимает, что несет дорогую ношу: так осторожно идет он по самым узеньким и извилистым дорожкам.
Если ослы милы, то и проводники их не менее заслуживают похвалы. Они ни на один шаг не отстают от путешественника, оберегая его всеми силами и всеми способами.
Проводники знают, откуда лучший вид на окрестности, где самая живописная дорожка, где чистый горный ключик пробивается между камней и утесов, и спешат всё это показать приезжим иностранцам. В гористых местах встречается много неразгаданных чудес; например, на самых высоких горах, окружающих Эмс, находят окаменелые раковинки и водяные растения, так что если взберешься на такую вышину, то поневоле возьмет раздумье: откуда взялись эти предметы? И путешественник вспомнит тогда о всемирном потопе, и сознается, что Моисей, как великий пророк и историк, многое и давно открыл человеку.

*

У одного эмского крестьянина Филиппа была любимая ослица. Она, возя иностранцев, выручала много денег, и он почти ею только и поддерживал всё свое семейство.
У этой ослицы родился осленок. Его назвали Пони, (Pony), что значит по-английски – «маленькая лошадка». Дети Филиппа, Карл и Лотхен, очень полюбили нового гостя, разделяли с ним почти все, что ели сами, и часто спали рядом где-нибудь на траве, за забором. Крестьянские дети и в чужих краях, как у нас в деревнях, крайне не избалованы.
Карлу было четыре, а Лотхен три года; но никто кроме них не водил ослицу и Пони поить на реку, и эти маленькие ребятишки лучше больших исполняли свою обязанность.
С утра их отец и мать отправлялись на работу, a дети, сидя вдвоем на пороге своей каменной избушки, или лучше сказать, домика, рылись в песке, играли и наконец принимались завтракать ситным хлебом, намазанным толстым слоем масла. Пони протягивал к ним губы, пока и ему от этого завтрака кое-что не перепадало. Дети баловали его, и часто ему доставалось более половины их собственной доли.
Я постараюсь описать Пони как можно вернее, чтобы вы могли себе лучше представить его мордочку и фигуру.
Пони очень невелик ростом, к тому же тогда не было ему и двух лет: он был ещё очень мал. Ноги у него тоненькие, с круглыми копытцами. Когда он бежит, то кажется, будто задевает ими друг за друга; но ни одно животное лучше Пони не умеет вскарабкаться на гору, и никто осторожнее его не спустится вниз по узкой и скользкой дорожке. Шерсть на нем темная, гладкая; хвост, как у коровы; уши предлинные, по которым почти всегда можно узнать, что Пони думает. Если он чего-нибудь испугался – тотчас поднимает уши вверх; устал ли он - они повиснут и болтаются; а когда сердится, то прижимает их назад к голове, и тогда его уже никак нельзя дразнить, а то он изо всей силы махнет сперва головой, а потом начнет бить задними ногами, и больно тому будет, кого он заденет. Не знаю, как описать выражение его мордочки, его глаза и его добрый взгляд.
Несмотря на глупые уши, нет животного терпеливее, добрее его, и эти достоинства живо выражаются на его ослиной физиономии.
Карл и Лотхен так любили Пони, что он казался им красавцем. Они его целовали прямо в беленькую мордочку. Когда же ему случалось во всё горло кричать своим хриплым ослиным голосом, то Лотхен тотчас же бежала к нему с куском хлеба, приговаривая:
– Ну, что ты плачешь? Ну, что ты плачешь? Поцелуй меня лучше!
Один раз, когда Филипп с женою и детьми сидел за обедом у растворенного окна, к ним подошел бедный итальянец с обезьяною, которая была почти с Лотхен ростом. Он с жалобным лицом просил, чтобы его накормили; рассказывал кое-как на немецком языке, что он почти двое суток не ел, что пришел пешком издалека и принес на руках тяжелого Жоко, и что в Эмсе никто ему не подал ни одного крейцера.
Добрая жена Филиппа сжалилась над Луиджи (так звали итальянца). Она предложила мужу посадить его с ними обедать.
– Ну, уж войди к нам, - сказал Филипп, - садись и кушай, что Бог послал; только эту скверную рожу не вноси: я боюсь, чтобы она кого из детей не укусила.
– Нет, она смирна, – отвечал Луиджи, - да я, пожалуй, привяжу ее вот у этой скамейки. Не только детей, но и ваших ослов она не тронет.
Ослица с красным седлом уже ожидала хозяина у крыльца, потому что после обеда Филипп отправлялся с нею к большому сараю, где обыкновенно нанимают ослов для гулянья. Пони стоял возле матки и прижимался к ней. Он ещё был слишком мал, чтобы зарабатывать деньги.
Они сперва испугались обезьяны, приподняли уши и глядели на нее с заметным беспокойством; но видя, что она им зла не делает, успокоились и тотчас же перестали на нее обращать внимание.
– Мама, посмотри, как этот человек похож на собаку, - сказала Лотхен, указывая на Жоко, который был одет капралом: на нем были черные панталоны, красный мундир и треугольная шляпа.
– Лотхен! Это не человек, - заметил Карл, - это должен быть Полишинель!
А Полишинель, замечу вам, мои любезные читатели, значит - горбатая кукла, которую у нас в России называют в кукольных комедиях Петрушкой, и которую верно вы не раз видали. Ее у нас обыкновенно показывают шарманщики.
– Я его боюсь! – сказала Лотхен. – Видишь, какие у него зубы?
– Он смеется, Лотхен; право, смеется! - отвечал брат.
Голодный Луиджи, не слушая детей, обедал и вовсе не занимался Жоко, который бегал на длинной веревке, суетился, помахивал хвостом, точно пятой лапой; вскакивал на спину Пони, и делал такие уморительные гримасы, что Карл и Лотхен от души принялись хохотать.
Лотхен вздумала из окна подать Пони кусок хлеба; но Жоко, видно, также был голоден, как и его хозяин: он одним прыжком очутился возле осленка, и тотчас же протянул лапку, чтобы отнять хлеб у Пони, но и Пони был не дурак, - он и виду не показал, что это замечает, - своими большими губами прихватил вдруг весь кусок и спокойно стал его жевать. Тогда Жоко рассердился, завизжал, ударил его сильно по щеке, потом плюнул ему прямо в морду и отскочил прочь.
Пони встрепенулся, но Жоко уже сидел на скамейке и чесал себе затылок самым забавным образом.
– Смотри, мама, какой он уморительный! - сказала Лотхен.
– Бросьте ему картофельку! - отвечала мать.
Дети послушались, и бедная обезьяна с такою жадностью стала есть, что прохожие на улице останавливались и с любопытством смотрели на ее голодные гримасы.
Она передними лапами, точно руками, ломала картофель на кусочки и проворно тискала в рот, но не имея времени также проворно глотать, забирала картофель за обе щеки, что придавало ее роже пресмешной вид. Все только и смотрели на Жоко; один Пони не поднимал на него глаз, как вдруг Жоко прыгнул ему на спину, потом на голову и, заглядывая умными и живыми глазенками прямо ему в морду, точно будто говорил:
– Что же ты молчишь? Гляди на меня!
Пони не двигался с места, и только отмахивался ушами и хвостом.
– Благодарю за обед, добрые люди, – сказал Луиджи, выходя из-за стола, – спасибо. Ну, Жоко, садись, любезный, опять ко мне на спину. О-хо-хо! Да какой ты тяжелый, а ещё не кормленный.
– Да что ты не ведешь его за веревочку? - спросил Филипп. - Он и сам побежит!
– Нет, хуже: станет соваться да забегать во все двери и ворота; замучает.
Жоко не сходил со спины Пони.
– Вот если бы мне нажить осла, так было бы хорошо! Смотрите, как он на нем ловко сидит. Да я тогда научил бы его и по-людскому верхом ездить.
– Купи моего, сказал Филипп: я дешево отдам.
– Ну, да, что и говорить... купи, а у меня в кошельке так же пусто, как было в желудке до вашего обеда; так мне ли что покупать? Прощайте.
– Прощай, – отвечали Филипп и его жена.
Дети выбежали на улицу провожать Луиджи.
Он надел набекрень свою истертую фуражку, поправил и застегнул на две пуговицы изорванный зеленый сюртук, а Жоко, цепляясь лапами, перепрыгивал с одного плеча Луиджи на другое, и забавно щёлкал и визжал.
– Бедный мой Пони, - сказал Карл, приглаживая шерсть своего осла, который отряхивался и поправлялся, - этот урод Жоко тебя совсем затрепал, точно кошка, да и на человека похож, только говорить не умеет.
Луиджи, благодарный Филиппу за обед, которым его накормили, когда у него не было ни одного крейцера в кармане, с этого дня стал приятелем семейства Филиппа.
Проходя мимо их окон или дверей, он обыкновенно снимал фуражку, а хозяева его спрашивали:
– Что, Луиджи, много ли сегодня собрал?
– Да грошей семь, слава Богу! – отвечал он.
Грош в Эмсе стоит на наши деньги с небольшим три копейки серебром.
– Ты невесел сегодня, Луиджи! – говорили они ему в другой раз, замечая его скучное лицо.
– Никто ничего не дает, а от усталости всего разломило! – жалобно отвечал Луиджи.
Всё лето Луиджи прошатался в Эмсе. Иностранцы хотя и давали ему деньги за то, что он им показывал Жоко, а всё же он немного собрал: целое утро он ходил с Жоко по улицам, потом часа три спал где-нибудь на солнышке, потом обедал гроша за два или за три; кое-как кормил бедного Жоко, который, впрочем, почти всегда был голоден, и потом снова отправлялся шататься по городу и соседним деревням.
Настала осень. В августе месяце все приезжие иностранцы стали разъезжаться из Эмса.
– Скоро и мы с Жоко уйдем, - сказал один раз Луиджи, разговаривая с женою Филиппа.
– А в какую сторону? - спросила она.
– Мы отправимся в Россию.
– В Россию, Луиджи? Да ты там умрешь от холода и голода...
– Нет, фрау Шарлотта, видишь, сколько здесь русских. И какие богатые: все графы, да князья; видно, у них легко деньги наживают. Да вот и камердинер вашего соседа, тоже как я, итальянец, рассказывает, что там славное житье, и денег куча, что медными никогда не подают, а все серебром!
– Слушай, Луиджи, он над тобой смеется. Ты лучше расспроси у него, какой там холод. На дворе люди замерзают до смерти.
– Ступай-ка лучше к нам в работники, - сказал Филипп, - будешь сыт, одет, только не ленись.
– Уж мне теперь поздно начинать учиться работать, - отвечал грустно Луиджи, - я, пожалуй, за делом от скуки умру.
– Жаль мне тебя, Луиджи. Хорошо ещё, что ты покуда здоров, а если занеможешь в чужой земле, что с тобою будет?
– Умирать все равно. Жаль только будет старуху-мать.
– А где твоя мать? - спросил Филипп.
– Осталась в Парме...
– Чем же она там кормится?
– А тем, что варит макароны и, сидя у Большого моста, продает их прохожим.
– Я думаю, ей жаль было тебя отпускать?
– Я и вспомнить не могу, как она плакала; всё читала молитву Богородице: Ave Маria... Всё говорила, что умрет с тоски, когда я уйду.
– И не грех тебе было ее бросить!
– Надо мною все соседи смеялись, что я не знаю никакого ремесла, товарищи меня били, и я часто плакал; как вдруг один господин подарил мне Жоко: вот я и решился идти в чужие земли.
– А за что тебе этот господин подарил Жоко?
– За то, что Жоко укусил его собаку, он и не захотел его больше держать у себя.
– Давно ли ты ушел из Пармы?
– Другой год.
– Писал ли ты хоть раз матери?
– Нет.
– И тебе не стыдно?
Луиджи молча опустил голову.
– Если ты ее забываешь, Бог и тебя забудет... Ах, дети, дети, -продолжал Филипп, - не знают они, как их любят родители!
У Луиджи заблистали на глазах слезы.
– Мы их бережем, растим, а им до этого и дела нет; а шутка ли дитя поднять на ноги, особенно матери? Вот, пожалуй, и эти, - продолжал Филипп, указывая на Карла и Лотхен, - вырастут, да и бросят нас стариков.
– Что это ты там говоришь? - сказала торопливо Шарлотта своему мужу. - За что детям нас бросить: разве ты не бережешь и теперь твоего слепого отца? Разве я сама не рада день и ночь работать для моей старухи матери? Нет, Филипп! Милосердый Бог справедлив и не накажет нас неблагодарными детьми. Пусть их лучше умрут, чем нам видеть такое горе!.. Лучше остаться сиротами!.. - продолжала Шарлотта, утирая передником глаза, полные слёз.
Луиджи закрыл лицо обеими руками и горько заплакал.
– О чём ты плачешь? - спросила его Шарлотта.
– Что ты его спрашиваешь? - сказал Филипп. - Видишь, ему совестно. Может, его старуха там, в Парме, больна, умирает без помощи, может, его зовёт, а и пить-то ей подать некому!.. Как же ему не плакать? Хорошо, что у него ещё сердце-то не одеревенело... Видно, он не дурной человек; его за то Бог помилует...
– Нет, я не дурной, право не дурной... Меня никто не приучал к работе смолоду; вот отчего я ушел из дому. Матери моей и себя прокормить трудно, а я работать не умею!
– Да где же твой отец? - спросила Шарлотта.
– Он давно, давно пропал без вести... я ещё был ребёнком.
– Видишь, Филипп, - сказала добрая Шарлотта, - его и учить-то было некому. Пойдем-ка, Луиджи, к камердинеру графа: он от тебя напишет письмо к матери, а я сама снесу его на почту.
– Пойдёмте, фрау Шарлотта, - отвечал Луиджи. - Как она обрадуется!.. Бедная моя мама! Она думает, что и я пропал, как отец... Пойдёмте, фрау Шарлотта, благодарю вас, что вы это вздумали. Уж правда, что вы добрые люди.
Они пошли, и Луиджи продиктовал письмо следующего содержания:
«Прости, моя милая, добрая мама, что я тебе не писал: виноват я перед тобою. Но я всякое утро и всякий вечер, по твоему приказанию, молюсь Богу и читаю молитвы святым Бенвенуто и Марко... и прошу Божию Матерь, чтобы ты была здорова.
Я нахожусь в Эмсе, и, слава Богу, здоров и сыт, и для тебя коплю денежки. Когда разбогатею, вернусь в Парму и куплю тебе дом, в котором ты живешь. И сад, и все фруктовые деревья будут твои, и будем мы жить сами, как богатые синьоры.
Напиши ко мне хотя один раз. Я на днях отправляюсь в Россию, и потому адресуй письмо твое в С.-Петербург, Луиджи Лоренцо. Прощай, моя милая мама, не плачь, не тоскуй без меня: я тебя всё-таки люблю, после Бога и святых, больше всего в мире.
Кланяйся тётке и дяде. Если б они меня так часто не бранили, я бы тебя никогда не оставил... Ну, Бог им судья!
Благослови сына своего,
Луиджи Лоренцо».

Когда письмо было кончено, Луиджи вместе с Шарлоттою отнёс его на почту, и им сказали, что в этот же день оно пойдёт в Италию.
Чрез несколько дней после этого Карл и Лотхен отправились поить Пони и ослицу. Это было в самый полдень. В этот час на улице в Эмсе никого не встретишь: кто обедает, кто отдыхает; даже торговки, которые у моста продают фрукты, уходят домой.
Карл держал ослицу за недоуздок, а Лотхен вела Пони. Вдруг он у нее вырвался и побежал по мосту. Она кинулась его догонять, на половине моста схватила за повод, но Пони не хотел ее слушаться. Прибежал Карл; стали его тянуть вдвоём, но пользы не было. Тогда Лотхен забежала сзади и ударила его прутиком. Пони, не понимая сам, какую беду он может сделать, вдруг стал пятиться, толкнул Лотхен, и - прежде чем бедная девочка могла опомниться - она вдруг упала с моста прямо в реку.
– Лотхен, Лотхен! - закричал Карл.
Лотхен барахталась в воде. Карл бросился бегом к дому отца, a бедная малютка стала уже исчезать. Одни белокурые волоски были ещё чуть-чуть видны...
В эту минуту кто-то скоро пробежал по мосту, на бегу сбросил долой сюртук, вдруг кинулся в реку, нырнул, и через несколько секунд выплыл с Лотхен в руках, выпрыгнул на берег и стал качать её изо всех сил. На бедную малютку страшно было взглянуть, потому что она, казалось, была совершенно без жизни.
Прибежали Филипп, жена его, Карл...
– Луиджи! - закричал Филипп. - Ты спас мою Лотхен!.. - и бросился ему на шею.
– Дай, Господи, чтобы она очнулась, - отвечал Луиджи, - скорей снесём её к вам в дом. Надо её согреть и оттереть.
Мать Лотхен бегала, как сумасшедшая. Она была почти так же бледна, как и малютка. Слёзы градом катились из её глаз: она схватила малютку на руки, дышала ей в рот, целовала эту милую головку, и бегом понесла домой.
Через полчаса Лотхен пришла в память.
Всё семейство было вне себя от восторга.
Луиджи от радости прыгал по комнате и говорил:
– Ведь это святой Бенвенуто в эту пору выслал меня на улицу. Он знал, что детская душа погибала... Поди ко мне, Лотхен, поди... Дай, я тебя поцелую. Видишь, какая ты беленькая: славно ты выкупалась!
– Целуй его крепче, Лотхен, - говорил Филипп, - целуй, глупенькая, ты не знаешь, что он отдал тебя отцу, матери! Луиджи, скажи мне, чем могу я тебе отплатить за то, что ты для нас сделал?
– Полно вам меня благодарить, - отвечал Луиджи, - когда собака тонет, и то жаль; так мудрено ли, что я бросился спасать мою миленькую Лотхен, мою белокурую красавицу?
Всё это говорил Луиджи вполовину по-итальянски, вполовину по-немецки, а я стараюсь только с точностью переводить его слова на русский язык.
– А вот что я вздумала, - сказала вдруг жена Филиппа, - отдадим ему Пони. Пони виноват, что Лотхен чуть не утонула, а помнишь, Луиджи говорил сам, что очень был бы рад обзавестись ослом. Он же отправляется в дорогу.
– И правда!.. Итак, Луиджи, бери Пони.
– Что вы, что вы!..
– Бери, бери! Не отговаривайся. Посмотри-ка в окно. Видишь, как он морду поднял и смотрит прямо сюда. Он, видно, нас слушает.
– Благодарю, Филипп, благодарю, фрау Шарлотта! - сказал Луиджи и, выбежав на улицу, он принялся обнимать Пони.
– Возьми его, Луиджи, - закричал ему вслед маленький Карл, - экой негодный! Хотел Лотхен утопить!..
И, подойдя к ослёнку, он замахнулся на него палкой.
– Тише, тише, теперь он мой! - сказал весело Луиджи. - У меня никто его бить не будет: я по себе знаю, что это больно! Прощайте, я побегу домой, да сброшу с плеч всё мокрое.
Луиджи привёл Пони на двор, где под самой крышей была его квартира. Пони шёл себе веселёхонько, вовсе не воображая, что навсегда оставлял тот чулан, где родился, дом Филиппа, Карла, Лотхен, милых детей, который его так любили, ласкали и кормили.
Луиджи вбежал на свой чердак, переоделся кое-как, развесил мокрое платье в своём маленьком окошечке, заглянул в конурку Жоко, потом полусонного взял его на руки и понёс вниз к Пони. Жоко бросился к Пони, как к старому знакомому, скакал около него, щёлкал зубами, хлопал и моргал умными глазёнками и казался совершенно довольным. Потом он спрыгнул к Пони на спину, и, подбоченившись, совершенно неожиданно сделал такую смешную фигуру, что и Луиджи расхохотался.
На другой же день после этого Луиджи взял свою сумку, Жоко, Пони и пошёл проститься с Филиппом, отправляясь в дальнейший путь. Ему хотелось до зимы пробраться в Россию. Он, бедный, не воображал, что уже в октябре месяце у нас холоднее, чем в Италии зимою.
Луиджи расцеловал Филиппа, его жену, детей и, утирая слёзы, повторял:
- Прощайте, прощайте!.. Я вас люблю, вы люди добрые, вы мне подарили Пони, а он стоит много денег. Всегда буду помнить и молить за вас Бога.
– Прощай, Луиджи! - кричали они вслед ему. - Счастливого пути!


ГЛАВА ВТОРАЯ
Путешествие

В первое время путешествия у Луиджи всё было благополучно. Жоко и Пони скоро свыклись: они дружно ели вместе, и часто Жоко спал в ногах Пони; дорогой же Жоко сидел преважно на его спине. Если ослёнку приходилось сорвать несколько листьев с кустов, мимо которых они проходили, то Жоко проворно их отнимал, а Пони не гневался и всегда уступал их своему приятелю.
Обезьяны вообще смышлёны, а Жоко особенно был сметлив. Он понимал всё, что говорил ему Луиджи; не прошло и месяца, как он выучился ездить верхом, заряжать пистолет и стрелять; он смешно, но ловко вынимал из ножен саблю, отдавал честь и делал множество других штук. Впрочем, уча своего Жоко, Луиджи вовсе его не мучил, как это обыкновенно бывает. Луиджи вообще был очень жалостлив, а Жоко понятлив; вот отчего одними лакомствами Луиджи довёл свою обезьяну до того, до чего другие добиваются побоями и голодом. Жоко особенно полюбил Пони: он с ним заигрывал как с товарищем. Однако ж, надо сказать не к чести Пони, что он его мало понимал, но зато своим терпением вознаграждал хлопотуна Жоко и так кротко переносил все его проказы, что, может быть, этим одним уже заслуживал его дружбу.
Один раз, в небольшом немецком городке, возле почтового двора, Луиджи вздумал показывать все штуки, которые так смешно представлял Жоко, сидя на Пони, в капральском изношенном мундире. Толпа ребятишек собралась около них в кружок, и один из мальчиков, в то время как Жоко подвязывали треугольную шляпу, вздумал сесть на Пони.
Добрый Пони стоял смирнёшенько: тогда мальчик ударил его крепко по спине палкой, а каблуками сжал ему бока. Пони сперва кинулся вперёд, потом, пробежав несколько шагов, стряхнул мальчика на шею и чрез голову сбросил наземь.
Все громко захохотали, но мальчик рассердился, вскочил на ноги, и хотел опять ударить Пони, тогда Жоко вырвался из рук Луиджи, и, оскалив зубы, с такою злостью кинулся защищать своего друга Пони, что мальчик испугался.
Жоко прыгнул к Пони на спину. Передние лапы сжал в кулак, и, как храбрый воин, дожидал только, чтобы мальчик к нему подошёл, визжал и делал ужасные гримасы.
– Хорошенько его проучи! - кричали мальчики-товарищи. - Струсил! Экой стыд!
– Не подходи, не подходи к нему, - поспешил сказать Луиджи. - Он смирен, пока его не трогают, а как рассердят, тогда больно кусается. Он, пожалуй, тебе, шалун, и нос откусит, и поделом бы тебе! За что ты моего Пони ударил?
– За то, что у твоей глупой скотины дурацкие уши! - отвечал мальчик.
– Сам ты умная, видно, голова!.. Бедную тварь без вины бранишь. Мне уже жаль, что Жоко не съел твоего носа.
– Да, тогда мы и сами поколотили бы твою обезьяну, - закричали два других мальчика.
– Её не за что бить; она никого не трогает.
– Мы её прибьём за то, что она такая гадкая!.. - сказало несколько голосов вдруг.
- Ах, вы негодные ребятишки! - громко отвечал им Луиджи. - Если так, то я вам не покажу всего, что умеет умный мой Жоко. Не хочу вас забавлять; не стоите вы этого, дрянные грубияны! Вам не жаль нас, бедных, усталых: ведь мы прошли полдня пешком... За вашу злость вас Бог накажет!.. Марш, Пони: в дорогу, марш, друг Жоко. Поди, добрая моя тварь; поди, я тебе дам сахарцу.
Луиджи вынул из кармана кусочек сахару, и, пока Жоко жадно его грыз, итальянец привязывал свою сумку к седлу Пони и собирался в дорогу, хотя в душе своей был бы рад-радёшенек, если бы его остановили. Ему очень хотелось есть, потому что во весь день он съел только две испорченные груши, которые ему подарила одна торговка, а Жоко ничего не ел; одному Пони случилось кое-где около дороги пощипать травки.
– Убирайся! - говорили ребятишки. - Убирайся, господин итальянец!
В эту минуту к почтовому двору подъехала дорожная карета, и, лишь остановились лошади, почтальон мигом соскочил с козел, лакей открыл дверцы, и красивая барышня вышла из кареты. Она тотчас подошла к Луиджи и сказала ему чистым итальянским языком:
– Ты, верно, пришёл издалека?
– Мы из Пармы, синьора, - отвечал Луиджи, - снимая фуражку.
– Как зовут твою обезьяну? - спросила она, подойдя к Жоко.
– Жоко.
– Можно её покормить? Она не сердита?
– Нет, синьора, она очень смирна.
Ребятишки снова с любопытством окружили Жоко.
Тогда барышня подошла к карете, в которой сидел её отец, и просила его достать её кошелёк, потом подбежала к Луиджи и, отдавая ему талер (почти рубль серебром), сказала ласково:
– Поди, купи ей что-нибудь покушать.
– Благодарю вас, синьора; если вам угодно, то прежде всего Жоко вам покажет, как он хорошо ездит верхом, как заряжает пистолет, стреляет и производит разные другие фокусы.
– Я это много раз видела, - отвечала она, - но, может быть, вот дети рады будут посмотреть: покажи им его.
– Нет, нет, синьора, - поспешно сказал Луиджи, - для них не стоит беспокоить моих добрых тварей. Они негодные и злые грубияны.
Тут он рассказал, как ребятишки бранили Жоко и били Пони.
– Как вам не стыдно обижать бедного итальянца! - сказала незнакомка по-немецки, обращаясь к пристыженным ребятишкам. – Я хотела вас повеселить, хотела заплатить, чтобы обезьяна показала вам всё, что она умеет представлять, но вы так обидели бедного хозяина, что он на вас сердит, – и за дело, вот вы и наказаны... Вперёд будете добрее; а чтобы его утешить за дурной приём, который вы ему сделали, я ему дам ещё талер. Эти деньги, - продолжала она, отдавая их Луиджи, - я дарю твоему ослику за то, что его без вины побили.
Луиджи кланялся, благодарил, почти прыгал от радости, а ребятишки разбежались в разные стороны. Между тем лакей доложил, что лошади готовы, барышня простилась с Луиджи, прыгнула в карету, почтальон хлопнул бичом, и карета помчалась, но долго-долго стоял Луиджи на одном месте и смотрел им вслед: наружность красавицы-барышни врезалась в его память, и он досадовал на себя, что не спросил, как её зовут и куда она едет? Когда карета исчезла из виду, Луиджи почти бегом отправился к соседнему трактиру, чтобы спросить пообедать себе и своим бедным товарищам.
Сидя на лавочке, под окном, пока хозяйка хлопотала около очага, он от радости благословлял проезжую и смотрел на всё окружающее с такою весёлою улыбкою, что по ней всякий мог бы угадать, как у него было весело на душе. Луиджи ещё ни разу не случилось получить вдруг столько денег: два рубля серебром были значительной суммой для странствующего бедняка. Он припоминал лицо барышни, её приветливость, её щедрость и призывал на её голову всевозможные благословения.
– И зачем я не спросил, куда она едет? - думал он. - Может быть, пришлось бы где-нибудь и встретиться? Лицо её я запомню, и старика, который сидел с ней в карете, тоже не забуду... Он такой седой, важный... Никогда их не забуду...
В эту минуту хозяйка подала ему обедать.
С каким аппетитом он ел суп и говядину с картофелем, которые были поданы ему на стол! Для Жоко он купил печёных каштанов, и надо было видеть, как умная обезьяна ловко очищала шелуху и отбрасывала её на обе стороны.  Пони отвели в конюшню, поставили особо и дали вдоволь сена.
Луиджи был очень благодарен доброй проезжей барышне. Пообедав досыта, он снова собрался в дорогу и отправился далее; но его путешествие становилось всё труднее со дня на день.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ
В России

Не успел Луиджи переступить русской границы, как уже стал чувствовать, что подходит к северным странам, о суровости климата которых слыхал много рассказов, но ещё мало верил, не имея никакого образования и научных понятий. Погода сделалась холодная и дождливая; он уже не мог проводить ночь, по привычке, где-нибудь на поле или на дороге.
Жоко и Пони зябли и дрожали, а Луиджи принужден были просить Христа ради, чтобы их пустили куда-нибудь погреться. Бедного Луиджи иногда прогоняли; но, впрочем, он иногда встречал и добрых людей, которые его даже кормили и поили даром.
Сентябрь месяц, как на беду, был очень холодный. Несмотря на то, что Жоко был тяжёл, Луиджи из жалости сажал его за пазуху и нёс на руках. Один добрый господин в Ковно подарил ему старую шинель. Луиджи из воротника сделал попону для Пони, а из одной полы тёплое одеяло для Жоко; для себя же из остального сшил какой-то узенький мешок, вроде пальто. Луиджи так любил Жоко и Пони, что себя не жалел и готов был им отдать последнее. Несмотря на их общую бедность, он был ещё беднее их, потому что о нём уже никто не заботился, а он никогда не забывал своих добрых товарищей.
Не доходя до Вильно, на большой дороге, Луиджи остановился возле часовни древнего монастыря, чтобы отдохнуть; здесь он заметил, что Пони шёл что-то невесело, опустив голову.
Луиджи стало грустно. Он видел, что бедный его ослик нездоров; к тому же погода была пасмурная: чёрные тучи покрывали небо, ветер становился всё суровее, от беспрестанных дождей даже и на шоссе было ужасно грязно.
Луиджи привязал к дереву Жоко возле Пони, и вошёл в часовню помолиться Богу.
Старик монах читал там молитвы, перебирая чётки. Он даже и не оглянулся на Луиджи. Луиджи стал на колени и усердно просил Бога, чтобы Он его не оставил. У него были деньги, он кое-что и собрал по длинной дороге, но этими деньгами не мог купить хорошей погоды, солнышка и теплоты, а ему, главное, было жаль Жоко и Пони. Помолившись, он вернулся к своим бессловесным спутникам и тут удостоверился, что Пони был действительно нездоров: он лежал и даже не тронул травы, которую Луиджи нарвал для него кой-где около дороги и положил возле него.
Луиджи очень огорчился, стал щупать Пони голову, рот и спрашивал жалобным голосом: «Что ты, мой милый; что у тебя болит? Или ты только устал?» Бедный Пони как будто понимал искреннее участие своего хозяина, лизал ему руки и глядел прямо в глаза.
Луиджи побежал к речке, почерпнул в фуражку воды и поднёс Пони, но Пони отвернулся и не стал пить.
– Что мне с тобой делать? - сказал Луиджи с невольным отчаянием. - На дворе смеркается, через час совсем будет темно; холодный ветер так меня и продувает! Что я буду делать? Боже мой!
Он начал употреблять все силы, чтобы поставить Пони на ноги, но напрасно: Пони опустил голову и не двигался с места. Луиджи горько заплакал.
Тут подошёл к нему монах и стал его что-то расспрашивать. Луиджи отвечал по-итальянски: «Sono un povero Italiano, т.е. «я бедный итальянец». Именем Бога, помогите мне».
Жестами он старался объяснить своё затруднительное положение, показывая на больного Пони.
Доброму монаху стало жаль его. Он также жестами звал Луиджи, чтобы он шёл за ним. Тогда вдвоём они кое-как, с большим трудом заставили Пони встать на ноги. Луиджи, сняв шапку, побежал за монахом, кланяясь, благодаря, повторяя двадцать раз, что Матерь Божия услышала его молитву и прислала его к нему на помощь.
Не доходя до ворот церкви, монах остановился у небольшой избушки, ярко освещённой лучиной, постучался у ворот, и из калитки вышла старушка. Луиджи понял, что монах просит её пустить его ночевать. Сперва она не соглашалась, показывая на Жоко, которого боялась, но монах так убедительно просил, что старушка отворила ворота и впустила на двор усталого Луиджи и его двух товарищей. Она отвела их под большой навес, покрытый соломою, в котором стояли две коровы, две лошади, несколько овец и три свиньи. Тут же в уголке Луиджи поставил и Пони. Жоко, полусонный, сидел у него за пазухой. На дворе было так темно, что в двух шагах ничего нельзя было рассмотреть.
Хотя под навесом было очень тепло, но бедный Пони дрожал всем телом. Старик монах принес охапку соломы и, видя, что Луиджи снял с себя платье, чтобы укрыть своего бедного ослёнка, хотел что-то растолковать итальянцу, но, к сожалению, умея говорить только по-русски и вовсе не понимая пармского наречия, на котором изъяснялся Луиджи, пожав плечами, ушёл. Минут через десять хозяйка вышла на крылечко и стала звать Луиджи, но видя, что он ей не отвечает, подошла к итальянцу и спросила кое-как жестами, не хочет ли он поесть.
– Si, si (да, да), - отвечал Луиджи.
Потом, продолжая свою пантомиму, она позвала его в избу, но итальянец потряс головою, показывая, что ему жаль оставить Пони.
Старушка поняла, ушла в избу и чрез несколько минут опять воротилась с большим ломтем чёрного хлеба и куском белого сыру, вроде нашего творогу, который в этом краю в большом употреблении. Луиджи очень обрадовался, благодарил хозяйку и, сидя на соломе возле Пони, принялся ужинать.
Жоко чутьём услышал, что около него есть что-то съестное, поднял морду и стал нюхать. Луиджи поспешил поделиться с ним своим ужином, надо было видеть, с какою жадностью Жоко вырывал из рук Луиджи те кусочки, которые он отдавал ему, и как проворно их глотал. Луиджи принужден был даже ударить его прутиком, чтобы от него отвязаться.
– Ну, теперь с Богом, ляжем спать, Жоко... Поели, благодаря Матери Божией... - сказал Луиджи. - Только бы мой Пони поправился; видишь, какая у него горячая морда.
Луиджи принёс клочок сена и положил его Пони, а Жоко уложил под самыми яслями, привязав его к своему поясу; сам же прилёг возле, головою на бревно, куда бросил пук соломы.
Не успел он ещё заснуть, как услышал, что кто-то отворил калитку и с фонарём вошёл на двор. Луиджи стал глядеть пристальнее, и увидел, что это был добрый монах: он нёс что-то в чашке, подошёл к Луиджи и знаками показал ему, что это для Пони... Луиджи тотчас догадался, что он верно принёс какое-нибудь лекарство, стал кланяться и благодарить. Но затруднение было в том, как заставить Пони выпить это лекарство. Луиджи, стоя на коленях, старался раскрыть силою рот ослёнку, но тот вертел головою, и только уже с большими усилиями и с помощью монаха Луиджи, наконец, влил лекарство в горло Пони.
Хотя Луиджи и не мог понять, что говорил добрый монах, но голос его был так убедителен, лицо так кротко, взгляд так ласков, что Луиджи нисколько не сомневался, что лекарство вылечит бедного Пони. Когда же монах взял фонарь и собрался идти домой, благодарный Луиджи показывал ему рукою на небо, желая тем выразить, что Бог вознаградит его за доброе дело.
Спустя не более получаса времени после этого, всё в доме и на дворе старушки-хозяйки затихло...
Сама она задула свою лучину и легла на печку, набросив на себя суконный кафтан. Лошади, коровы, овцы, свиньи, Пони, Жоко и сам Луиджи спали под навесом. Одни только петухи перекликались и тем прерывали общую тишину.
Часу в третьем Луиджи проснулся. Первым его движением было –взглянуть на своего Пони. Можете вообразить, как итальянец обрадовался, когда увидел, что ослёнок съел всё сено, положенное возле него накануне, и даже тянулся к соломе, которая вместо подушки лежала в головах Жоко. Луиджи вскочил, достал ещё клочок сена и подал его Пони, побежал к колодцу, почерпнул фуражкой воды и напоил своего милого ослёнка. На дворе было ещё очень темно, и потому, исполнив всё это, Луиджи опять лёг на своё место и крепко заснул, благословляя монаха за доброе дело и за излечение Пони.
Усталый душой и телом, он проспал до самого утра. На дворе было совсем светло, когда Луиджи открыл глаза. Он обнял Пони и ласково гладил его по шее. Осёл весело встал на ноги и вдруг заревел своим ослиным хрипливым голосом. Скотина, стоявшая под навесом и никогда не слыхавшая такого крику, сначала приподняла головы. Пони, вытянув шею, продолжал кричать во всё своё горло... Тогда овцы до того испугались, что выскочили одна за другой и, перескакивая через оглобли стоявшей тут телеги, бросились, сломя голову, на другой конец двора. Лошади заржали, коровы кинулись к курятнику и поломали несколько досок; свиньи, толкая одна другую, выломали запор у ворот и выбежали на улицу. Пони же, не переводя духу, кричал, как будто его режут... Суматоха на дворе всё увеличивалась, овцы совались точно как угорелые. Наконец, очередь дошла до хозяйки: она, перепуганная, выскочила на крыльцо.
Жоко, как бесёнок, скакал по двору, перепрыгивая с места на место, щёлкая зубами и потряхивая головой. Один Луиджи хохотал от всей души. Старушка, увидев в чём дело, не на шутку рассердилась...
– Вон! - закричала она Луиджи. - Убирайся, проклятый итальянец!
И, грозя ему метлой, которая случилась у неё под руками, продолжала своим звонким и крикливым голосом:
- Вон... вон! Чтобы и духу твоего не было!.. Перепугал всю мою скотину! Убирайся сию минуту, или я тебя по-своему провожу!
Луиджи, видя, что дело дошло не до шуток, поспешил встать, и начал с поспешностью собирать всё своё имущество. Старуха побежала на улицу за свиньями и овцами, да, к счастью, в эту минуту пастухи заиграли в рожок, и вся скотина хозяйки отправилась в поле.
Как бы, кажется, не успокоиться! Так нет: старушка воротилась домой всё такая же сердитая. Боясь Жоко, она не смела подойти близко к Луиджи, но издали продолжала грозить ему метлой, кричать, браниться, покуда ни увидела, что Луиджи с обоими своими товарищами вышел за ворота.
Солнце светило во всём своём блеске; утренник-мороз серебристою кисеёю лежал на полях по обеим сторонам дороги, которая, извиваясь по горам, точно лента, видна была издалека. Весело было у Луиджи на душе: Пони были здоров, день был такой светлый, да к тому же Луиджи без смеху не мог вспомнить утреннюю суматоху.
Несколько дней сряду погода стояла хорошая, и наконец, он благополучно добрался до Риги.
Тут остановился он в трактире на площади. В этот день был какой-то праздник, и народу на улицах толпилось множество. Жоко, как будто понимая, что надо пользоваться случаем, был необыкновенно умён, и все свои штуки исполнял с неимоверною точностью. Его за то и кормили, и поили вином, и осыпали деньгами, так что Луиджи, отдыхая вечером на скамейке под окнами трактира, взял в руки свой кошелёк и заметил, что он стал несравненно тяжелее.
«Всё это для тебя, милая моя маменька! - сказал он, поцеловав деньги. – Для тебя, моя сердечная, хочу разбогатеть. Пусть и соседи скажут: видно, Луиджи был не дурак»...
Размышляя таким образом, он услышал, что во втором этаже была музыка. Три музыканта-жида согласно играли: один на цимбалах, другой на кларнете, a третий на скрипке. Луиджи стал прислушиваться. Он, как уроженец Италии, страстно любил музыку.
Жидовские национальные песни чрезвычайно хороши: в них много заунывного и весёлого, к тому же музыканты выполняли родимые напевы с душою и согласием. Луиджи был в восхищении. Музыканты замолчали и через несколько минут заиграли протяжную песнь, вроде молитвы, которая очень понравилась Луиджи. Это была народная русская песнь: Боже, Царя храни.
Потом музыканты начали что-то очень весёлое. Луиджи вскочил со скамейки.
– Тарантелла! - вскричал он и бросился бегом вверх по лестнице. Он не смел войти в ту залу, где играли музыканты; но заглядывал вверх и сквозь слёзы слушал знакомую плясовую песню. Глаза его блестели, лицо улыбалось, пальцами он щёлкал, как кастаньетами, и все его движения выражали восторг. В зале сидело несколько мужчин с трубками и сигарами. Один из них заметил Луиджи.
– Ты верно итальянец? - спросил он его по-немецки.
– Si, signor (да, сударь), - отвечал Луиджи.
– Умеешь ли ты танцевать тарантеллу?
– Умею петь и плясать! - отвечал Луиджи ломаным немецким языком.
– Пропляши же, мы посмотрим; музыканты ещё раз её сыграют.
Луиджи не мог решиться, но не говорил ни да, ни нет. Несколько голосов вместе стали его упрашивать. Музыканты опять заиграли, живо, весело; Луиджи не выдержал, сбросил с плеч сюртук, прыгнул на средину залы и начал плясать со всею живостью своей полуденной природы.
– Браво, браво! - кричали ему со всех сторон.
Луиджи, конечно, не так танцевал, как танцор, но в нём хвалили его ловкость, живость, и, точно, весело было смотреть на все его движения, которые были оживлены песнью и воспоминанием о родине. Он был совершенно вне себя.
Когда Луиджи кончил, один из мужчин, сидевших около музыкантов, спросил его, не споёт ли он что-нибудь.
– Из моих родимых песенок? - спросил Луиджи с радостью... – Нет ли у кого гитары?
– Здесь внизу есть гитара, - сказал кто-то из присутствующих.
Когда её принесли, Луиджи взял, снял несколько струн, потом настроил остальные по-своему, и, к удивлению всех, его слушавших, запел чистым приятным голосом одну из известнейших неаполитанских баркарол.
Луиджи как будто слушал сам себя; закрыв глаза, он тихо покачивался на обе стороны и, аккомпанируя себе на гитаре, мысленно перенёсся в своё прекрасное отечество. Луиджи и не воображал, что приятно поёт, и что голос у него был так хорош; он забывал, что его слушают, не обращал даже внимания на присутствующих – пел, как птицы Божие, которые поют потому только, что им весело. Не успел он кончить, как немцы стали просить его спеть ещё другую песню: немцы вообще большие охотники до музыки. Луиджи задумался и снова запел, но на этот раз голос у него задрожал. Слёзы покатились из глаз, и он не мог кончить.
– Что с тобою? - спросили у него несколько голосов.
– Ничего, - отвечал он, вставая со стула. - Ничего, только я не могу петь больше.
Он положил гитару в сторону.
– Спой, пожалуйста, ещё хоть одну песенку, ту, которую ты начал...
– Нет, синьоры, не могу! Этой песне меня выучила мать, когда я был ещё ребёнком.
Сказав это, Луиджи выбежал из комнаты: ему не хотелось, чтобы видели его слёзы, от которых он не мог удержаться.
«Милая, добрая моя маменька, когда я опять тебя увижу! Парма, Парма! Когда-то я буду опять в твоих родных стенах?» - думал Луиджи, утирая рукавом глаза.
Трактирный мальчик в эту минуту подошёл к нему и подал ему рубль серебром.
– Вот тебе прислали господа за твою музыку, - сказал он.
Луиджи, покачав головой, отвечал:
– Я не пою за деньги.
– Нужды нет, возьми... Пригодится.
– Нет, нет! - сказал Луиджи решительным голосом. –  Отнеси деньги назад. Мне их не надо! У меня деньги зарабатывают Жоко и Пони... а я их господам не показывал.
– Если так, то сведи их наверх. Пойдёт ли твой осёл по лестнице?
– Пойдёт за мною хоть бы на чердак. А, в самом деле, пусть их посмотрят на моих учёных животных.
Луиджи побежал под навес. Возле Пони спал Жоко, завернувшись в шинель Луиджи, как в одеяло. Он не хотел проснуться, несмотря на все старания хозяина разбудить его. Луиджи взял в горсть воды и вымыл рожицу Жоко. Он вскочил в одну минуту и разгулялся.
Луиджи одел его в капральский мундир, посадил на Пони и повёл за собою. Надо было видеть, как разумно шёл Пони наверх по лестнице. Трактирный мальчик открыли обе половины дверей в залу, и Жоко с триумфом, гордо выехал на средину комнаты, точно как французский маршал времён Наполеона.

Когда Луиджи кончил своё представление, ему со всех сторон посыпались деньги, и он с радостью клал их в свой истёртый кошелёк, думая про себя: «Всё это для тебя, милая моя маменька, всё это для тебя!..»
После этого Луиджи благополучно прошёл ещё две недели, всё ближе и ближе пробираясь к Петербургу. Недалеко от Кипени он нагнал обоз, который выезжал на дорогу с постоялого двора.
Забавно было удивление как Луиджи, так и наших русских мужичков: Луиджи никогда не видывал наших длинных обозов, а крестьяне, в свою очередь, и понять не могли, что за животные – Пони и Жоко, от которых лошади их с испугу бросились было в сторону с большой дороги.
– Что за диво! - спросил один из мужиков-товарищей. - Что это за скотина? Лошадь не лошадь, корова не корова. Знать какой-нибудь урод!
А другой промолвил к общему смеху:
– Да это и не кошка, и не собака, а точно старуха Сидоровна!..
– Что ты грешишь, Макар: вишь сравнил чёрта с человеком! Сидоровна никому в жизни зла не сделала! А лепёшки-то печёт знатные! Небось, и тебя не раз потчевала.
– Да я, кум, и не говорю про неё дурного, а что похожа – так похожа! Ну, взгляни сам: и глазами-то моргает точь-в-точь она, и руками-то такая же проворная!
– Что ты, кум, мелешь! И где вы видели чёрта?.. - сказал старик с большой седой бородой. - Это облизьяна; я на бирже в Питере их много видел; их из-за моря привозят народ потешать. Это просто – зверь.
– Зверь? - спросило несколько голосов вдруг.
– Да, зверь, как всякий другой, как лисица, как заяц.
– Видишь! Дядя Максим, а другой-то што?
– А другой-то осёл. Я и ослов-то на роду много видал. У графа Шереметева на даче их было никак до полдюжины. Бывало, ходят себе по лужайке за садом, а уж как примутся зевать, так упаси Боже! Тварь- то сама по себе смирная, никого не тронет, только её не обижай: знай себе ушами помахивает. Меня так не то дивит, братцы, а дивит этот бедный немец! - продолжал старик, указывая на Луиджи. – Мы, видишь, все в кафтанах, а под кафтанами полушубки, а он бежит рысью, а кафтанишко-то на нём весь изодранный, ветерком подбит; без рукавиц. Зато уж какой тщедушный; а чай, издалека идёт: видно, у себя-то есть нечего, сердечному.
Луиджи не понимал, что говорили между собою извозчики, но, по выражению их лиц и по любопытству, с каким они на него глядели, он заключил, что ему зла не хотят, и потому шёл с ними рядом, погоняя прутиком Пони, на спине которого сидел Жоко.
Часа через три мужики остановились на постоялом дворе кормить, и Луиджи остановился тут же. Он вместе с их лошадьми поставил и Пони, который свыкся с ними, пройдя с обозом вёрст двадцать пять слишком. Луиджи на дворе обтирал грязь с своих сапогов и ещё не думал о своём обеде, как подошёл к нему один из обозных и сказал весёлым голосом:
– Эй, мусье, не хочешь ли ты поесть?
Луиджи не понял. Тогда извозчик показал сперва на желудок, потом на рот, а потом на избу. Луиджи встал, поклонился и пошёл за извозчиком.
В правом углу избы под образами стоял большой стол. На нём лежало много толстых ломтей чёрного хлеба и деревянные ложки. Один за другим, вся артель вошла в избу. Прежде чем сесть за стол, они все крестились, и Луиджи, невольно следуя их примеру, также перекрестился.
– Видно и он крещёный! - сказал дядя Максим, затыкая рукавицы за пояс. – Видишь, крестится, хотя и не по-нашему.
Потом хозяйка подала большую чашку щей, от которых пар валил клубом, а на деревянном кружке, вместо тарелки, накрошенную порядочными кусками говядину.
Обозные, и Луиджи с ними, молча принялись есть: видно они были все очень голодны; да и жирные щи были очень хороши! Даже и Луиджи нашёл их превкусными, несмотря на то что к русскому кушанью ещё не успел привыкнуть.
После щей хозяйка принесла кашу с маслом и большую кружку квасу, потом огромный кусок свинины.
Луиджи, который в Италии питался почти одними овощами, нашёл, что русские простолюдины обедают как богатые синьоры, и подумал, что верно с него очень дорого возьмут за этот сытный обед. Он не знал, впрочем, того, что с ним обедали собственно не крестьяне, а извозчики, которые, имея больше средств, чем хлебопашцы, могут позволить себе некоторую роскошь.
Когда извозчики отобедали, то встали из-за стола и опять начали креститься. Луиджи всё ожидал, что у него спросят деньги, но никто к нему не подходил; тогда он сам решился спросить у одного из них, указывая на всю артель.
– Pietro-borgo (т.е. в Петербург)?
– Да, да, в Петербург, а ты, мусье, тоже в Петербург?
– Si, Si! (да, да!) - отвечал Луиджи.
Разговор этими словами и кончился.
Хозяйка убрала со стола остатки обеда, накрыла скатерть, которая, впрочем, не совсем была чиста, и подала огромный самовар.
Луиджи не мог понять, что из этого будет, пока хозяйка не принесла чашек, стаканов и в большом блюде сотового мёду.
– Садись, мусье, - сказал ему опять дядя Максим, указывая на лавку, и Луиджи сел.
Мужики сняли свои шубы и кафтаны, и в рубашках сели около стола пить чай. Каждый из них выпил, по крайней мере, по шести чашек. Луиджи после третьей встал, пот с него катился градом; в избе становилось ужасно душно; ему показалось даже, что никогда летом в Италии не бывало так жарко. Он поклонился собеседникам и вышел на крыльцо.
– Видишь, - заметил один из мужиков, - немец по морозу бежит в изодранном кафтанишке – и ничего себе, а в тёплой избе ему не сидится. А по-нашему – пар костей не ломит! Подай-ка ещё самоварчик, хозяюшка!
– Изволь, батюшка, изволь: у меня другой кипит. Кушайте на здоровье! - отвечала хозяйка, и принесла самовар больше первого.
Луиджи пошёл к Пони, и увидя, что у него сена было вдоволь, что Жоко, зарывшись в своём одеяле и верхнем его сюртуке, крепко спал, вошёл в хозяйскую избу, где было не так душно, привалился на лавке и тоже заснул.
Когда Луиджи часа через два проснулся, и заметя, что обоз ушёл, тотчас же хотел заплатить за свой обед, то хозяйка денег не взяла и кое-как ему растолковала жестами, что извозчики за него уже отдали и что ему надо только доплатить за сено Пони.
«Видно, мне правду рассказывали о России и о русских, - подумал Луиджи, - по сию пору нигде никто ещё за мой обед, кроме меня собственно, не платил; и они такие же мужики, как и я, и также трудом деньги добывают, а за мой обед заплатили, не спросив с меня даже – спасибо!.. Видно, здесь народ-то побогаче, нежели у нас, в Парме, да и подобрее».
Луиджи собрался, простился с хозяевами и отправился в путь.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
В Петербурге

Луиджи на другой день вошёл в Петербург через Нарвскую заставу. Это было в семь часов утра. По большой дороге сотнями тянулись возы со всякой всячиной. Особенно поразило Луиджи множество огородных овощей, живых кур в огромных клетках, множество телят и свиней, связанных на телегах.
– Куда мне идти? - подумал Луиджи. – Пойду ж и я за ними; авось куда-нибудь к месту да приведут.
Чем дальше он шёл, тем более Петербург ему нравился.
– Большой город! - говорил он сам про себя, поглядывая по сторонам. - У, какой большущий город! A какие широкие улицы! Какие прямые! Нет, право, Луиджи не дурак, что сюда пришёл!.. Верно, будет славная нажива!
Наконец, Луиджи остановился на Сенной площади, куда спешили все возы, за которыми он следовал. Трудно описать удивление Луиджи, когда он увидел этот огромный базар.
– Матерь Божия, какой рынок! - сказал Луиджи вслух. – Нет, в этом городе не умрёшь с голоду!
Он был в таком удивлении, что на него торговцы стали смотреть со смехом; он же глядел по сторонам, спотыкался и даже толкал прохожих, сам того не замечая.
Выбрав удобное местечко, Луиджи сел на столбик, возле торговки яблоками.
– Иисусе Христе, что за рынок! - повторял он. - Я много прошёл земель, но такого ещё не видал! Экая тьма съестного! Гусей-то, гусей; телят-то! Боже мой... яблоки, зелень!
Возы и телеги стояли в ряд сотнями; народ около них толпился тысячами. На Пони, на Жоко никто и не обращал внимания, что удивило Луиджи. Все как будто спешили за делом, и его верные товарищи никого особенно не занимали.
Так случилось потому, что с некоторого времени у нас в Петербурге так много развелось этих итальянцев с разными животными, что они уже решительно не могли удивлять народ.
Ещё скажу моим маленькими читателями: когда они вырастут, то сами будут замечать, что вообще наш русский народ не любить зевать и терять времени, и что это замечательная черта его характера. У нас на улицах редко увидишь, чтоб мужики толпою стояли около какого-нибудь магазина, рассматривая, что в окнах развешено или расставлено.
– Это всё заморское, не про нас! - говорят они, проходя мимо.
Луиджи, просидев на одном месте часа три, начал подумывать, куда бы ему приютиться. Вдруг увидел он, что мимо него идёт разносчик алебастровых статуэток. Лишь только он на него взглянул, как тотчас признал в нём своего земляка, итальянца.
– Здравствуй, земляк, - сказал Луиджи, снимая фуражку.
– Здравствуй, - отвечал разносчик, остановившись и приподняв над головою лоток со статуэтками.
– Ты откуда?
– Из Пармы, - отвечал Луиджи.
– Давно ли?
– Сегодня. А ты, земляк?
– Я из Пьяченцы.
– Давно ли?
– Годов с пять...
– Каково здесь житьё?
– Не худо. Божия Матерь и здесь помогает тем, кто Ей молится.
– На моих товарищей, - сказал Луиджи, указывая на Пони и Жоко, - что-то никто и не глядит.
– Здесь, на базаре, только наш брат, простой народ, все синьоры по домам. Тебе, земляк, надо походить по дворам, да по улицам.
– Я устал, - отвечал Луиджи, - прежде надо отдохнуть.
– Так поди и ляг спать.
– А куда я пойду?
– Вот тебе!.. В Петербурге мало что ли места?
– Я ещё ни одной улицы не знаю.
– Пойдём, я тебе покажу.
– Спасибо, друг. А ты сам где живёшь?
– Да вот тут, недалеко.
– Один?
– Нет, с женой и двумя детьми.
– Пусти меня к себе, - сказал Луиджи, - я тебе или заплачу, или заработаю. Я очень устал и теперь ходить не могу... Как я рад, что опять слышу родной язык! Я так давно его не слыхал. По крайней мере, мы посидим... поговорим. Как тебя увидел, я так обрадовался, точно другу. Сердце говорило, что ты мне не чужой.
– Пойдём, пойдём: земляк земляку всегда свой, а там разочтёмся... А как тебя зовут?
– Луиджи Лоренцо. А тебя?
– Марко Антонио. Ну, друг Луиджи, вставай, да пойдём: мне некогда терять время даром. Один синьор велел принести эти два бюста, так я не хочу пропустить этого случая... Надо кормить всю семью... Я не то, что ты, одинокий.
– А Пони, а Жоко? Они хоть и не люди, но есть просят! Так и я кормлю троих, - отвечал с усмешкой Луиджи.
– Пойдём, пойдём! - продолжал Марко.
Они пришли в узенький переулок, повернули направо в ворота; в самом конце узкого двора Марко толкнул ногою в дверь, и оба итальянца остановились в темном коридоре, заставленном кадками и всякою другою хозяйственною посудою.
– Пусти меня вперёд, - сказал Марко, - я дорогу знаю. Эй, Марьетта! закричали хозяин.
Марьетта открыла другую дверь, и Луиджи вошёл в низенькую, грязную комнату. В одном углу на лавке был сухой алебастр, деревянные дощечки, столбики формы, неоконченные статуэтки, в другом стол и три изломанных стула; у печки, на деревянных козлах, вместо постели, лежали кое-какие подушки и старое платье, на которых сидели два мальчика, красивых собою, несмотря на то что были немытые и в изорванных рубашках.
Хозяйка чистила рыбу к обеду и оставила это занятие, когда Марко её кликнул.
- Марьетта! Вот я тебе гостя привёл, земляка! Накорми его хорошенько; он из Пармы.
– Gesu Christo! (Иисусе Христе!) - сказала обрадованная хозяйка. – Из Пармы! Я сама из Пармы! Парма моя родина; благодатная земля!
– Ну, друг Луиджи, оставайся! - сказал Марко и вышел на двор.
– Марьетта! - закричал он, стукнув в окно. – Позаботься, куда поставить осла: ведь и он, бедный, устал, ему тоже надо отдохнуть.
Пони, повесив голову, стоял у порога.
– Земляк, веди его сюда, – сказала Марьетта, указывая на чулан против двери, – тут у меня прежде были куры, да их крысы передушили... такие негодные, а твоего осла они не тронут. Между тем, я вот схожу и попрошу сенца у соседа: он содержит извозчичьих лошадей, и, вероятно, не поскупится и даст. Ты только за ребятишками посмотри. А для тебя вот хлеб, да вчерашний кусок говядины.
Марьетта накинула на плечи какой-то вытертый старый платок и выбежала на двор. Луиджи принялся есть с большим аппетитом, а оба мальчика, из которых старшему было года четыре, а меньшому два, спустились потихоньку с постели на пол и подошли к Луиджи, разглядывая с любопытством, как, присев на задние лапы, Жоко умно ел, что давал ему хозяин.
– Как тебя зовут? - спросил Луиджи старшего мальчика.
– Марко! - отвечал он, опустив голову и посматривая исподлобья.
– Поди ко мне, Марко! Я тебе что-то покажу! - продолжал Луиджи.
Мальчик прижался к печке и, не переставая глядеть на нового гостя, не решался к нему приблизиться.
– У меня есть славная маленькая лошадка... Ты любишь лошадей?
– Люблю.
– Хочешь, я тебя посажу верхом на маленькую лошадку?
– Посади, Луиджи, брата Франческо; я посмотрю,
– Франческо ещё маленький, и он ко мне, пожалуй, не пойдёт.
Потом, обратившись к меньшему из детей, Луиджи сказал ласковым голосом:
– Франческо, милый мальчик! Поди ко мне, я тебе дам сахарцу!
И, вынув из кармана кусочек сахару, Луиджи издали показывал его малютке.
Франческо не сводил с него глаз, но не смел подойти ближе.
– Поди сюда, поди!
Жоко, воображая, что хозяин с ним заигрывает, как кошка кинулся на сахар и выхватил его из рук Луиджи. Дети испугались, закричали и убежали за печку. В эту минуту вошла Марьетта.
– Что вы, что вы кричите? - спросила она.
Луиджи поспешил рассказать ей, в чём было дело.
– Какой стыд, Марко! Ты такой большой мальчик, а, видно, такой же глупый, как и Франческо! А какая лошадка у земляка! Пойдём-ка я тебе покажу её... Пойдём, Марко. Ах, ты, трусишка!.. Испугался, да и реветь!..
Марьетта взяла на руки Франческо, Марко ухватился за её платье.
– Пойдём, земляк, - продолжала хозяйка, – посмотри-ка, хорошо ли ослу стоять в чулане; я положила туда целую охапку сена. Чтобы ослу было повеселее, я и окошко открыла.
Когда они вошли в чулан, то увидели, что Пони ел сено с большим аппетитом.
Хозяйка поднесла к нему Франческо, а Марко подошёл сам.
– Посмотрите, что за славная лошадка! - сказала Марьетта.
Дети, видя, что мать не боялась Пони, сами стояли без страха около ослёнка.
– Хочешь, я тебя посажу на Пони? - спросил Луиджи.
– Хочу, - отвечал мальчик.
– Луиджи, в другой раз! - заметила Марьетта. - Теперь Пони устал; пусть его отдохнёт, пусть хорошенько покушает.
– Ну, так в другой раз, и в самом деле! - сказал Луиджи.
– Ты забудешь, пожалуй! - сказал Марко.
– Ты помни, а я уж не забуду! - отвечал Луиджи. - Только поцелуй меня прежде.
Марко взглянул на него с улыбкой и отвечал вполголоса:
– Что тебе меня целовать? Видишь, я немытый.
– Нужды нет!
– Сегодня я и головы не чесал.
– И это ничего!
– Лучше завтра.
– Ну, завтра, пожалуй!
– А ты меня посадишь на Пони?
– Посажу.
– И покатаешь?
– И покатаю!
Когда они вошли в комнату, Луиджи сказал, низко поклонившись хозяйке:
– Благодарю за себя, за Пони, за Жоко! Бог даст, и мне придётся вам отслужить. Я никогда не забываю того добра, которое мне делают: в этом случае я признателен и верен, как собака. Теперь, если хотите, день и ночь буду сторожить ваш угол.
– Не надо, Луиджи, - отвечала Марьетта, - мы сами никогда не выходим со двора, разве в воскресенье, к обедне, а то работаем целый день; да и украсть-то у нас нечего.
– А что же вы работаете? - спросил Луиджи.
– Хозяин отливает статуэтки, вазы и всякие другие алебастровые вещи, я и Марко ему помогаем.
– Как, и Марко?
– И Марко. Он разводит алебастр в воде и мешает лопаткой; иногда строгает палочки для кукол, а иногда и краску приготовляет.
– А что, много ли вы накопили денег с тех пор, как пришли в Россию?
– Я не считала; хозяин знает.
– Что, вы хотите воротиться на родину?
– Не знаю, как Бог даст. Марко только об этом и толкует, а я и представить не могу, как мы пойдём в такую даль, да ещё с ребятами!
– А Парма, a Пьяченца?
– Ах, земляк, не говори; я, пожалуй, заплачу... Люблю свою родину, Италию. Да и кто же не любит своего отечества?..
– Разве здесь худо?
– Нет, нет, не худо!.. Народ добрый, но холодно... и солнце у нас веселее, светлее.
– А зато жизнь в Италии, верно, беднее?
– Правда, там мы говядины почти никогда не ели, a здесь она всякий день у нас, за обедом.
– А что, зимою вы очень страдаете от холоду?
– На улице?.. Да!.. А дома всегда так же тепло, как и теперь.
– Так вы, верно, много жжёте дров; дорого это стоит?
– Дров мы не покупаем, а вот, где чинят деревянную мостовую, мы сбираем старые куски; или когда где что-нибудь строят – Марко с мешком ходит туда за щепами, а вот взгляни-ка, земляк, в чулан – сколько у нас дров в запасе!
– До зимы ещё далеко. Все эти щепы, я думаю, вы сожжёте прежде?
– Нет! До зимы их не тронем, а покуда Марко каждый день приносит с улицы... Правду говорить Св. Писание, что Господь питает и одевает птиц небесных, так и нам Бог даёт всё, что надо!
– А продажа ваша идёт хорошо?
– Иногда лучше, иногда хуже. Впрочем, мы и дети сыты, одеты... слава Богу, да ещё и накопили кой-какие деньжонки.
– И другим помогаете! – сказал Луиджи, взглянув с благодарностью на Марьетту. – Вот что Бог любит!
– И, земляк, Бог и добрые люди нам много помогают: как же нам не помочь тому, кто ещё нас беднее? Да не хочешь ли ты заснуть? – Ты устал с дороги; поди, ляг на кровать хозяина, а к ночи я тебе приготовлю местечко на печке. Я думаю, ты не прихотлив.
– С добрыми людьми мне везде хорошо; благодарю, хозяюшка.
– Марко! Подай земляку его сумку; пусть положит её под голову, а к обеду тебя разбудим.
Марко исполнил приказание матери. Луиджи хотел его взять за руку, но резвый мальчик кивнул ему головою и сказал, отскочив подальше:
– Доброй ночи, земляк!.. А завтра ты меня покатаешь?
– А ты меня поцелуешь? Оно и будет хорошо.
– Только не забудь! - продолжал Марко, грозя пальчиком.
Когда через три часа хозяин разбудил Луиджи, всё семейство сидело уже за столом, на котором поставлен был сытный обед. Приятный запах жареной говядины и масляных макарон наполнял всю комнату.
– Макароны! - воскликнули Луиджи радостно. – Давно я не ел этого вкусного кушанья!
– Марьетта у меня отличная кухарка, - отвечал Марко. - Она знала, чем угостить земляка.
– А теперь завтра? - спросил маленький Марко, глядя исподлобья на Луиджи.
– Нет! Теперь ещё сегодня, - отвечала Марьетта, угадывая, чего хотел мальчики.
– А что же земляк спал так долго?.. Я думал, что теперь давно завтра!
– Глупенький мальчики! Ещё ночь не прошла. Завтра придёт, когда ты сам выспишься...
Не успели они отобедать, как маленький Марко влез на постель, – он кряхтел и ворочался.
– Что ты, Марко? - спросил отец. -Или ты спать хочешь?
– Я все завтра дожидаю! - отвечал мальчики, да ночь не идёт.
Все рассмеялись; Марьетта поспешила растолковать мужу, чего хотел Марко.
– Встань лучше, - сказал Луиджи, - на дворе ещё светло; пойдём, я тебе покажу, какой Жоко мастер ездить верхом, по-людскому; да, пожалуй, и тебя самого на Пони покатаю.
– Вставай, Марко, - прибавил отец, - пойдём – и я погляжу. Луиджи рассказывает, что его Жоко умнее человека. Пожалуй, Марко, он и тебя перещеголяет своим уменьем.
Всё семейство вышло на двор. Марко первый выскочил за дверь. Луиджи наскоро одел Жоко, и когда Марко увидел его в красном мундире, то принялся громко хохотать: он никак не ожидал такой смешной комедии.
Пони и Жоко до того забавляли мальчика, что он прыгал около них, вертелся, дёргал отца за полу сюртука, чтобы он глядел пристальнее, и вовсе не замечал, что на него почти так же было смешно глядеть, как и на Жоко: курчавые чёрные волосы Марко развевались по ветру; глаза, которые были ещё чернее волос, блестели от удовольствия; ручонками он бил в ладоши и припрыгивал самым забавным образом. Его особенно восхищал Пони.
– Ах, ты, серенький! Ах, ты, миленький! Ах, ты, красавчик! Какие у него глазки, что за мордочка! Мама, мама! Я никогда не видал такой чудесной лошадки! - говорил Марко, бегая кругом Пони и заглядывая ему прямо в морду.
Когда же Луиджи посадил Марко на Пони, малютка от восторга уже не знал, что и сказать.
– Земляк! А можно ли мне его погладить по шейке? - спросил он у Луиджи.
– Можно, можно!
– Милый ты этакий, голубчик мой!.. Земляк, у него и хвост есть?
– Есть и хвост; разве ты не видишь?
– А зубы есть?
– Есть и зубы.
– И он кусается?
– Нет!
– Какой милый! Мама, мама, погляди, как я езжу, точно я учился! Просто, мама, я думаю, ни у кого такой нет лошадки!
С этого дня Марко так полюбил ослёнка, что как только просыпался, то первой мыслью и первым делом его было – бежать к Пони, чтобы взглянуть на него. Вообще надо заметить, что Пони находил друзей во всех детях, которые ему встречались в жизни.
Луиджи уговорился с хозяевами и остался у них жить. Он сам был слишком доволен, что судьба его свела с земляками, и не хотел искать себе другого угла.
– Завтра отправляюсь в первый раз с Пони и Жоко по улицам!.. - сказали он Марьетте и ее мужу. – Что-то Бог даст!
– Я буду молиться Матери Божией, – прервал его маленький Марко, – чтобы тебе побольше набрать денег.
– Благодарствую, добрый Марко!
– Я знаю, для чего тебе нужны деньги!
– А для чего?
– Для того, чтобы воротиться в свою землю!.. Вот и отец для этого же продаёт статуйки... Я слышал, как мама тебе это рассказывала.
– Когда мы разбогатеем, Марко, мы вместе пойдём в Италию! Хочешь ты туда ехать?
– Хочу!
– Где лучше, там или здесь?
– Отец говорит, что там лучше, теплее.
– А ты что думаешь?
– Я, земляк, ещё маленький мальчик; сам ничего не разумею.
– Ты помнишь Пьяченцу?
– Нет.
– Ах, Марко, какая земля!
– Что, земляк, видно, там много таких лошадок, как наш Пони?
– Марко, Пони не лошадь, а осёл; ты погляди на его уши, на хвост!.. Ну, похож ли он на лошадь?
– Похож, право похож!.. Ещё лучше, земляк, ты погляди с мордочки в глаза... ну, просто лошадь! Я его так люблю, что лучше его никого не знаю. Сегодня я ему весь свой хлеб отдал. А он, мой миленький так себе и убирает... так из рук и тащит. Зато я теперь и сам голоден, да нечего делать: мама больше не даст, я и просить не смею!
– Вот тебе денег, Марко: поди к калашнику за ворота и купи себе калач...
– Нет, земляк, ты деньги свои береги! Если я у него попрошу, он мне и так даст; он добрый. Калашник этот меня давно знает... когда я был ещё маленьким.
– А давно ли ты большой?
Марко посмотрел на Луиджи и улыбнулся: он понял, что Луиджи хотел сам над ним посмеяться.


ГЛАВА ПЯТАЯ
На улицах

На другой день Луиджи оседлал Пони, одел Жоко и отправился в первый раз по улицам. Хотя на дворе было не очень холодно, но Жоко уже дрожал и на спине у Пони сидеть не хотел, и потому бедняк Луиджи принужден был нести его за пазухой.
Они заходили на все дворы, и тут Луиджи давали много денег, так что наш итальянец вспомнил камердинера в Эмсе, который ему говорил, что в России медными не дают, а всё серебром: гривеннички и пятачки так и сыпались со всех сторон.
Луиджи не знал, как благодарить Бога. Однажды на Невском проспекте какой-то господин в военной шинели и в каске остановил Луиджи, стал рассматривать Пони и Жоко, засмеялся и дал знак рукою следовать за собой.
Луиджи понял. Господин повернул в какую-то улицу. Луиджи шёл за ним следом. Так прошли они дома три и остановились у подъезда. Господин позвонил у стеклянных дверей. Швейцар открыл ему дверь.
– Введи в лакейскую итальянца с ослом и обезьяной, - сказал барин, сняв шинель, и потом по прекрасной лестнице пошёл наверх, отворил дверь и в первой комнате положил саблю и каску на бильярде. В третьей комнате на угловом диване сидела хозяйка дома. Старушкой её назвать было нельзя, несмотря на её серебристые волосы и очки, чрез которые светились чудные голубые глаза. Она вырезывала из белой бумаги для лампы абажур. Против неё, у круглого стола, сидело трое детей: белокурый мальчик лет шести, другой лет четырёх и черноглазенькая девочка с тёмными волосами. Они втроем рассматривали Живописное Обозрение. Позади их стульев стояла старушка-няня.
– A какие это птицы, милая бабушка? - спросил белокурый мальчики. – Аван говорит, что это верно ласточки.
– Аван говорит правду: это действительно полевая ласточка, - отвечала бабушка.
– Вася, дай мне посмотреть, - сказала девочка.
– Тихонько, Даша! Не разорви картинки! - сказал другой мальчик, который прозвал себя Аваном, когда ещё был крошечный и не мог выговорить имени Ивана.
– Посмотри, ты загнула много листов!.. – продолжал он.
– Я уже поправила, - отвечала Даша, сняв со стола свой локоть.
В эту минуту в комнату вошёл генерал.
– Папаша! - закричали дети. – Милый папаша!
– Здравствуй, дядя, здравствуй! – сказал Аван и, вместе с Васей и Дашей, бросился целовать вошедшего.
– Ну, дети! Я вам покажу такую прелесть, что вы и не воображаете, – сказал генерал.
– Что такое? Покажи, милый папаша!.. Покажи, дяденька, – кричали дети.
– Сперва ты, Вася, сбегай ко мне в кабинет и принеси кошелёк, который лежит на моём бюро. Ты, Даша, зови сверху мамашу.
– У неё сидят наши тётеньки, – отвечала малютка.
– Нужды нет, зови и их. Скажи, что они увидят чудесные штуки!.. А ты, Аван, поди к своей мамаше, и, если она не учит твоих сестриц, то также приведи и их всех сюда.
Не успели дети выслушать приказаний, как бросились исполнять их.
– Скажи, пожалуйста, мой друг, – спросила бабушка, – что там такое?
– Позвольте, милая мамаша, привести к вам в столовую итальянца с ослом и обезьяной. Вообразите, что за радость будет для всех детей.
– С большим удовольствием, – отвечала старушка.
Генерал сошёл в лакейскую, спросил у Луиджи, пойдёт ли его осёл по лестнице, и вместо ответа увидел, как это доброе животное послушалось хозяина и флегматически без малейшего затруднения поднималось пo каменным ступеням.
Желая удивить детей, генерал велел Луиджи спрятаться с Пони и Жоко в маленькой комнате, возле столовой. Между тем вошла генеральша с двумя своими сёстрами, прекрасными молоденькими девицами, а с ними и Даша, державшаяся за платье матери. Из другой двери выскочил Вася, потряхивая кошельком, в котором звучали серебряные деньги.
– Что это будет? – спросил Вася, прыгая около отца.
– А вот увидишь! – отвечал генерал.
Когда всё семейство собралось в столовой бабушки, генерал приказал открыть дверь, и Жоко выехал верхом на Пони.
– Бабушка, бабушка! – сказала Даша, бросившись к матери. – Это осёл... точно как наш, мамаша, помнишь?
– Этот ещё лучше! Какой хорошенький! А мартышка-то, какая смешная!
– Какие у неё зубы!
– А посмотрите... тётенька, какой хвост!..
– Не подходи близко, Вася.
– Не бойся, Даша, она добрая, она не кусается.
А между тем Жоко, сидя на Пони, преважно ехал кругом большого стола, стоявшего посреди комнаты.
Луиджи попросил всех зрителей отойти в сторону и, приговаривая по-своему, начал обыкновенное свое представление, приказывая Жоко заряжать пистолет.
Дети были в большом восторге!
Жоко отогрелся в тёплой комнате и показывал своё уменье с разными припрыжками и гримасами, чрезвычайно забавлявшими всё общество. Он так суетился, так хлопотал, как будто спешил выказать свои таланты и ум. Добрый Пони, всегда неизменно-смирный и послушный, терпеливо переносил все его проказы; зато дети в один голос кричали:
– Милый, добрый ослёнок!.. Мартышка его замучила!
– Бабушка, – сказала Даша, – вы не боитесь этой мартышки?.. Она так страшно на вас смотрит.
– Нет, мой друг, не боюсь; она не злая. Посмотри, как она смешно прыгает и скачет.
– Зачем она взяла тарелочку? – спросил Вася.
– Она будет собирать деньги за свои труды, – отвечал генерал.
И точно, Жоко, сидя на Пони, подъехал сперва к генералу, тот вынул рубль серебром и положил на тарелку.
– Дай и мне гривенничек, папаша, и я ему подарю, – сказал Вася, –взглянув на отца глазками, которые живо выражали просьбу.
– И мне дай! – прервала Даша.
– Няня, у меня в кошельке есть пятачок, что мне подарил дядя! – сказал маленький Аван.
– Изволь, батюшка; он у меня тут в кармане, – отвечала старушка. – Отдай его, отдай бедному человеку; он за твоё здоровье будет Богу молиться.
Бабушка и жена генерала, её обе сестры и все присутствующие наградили Жоко. Благодарный Луиджи глазам не верил, что на тарелочке лежало четыре рубля серебром. Он кланялся и краснел от радости, приговаривая:
– Благодарю, синьоры; благодарю вас, милые дети; да вознаградит вас Бог.
Потом, поклонившись жене генерала и её двум сёстрам, Луиджи промолвил:
- Видно, вы так же добры, как и прекрасны.
Бабушку он всё величал княгиней, заметив, что она была глава этого большого семейства. Ему никогда ещё не случалось в один раз набрать столько денег.
– Папаша! Нельзя ли мне покататься на этом осле? - спросил Вася.
– И я хочу! - сказали Аван.
– Надо попросить позволения у мартышки! - отвечал генерал.
Луиджи тотчас понял, чего желают дети и, сняв Жоко с  Пони, подвёл ослёнка к Васе. Генерал посадил его на осла. Но Аван также хватался за полу его сюртука и то и дело что повторял: «Милый дядя, и меня!» Генерал и его посадил позади Васи, а Луиджи повёл Пони за недоуздок.
– Я думаю, Жоко можно чем-нибудь покормить, – заметила генеральша.
– Мама! – отвечала Даша. – Вчера дедушка привёз мне от Смурова винных ягод и черносливу. Я пойду, принесу.
– Принеси, Даша, и мой ящичек с конфектами: Жоко, верно, любит конфекты! - закричал Вася вслед Даше, которая побежала за своими винными ягодами.
– Я думаю, – заметила бабушка, – его лучше покормить хлебом; он, верно, голоден.
Старушка, няня Авана, тотчас же принесла большой ломоть хлеба, остатки сыру и три яблока, и дети принялись кормить Пони и Жоко.
Надо было видеть, как ловко Жоко чистил зубами кожицу с яблока и, проворно кидая её на обе стороны, принимался есть.
– Посмотри, папа, – сказал Вася отцу, – какой изорванный сюртук на этом итальянце. Я думаю, ему холодно; моё старое пальто не будет ему впору, а то я выпросил бы у мамы позволение отдать его этому бедняку.
– Но он будет впору Жоко! – отвечал генерал. – А он, бедняга, верно, тоже не любит холода, да сказать только не может. Ты знаешь, Вася, что обезьяны живут в жарких климатах.
– Папаша, милый папаша! Подари этому итальянцу свой старый сюртук; знаешь, который ты называешь дедушкиным: сюртук итальянца весь изорван, и ему, верно, очень холодно, – сказал Вася.
– Ты, Вася, очень хорошо придумал, – отвечал генерал. – Сбегай же наверх, спроси дедушкин сюртук и скорей принеси сюда.
– Я побегу, – сказал Аван, – и выпрошу у маменьки моё старое пальто и отдам твоему Жоко.
– Нет, – сказал Луиджи, – уж если ваша милость пожалует, у меня есть маленький друг Марко, я ему подарю ваше пальто, а Жоко буду носить за пазухой: ему холодно не будет.
Аван побежал и тотчас вернулся, неся пальто, которое и отдал итальянцу. Надобно было видеть радость Луиджи. Вася прибежал после и насилу мог справиться, так как второпях запутался в старом сюртуке отца.
Луиджи, не ожидая такого подарка, чуть не плакал от благодарности. Он привязал подаренные ему вещи к седлу Пони и хотел уже уйти, как вбежала в столовую Даша с разными сладкими угощениями, которых такое изобилие у Смурова. Дети стали угощать Пони, Жоко и Луиджи, но не забывали и себя. Если б кто-нибудь в это время взглянул в комнату, непременно подумал бы, что тут справляют какой-нибудь семейный праздник: такое удовольствие написано было на всех лицах, не исключая даже Жоко, который был веселее, чем когда-либо.
После угощения, Луиджи, поблагодарив всех окружавших, вышел из залы. Все дети побежали его провожать.
– Скажите ему, папа, чтобы он к нам приходил почаще, – сказал Вася.
– Будет, батюшка, приходить, не хлопочи, – отвечала старушка-няня. – Ему не часто случается столько собрать, как сегодня. Иной раз, я из детской вижу, как эти итальянцы на дворах пляшут-пляшут, а никто и грошика не подаст.
– Мы всегда подаём, няня! – прервал Аваша. – И бабушка всегда даёт, и мамаша, и дядя.
– Да много ли таких добрых, батюшка, как бабушка, мамаша да дядюшка!
Старушка не успела ещё договорить, как Луиджи с Жоко и Пони были уже на улице. Итальянец радостно бежал домой; ему так хотелось рассказать Марко и его жене, как был для него счастлив этот первый день.
«Неужели, – думал Луиджи, – и в самом деле графский камердинер, мой земляк, прав? Ну, как я здесь да разбогатею!»
Луиджи уже был близ своей квартиры, когда маленький Марко, увидя его в окно, выбежал к нему навстречу.
– Спасибо, Марко, что ты за меня помолился: вот Матерь Божия и услышала твою молитву.
– Что, земляк, видно много ты набрал денег?
– Да, слава Богу, порядочно!
– Этакую кучу? – спросил малютка, приподняв обе ручонки выше головы.
– Больше, больше!..
– Вот столько? – опять спросил Марко, приподнимаясь на цыпочки, чтобы руки были ещё выше.
– И этого больше! – отвечал ему со смехом Луиджи.
– Так видно, больше этого дома! – вскричал с восторгом Марко.
Он таращил свои чёрные глазёнки и не воображал, что Луиджи над ним шутит. Он ещё был такой маленький, что и не знал, как много денег может быть в тоненьком лоскутке бумаги.
Луиджи поставил Пони в чулан, посадил в конурку Жоко, взял Марко на руки и вошёл в горницу.
Отец Марко устанавливал в шкафу статуэтки и другие вещи, снимая их с лотка. Видно было, что и он недавно вернулся домой.
Марьетта у стола резала хлеб и ставила чашки и тарелки к обеду.
– Здравствуйте, друзья! – сказал вошедший Луиджи.
– А, земляк! – отвечал Марко. – Ну, что? Каковы петербургские господа?
– Слава Тебе, Господи! Такие добрые.
Луиджи принялся рассказывать, как что было. Тогда Марко, прервав его, сказал:
– О, да я этот дом давно знаю: я для старой генеральши работал две колонки в её кабинет, а для молодой генеральши на стену кронштейны. Добрые господа! Нечего говорить. Генерал только показался мне такой строгий на вид, а деточки все прехорошенькие, преласковые. Тут у них ещё на дворе живёт барышня, такая тоже добрая и поёт как соловей: я раз как-то долго под окном слушал её пение. И поёт-то всё по-итальянски. А две её меньшие сестрицы увидали меня, да и стали торговать, вот что ты видел у меня, старуху, которая головой трясёт. Ну, такие обе пригоженькие, точно фарфоровые куколки!
– Их тут так было много, что и разглядеть-то я всех не успел; глаза разбежались.
– Ну, Марко, Луиджи, садитесь обедать, и за столом успеете наговориться, – сказала Марьетта.
Они сели.
– Марко, – спросил Луиджи, – скажи мне, как другу, как земляку, много ли ты набрал денег с тех пор, как живёшь в Петербурге.
– Я собрал, – отвечал Марко, – 520 рублей серебром.
Луиджи вскочил со стула.
– 520 рублей! – вскричал он с удивлением.
– Зато я и жена трудимся вот уже пять лет. Первые года деньги легко доставались, теперь гораздо труднее... Здесь много развелось нашей братии–итальянцев, статуэтчиков. Да и самая жизнь-то год от году становится дороже.
– Если у тебя столько денег, отчего же ты не возвращаешься в отечество?
– Нет, Луиджи! Я ещё не накопил достаточно. Когда у меня будет 700 рублей, тогда только я стану собираться. А ты, земляк, как о себе думаешь?
– Я буду благодарить Бога, если Он мне поможет накопить 300 рублей. Тогда я буду богат, и тотчас же уйду в Парму, к моей матери.
– А что теперь у тебя в кошельке?
Луиджи вынул из-за пазухи свой истёртый кошель и все деньги высыпал на стол.
– Давай считать, – сказал Марко.
У Луиджи деньги были разные: итальянские, немецкие и, наконец, русские.
– Не богат же ты был в родной нашей Италии! – сказал Марко, насчитав всего итальянскими деньгами копеек семь; талерами набралось рублей девять серебром, да русскими целковыми одиннадцать: всего 21 рубль с мелочью.
–А где ты бережёшь свои деньги, Марко? – спросил Луиджи.
– В ломбарде.
– А что такое ломбард?
– Казённый дом, в котором берут на сохранение деньги и дают ещё за это проценты.
– А, знаю, знаю! Так как в Парме!
– Когда я набираю 100 рублей, то их тотчас отношу в этот ломбард и получаю билет.
– Да, точно так, как в Парме! Я сам денег ещё никогда не отдавал на сохранение, но слышал, как это делается.
– Ты не забудь, земляк, что нас четверо. Мы платим за квартиру, кормимся, одеваемся. Ведь всё это денег стоит! – сказала Марьетта.
– А как вы вздумали сюда приехать? – спросил Луиджи.
– Да так! – отвечал Марко.  – Вздумали, да и поехали!.. Милостыню просить было стыдно, а жить было нечем; я же тогда только что женился... Помолились Матери Божией, продали что было имущества, да и пошли пешком в Ливорно. Там сели на пароход. Десять дней нас носило и бросало по морю. Я и теперь вспомнить не могу: мы с Марьеттой ничего не видали – оба пролежали на койках совершенно больные, измученные качкой; а, говорят, море и небо были очень страшны. В двенадцатый день приехали мы в Марсель; месяца два пробирались до Таурогена – где пешком, где в дилижансе, где по железной дороге, как случалось, и когда пришли в Петербург, то у нас оставалось денег всего-навсего – один рубль на русские деньги! Марьетта всё плакала...
– А ты, Марко, всё смеялся! – сказала жена, с упрёком взглянув на мужа.
– Я на Бога надеялся, и теперь видишь, Марьетта, что ты плакала по-пустому; видишь, как Матерь Божия, Заступница всех нас грешных, помогла в нашей беде. Слезами никогда не поможешь! Вот отчего я терпеть не могу, когда ты плачешь!
Последние слова Марко произнёс громче первых. Маленькому Марко показалось, что отец обидел мать. Он вскочил на стул, бросился к ней на шею, обвил ее крепко ручонками и сказал:
– Не брани мою маменьку; мне её жаль!
– Нет, Марко, отец меня не бранит; не бойся, – отвечала мать, обнимая мальчика.
– Марко, – сказал Луиджи, – у меня ещё есть до тебя дело... Я и забыл; подай-ка мне вот этот узел. Ты добрый мальчик.
Марко исполнил, что ему приказывали. Луиджи развязал узел, вынул детское пальто и надел его на Марко. Оно слишком на четверть аршина волочилось по полу.
- Пальто немного тебе длинно, да нужды нет! Мать перешьёт, а тебе в нём не холодно будет дожидать меня у ворот.
– Благодарю, земляк! – отвечал мальчик, оглядываясь назад на длинные полы. – Я точно павлин, ещё лучше.
– Это за то, Марко, что ты никогда не забываешь Пони и Жоко. Они не люди и говорить не умеют, так я за них тебя благодарю.
Между тем маленький Марко, по обыкновению, собрал со стола корки хлеба и все остатки обеда и бегом пустился в чулан Пони. Он так привык к ослёнку, что часто проползал между его ног к конурке Жоко, которому через маленькую дверцу также кидал хлеб, сыр или картофель.
Так прошло недель пять. Луиджи ходил по улицам и добывал иногда больше, иногда меньше, но почти никогда не возвращался домой с пустыми руками.
Маленький капитал его рос незаметно, и в первых числах ноября он, по совету Марко, отнёс в ломбард 80 рублей.
Трудно описать радость Луиджи, когда ему отдали билет взамен его денег. Показывая его Марьетте, он сказал:
– Теперь на душе моей так легко, как будто я эти деньги отдал матери. Я для неё хочу накопить. Если бы её у меня не было, я бы денег беречь не стал: купил бы себе, во-первых, шубу, сшил бы новое платье, тёплую бархатную фуражку, пошёл бы в цирк посмотреть, какие там затеи, обедал бы где-нибудь в хорошем трактире, одним словом – стал бы пить, есть и веселиться!
– Ну, ну! – отвечала Марьетта. – Деньги проесть недолго, а там что?
– Ну, а там, пожалуй, хоть опять стал бы ходить по улицам и собирать помаленьку.
– Слава Богу, земляк, что у тебя есть мать! Это твоё спасенье! Ты думаешь, хороша была бы твоя жизнь? Я вижу, напротив, что ты, пожалуй, совсем бы скружился. Видишь... выдумал только пить, есть да веселиться! Да что толку в таком человеке, и на что он годен? Посмотри, всякое творенье, всякое животное не ест хлеба даром, а трудится: возьми в пример своих Пони и Жоко.
– Ах, хозяйка, они глупы: им всё равно – работать или веселиться!
– Нет, земляк, нет; посмотри, как Пони боится морозу, а между тем идёт, куда ты ему велишь. Посмотри, как надоел капральский мундир твоему Жоко; иной раз он лапку так и вырывает, когда ты его одеваешь. Но они ведь животные неразумные, а ты – человек!
Луиджи слушал и соглашался с Марьеттой в справедливости её слов; но его ленивая натура с трудом покорялась необходимости трудовой жизни, потому именно, что избалованного с  детства, его никто смолоду не приучал к работе.
Между тем морозы становились с каждыми днём сильнее. Иногда Луиджи не приходил, a прибегал домой и, прыгая по маленькой комнате, согревал руки и ноги, коченевшие от холоду. Точно так же страдали Пони и Жоко.
Дела Луиджи пошли хуже. Выходить становилось невозможно, a, следовательно, денежный сбор прекратился; но деньги были необходимы, чтобы кормить себя, Пони и Жоко. Однажды Луиджи, пригорюнясь, сидел у окна. Марко на полу строил из щепочек дом.
– Посмотри, земляк, какой я выстроили дом! – сказал мальчик.
Луиджи не отвечал. Он даже не оглянулся на Марко.
– Земляк, а земляк! Или ты оглох?
– Ах, Марко, что ты его тревожишь, – заметила мать. – Видишь, какой он скучный; ему не до тебя.
– А отчего он скучает?..
И, подбежав к Луиджи, мальчик спросил:
– Земляк, ты, верно, есть хочешь?
– Нет, Марко, спасибо твоему отцу и матери – я сыт; да от этого мне не легче.
– Что, ты, в самом деле, Луиджи? - спросили отец Марко. – Здоров ли?
– Ах, земляк, больно тяжко у меня на сердце. Вы работаете, а я даром ваш хлеб ем!.. Лучше бы мне умереть!
– Что ты, друг! Бог с тобой! Ну, морозы будут полегче, и ты снова пойдёшь зарабатывать!
– Да когда это будет?
– А когда будет потеплее!
– Да вы же говорите, что зима здесь только начинается!
– Оно так, но бывает и не так холодно.
– А пока, что я буду делать?
– Где четверо сыты, так пятый не умрёт с голоду! - сказала Марьетта, улыбаясь.
– Да ведь и вы деньги копите, чтобы вернуться на родную сторону, – продолжал Луиджи почти со слезами на глазах, – а я буду вас обирать? Нет, друзья, нет! Это было бы и стыдно, и грешно! Хозяйка, помнишь, что ты мне говорила?.. А я ни одного слова не забыл.
– Что ты, земляк! Я говорила, что дурно – есть, пить и веселиться без толку, и тебе грешно меня упрекать этим. Я желала твоей же пользы; я говорила тебе, как бы сказала моему Марко или Франческо: теперь дело другое.
– Так дайте же мне работы, друзья! – сказал весёлым голосом Луиджи. – И я с руками; авось, чем-нибудь и помогу!
– Оно и хорошо! – отвечал хозяин. – Вот тебе краска – разотри её помельче, да разведи водою, да выкраси у этих кошечек головки: это дело немудрёное, a тебе не так будет скучно. Ты займёшься кошечками, и скучать-то тебе будет некогда. Погляди на Марко: когда он займётся своими щепочками, его и не слышно, а как ничего не делает – блажит целый день.
Луиджи тотчас же понял советы хозяина; как человек с добрым, благодарным сердцем, он почувствовал, что предаваться лени было бы и глупо, и грешно, тем более, что добрые Марко и Марьетта подавали ему такой хороший пример своим трудолюбием. Он, с того же дня, стал служить им как работник. Если Марьетта сбиралась на рынок покупать говядину или что другое, Луиджи проворно надевал сюртук, подаренный ему генералом, и вызывался сбегать вместо хозяйки.
– Я мигом ворочусь! – говорил он. - А Франческо без матери будет плакать.
И Марьетта с радостью оставалась дома.
Когда Марко нужно было купить красок или алебастру, Луиджи точно так же умел уговорить хозяина послать его, а не оставлять начатой работы. В комнате он мёл и убирал за хозяйку, мыл чашки, вытирал стол, топил печь, даже баюкал маленького Франческо, когда тот бывал нездоров. Словом, Луиджи ни одной минуты не сидел сложа руки и услуживал хозяевам, сколько было у него сил и уменья.
Жоко жил на печке в своей конурке, а Пони, покрытый старым сюртуком Луиджи, стоял в чулане, где заделали окошко и, законопатив паклей щели, натаскали сена и соломы, которые один извозчик подарил итальянцу из жалости к бедному ослёнку.
Раз, как-то рано утром, Луиджи вышел на Сенную за говядиной. Мороз был жестокий. Луиджи сверх своего сюртука набросил на плечи старую шинель Марко. Он купил что было нужно, уложил всё в кулек и уже собирался домой, как вдруг к нему подошли два мужика.
– Здравствуй, мусье, – сказал один из них: это был дядя Максим, обозный извозчик, с которыми Луиджи познакомился около Кипени.
– Э-ге-ге! – отвечал Луиджи, кивнув головой, и так как он говорил немного по-русски, прибавил:
– Здорово, здорово, брат!
– A где твой осёл и твоя облизьяна?
– Там, там, на квартире!
– Что, чай, тебе холодно?.. Морозно?
– Нет, нет!.. Хорошей погод.
– А щёки-то, любезный, ты никак отморозил! – продолжал дядя Максим.
Луиджи его не понял. Максим взял в руку снегу и стал показывать Луиджи, что бы он тёр лицо, но бедный итальянец потряхивал головой в знак отказа.
– Экой ты бестолковый! Будет больно, плохо!
Стараясь ему растолковать, извозчик приподнял обе руки над лицом и продолжал:
- Раздует вот этак, горой!
Луиджи слушал, как будто глазами хотел понять; он с любопытством следил за движениями своего доброго старого знакомца.
В эту минуту они подошли к разносчику рукавиц, поясов и всякой другой мелочи. Его лавочка была устроена там же на большом лотке, укреплённом на салазках. Разносчик постукивал ногами по снегу и хлопал в ладоши. Хотя лицо его было обвязано, но на нём видны были следы мороза, щёки и нос покрыты были струпьями.
– Эй! мусье, – продолжал дядя Максим, указывая на лицо разносчика, – видишь ты какой упрямый! Взгляни-ка на дядюшку... и у тебя то же будет!
Но Луиджи, не слушая его, вынул из кошелька гривенник и, потрепав по плечу дядю Максима, сказал:
– Э-ге, там далек... я кушал... многа, многа кушал, а деньга нет, нет...
Он хотел отдать гривенник извозчику.
– Ну, брат, немец, теперь я не понимаю.
– Там, там, далек...
– Ну, что далеко?
– Кушал, кушал на стоялый двор...
– А, а, знаю, знаю! Ну, Бог с тобой! То артель заплатила... Вишь, какая честная душа, даром что немец. Помнишь, Макарушка, под Кипенью-то? Знаешь, он заснул, а мы отправились дальше?
– Вестимо помню! – отвечал Макар.
– Нет, брат, мусье, я гривенника твоего не возьму, – продолжал дядя Максим, отдавая его Луиджи обратно, – а ты беги лучше домой, да щёки-то вытри снегом... они белёшеньки! Прощай, любезный, и нам пора домой!
Мужички повернули налево.
– Дядя Максим, – спросил Макар, – а что это за слово: мусье?
– Это, знаешь, по-ихнему – немец. Вот как скажешь: здравствуй, мусье, это ровно как бы – здравствуй, немец!
– Теперь понимаю, а то я всё хотел тебя спросить. Слышу – мусье, да мусье; да, вишь, не знал совсем, что за мусье!
Луиджи прибежал домой и не успел войти в квартиру, как Марко поспешил ему сказать, что он отморозил себе лицо, и тогда только недогадливый итальянец понял, что ему толковал дядя Максим. Они оба вышли на двор, стали оттирать снегом щёки и скоро привели их в прежнее состояние, хотя они немного и припухли.


ГЛАВА ШЕСТАЯ
Покровительница и письмо

Время сильных морозов проходило незаметно. После Крещенья стало легче, и Луиджи вздумал попробовать побродить опять по улицам. Он воспользовался первою оттепелью и отправился с верными своими друзьями-товарищами: Жоко и Пони.
В течение прошедших шести недель он ни одной копейки не прибавил в свой кошелёк, в котором всего было два четвертака, один двугривенный и три гривенника; но Луиджи утешался радостною мыслью, что у него были деньги в ломбарде, и потому ни на одну минуту не предавался грусти. Ему, главное, хотелось поскорее заплатить добрым хозяевам за свою долю, за квартиру и пищу. Как Луиджи беден ни был, но не хотел пользоваться их добротою и потому с нетерпением ожидал минуты, когда ему можно будет отдать Марко три рубля. По его расчёту этих денег было достаточно.
Время было чудесное. Солнце светило весело и ярко, а от снегу, больше, чем от солнца, утро было ослепительно-светло. Улицы кипели народом, на Невском проспекте множество гуляющих как будто спешили воспользоваться этою хорошею погодою.
Луиджи стал у стенки дома Армянской церкви и глядел с любопытством на проходящих. Как он обрадовался, когда увидел издали тех детей, которые так были к нему добры в доме генерала! Первый был Вася. Он гулял со своим учителем и, тотчас узнав Луиджи, сам подошёл к нему: только не мог с ним говорить, потому что не знал по-итальянски. Он погладил по шейке Пони, вынул из кошелька полтинник и отдал Луиджи. Погодя немного, добрый мальчик Аван, который подарил Луиджи своё пальто, прошёл также мимо, с Дашею, которая гуляла со своей bonne amie, в бархатном на вате платьице, в мантилье, обшитой лебяжьим пухом, в шляпке с пером, и казалась куколкою из игрушечной лавки. Аван в пальто, обшитом мерлушкой, в тёплой шапочке, отороченной мехом, такой был красивый мальчик, что прохожие невольно останавливались, оглядываясь на эту маленькую парочку. Луиджи в это утро собрал рубля полтора, не больше; он хотел уже идти домой обедать, как мимо прошла дама с стариком под руку. Луиджи взглянул на неё нечаянно, и какое-то неясное воспоминание промелькнуло у него в памяти. «Я где-то видел эту даму!» – подумал Луиджи. Припоминая, где мог встретить её прежде, он готов был бежать вслед за нею, но побоялся... К тому же он заметил, что по Невскому проспекту гуляют взад и вперёд по широкому тротуару, и надеялся, что и эта дама возвратится. Поэтому он решился её дожидаться и опять стал на прежнее место, поставив возле себя Пони, на котором важно сидел Жоко.
Каждая белая шляпка, которая показывалась издали, привлекала внимание Луиджи; он с нетерпением ожидал увидеть её вблизи, чтобы знакомое красивое личико напомнило ему то, что память одна могла припомнить.
– Я это прекрасное лицо знаю, – говорил Луиджи сам себе, – его нельзя забыть...
Прошло минут десять, и эта самая дама, со своим стариком-кавалером, подошла опять к Армянской церкви. Луиджи, у которого все движения были очень живы, как у итальянца, прыгнул почти шага три вперёд, ей навстречу. Она остановилась, взглянула на него с удивлением, тотчас узнала его, и с ласковой улыбкой сказала по-итальянски:
– Так ты меня узнал, старый знакомый?
Потом, обратившись к отцу, она продолжала по-русски:
– Помните, папа, в Германии, на одной станции?.. Пока нам перепрягали лошадей!..
– И в самом деле, – отвечал старик, – это тот самый итальянец!
Луиджи снял шапку и не сводил глаз с барышни.
– Ты давно здесь? – спросила она.
– Три месяца, синьора.
– И тебе не холодно?
– Нет, синьора.
– Приходи к нам.
– Я не знаю, где вы живёте, синьора.
– Папа, пожалуйста, напишите ему на бумажке наш адрес, – сказала барышня.
– Какая ты смешная, отвечал отец. – Ну что тебе в этом итальянце и с его обезьяною?
– Он-то мне и нужен; да, может быть, и я могу быть ему полезна. Посмотрите, какое у него доброе лицо, а одет как нищий. Вы знаете, я всегда жалею и своих бедных, которые в своей земле всегда почти в состоянии прокормиться, но не могу без грусти видеть человека на чужой стороне... Пожалуйста, папа, не откажите мне.
– Если так, вели человеку проводить его к нам в дом, а мы можем возвратиться и одни.
– Очень хорошо, очень хорошо! – прервала с радостью барышня и, обратившись к Луиджи, сказала:
– Ступай с этим человеком; он тебя сведёт к нам. Мы сейчас вернёмся; жди нас!
Луиджи по голосу барышни тотчас же вспомнил, что встретил её у почтового двора в маленьком немецком городке. Припомнил, как она тогда обрадовала его деньгами, которые ему подарила, и с этими отрадными воспоминаниями он шёл за человеком в ливрее, предчувствуя, что его прекрасная благодетельница будет к нему милостива и в России.
Они пришли в Морскую, остановились у большого прекрасного дома, и тут-то Луиджи узнал, что хозяйку зовут княжной Неллиной.
«Видно, что богатый дом, – думал Луиджи, ожидая на дворе возвращения княжны с прогулки, – что-то мне Бог даст?» Через полчаса итальянец был позван. Он поспешил привязать Пони и Жоко и побежал за горничной. Вскоре княжна вышла в прихожую и спросила его:
– Ну, нравится ли тебе Петербург?
– Очень нравится, синьора.
– Можешь ли ты всякий день приходить сюда с твоим ослом и обезьяной часа на полтора?
– А для чего вам, синьора?
– Я пишу масляными красками и очень бы желала написать итальянца с ослёнком и обезьяной. Если ты согласишься, я заплачу за твои труды.
– Благодарю вас, синьора! Я очень рад.
– И, не теряя времени, начну сегодня же: погода такая ясная.
Княжна приказала провести Луиджи в свою мастерскую, а сама пошла переодеться, – надела шерстяной передник с рукавами, но, несмотря на этот художнический наряд, она была в нём чрезвычайно мила.
Когда Луиджи вошёл в мастерскую, княжна уже устанавливала мольберт, приготовляла на палитре краски и выбирала кисти. Несмотря на беспорядок этой артистической комнаты, в ней было столько прекрасных вещей, картин, статуэток, моделей ручек, ножек, что Луиджи только по своему невежеству не мог оценить их. Он с удивлением глядел на эту полуосвещённую комнату, а ещё более на княжну-артистку, которая так была занята своими приготовлениями, что в течение получаса не сказала ему ни одного слова.
Наконец, княжна обратила и на него внимание, она приказала Луиджи сесть на скамейку, из-за которой видна была решётка с плющом, грациозно раскинувшим свои роскошные ветки над головой итальянца; поставила направо Пони, а у ног Луиджи посадила Жоко; потом, приказав итальянцу поднять глаза кверху, сказала:
– Думай об Италии, вспомни о твоих родных и друзьях; вот так... чтобы твоё лицо было грустно, чтобы оно выражало тоску по родной земле... Теперь хорошо!.. Сиди и не шевелись!
Сказав это, княжна принялась чертить контур.
Луиджи сидел как вкопанный. Пони так же; один Жоко не мог усесться покойно, вертелся и суетился.
– Как ты решился оставить своё прекрасное отечество, где так тепло, и прибыть с юга на холодный север? – спросила княжна.
– Нужда заставила, отвечал Луиджи.
– Но ты думаешь со временем возвратиться в Италию?
– Если не умру, возвращусь непременно.
– Долго ли ты проживёшь в России?
– До тех пор, пока не накоплю довольно денег, чтобы в Италии не умереть с голоду.
– Разве в Италии, в этой прекрасной стране, можно умереть с голоду?
– Ах, синьора, у нас ужасная бедность... нищета..
– А какое там чудное солнце!
– Оно-то и палит наши поля, луга, нашу истощённую землю.
– У тебя есть семья?
– В Парме осталась мать...
– Зачем ты не привёз её сюда с собою?
– Она старуха: куда ей было ехать в такую даль?
– Я думаю, ты без неё скучаешь?
– Нет, потому что надеюсь её снова увидеть, и если, Бог даст, я здесь что-нибудь наживу, я успокою её старость. Пока она ещё работает; а ещё год, другой – и силы её уж будут не те.
– А много тебе надо накопить?
– Много, синьора.
– Сколько именно?..
– Как вам сказать?.. Сотни две...
– И тогда ты будешь богат?
– Да, синьора; и мать, и я, будем богаты на всю жизнь.
– Что же ты с этими деньгами сделаешь?
– Мы купим домишко, с землёю, виноградником и фруктовыми деревьями: вот и будем богаты!
– Я помогу тебе...
Луиджи вскочил со скамейки и стал кланяться и благодарить.
– Сиди только, сиди! – сказала княжна, продолжая писать. – А когда ты станешь собираться домой, я, пожалуй, прикажу купить у тебя твоего осла.
– Нет, ваше сиятельство, я Пони не продам ни за какие деньги; мы вместе пойдём на родину, и он в Парме мне будет таким же полезным другом, как теперь здесь, на чужой стороне. Если хотите, я лучше вам продам Жоко.
– Да что в нём толку?
– Он будет вас забавлять; он славно прыгает, заряжает пистолет, стреляет, умеет саблею отдавать честь.
– Нет, он слишком неопрятен; я не люблю обезьян.
– Здесь я на него найду охотника, синьора. За него и деньги дадут хорошие, а зачем мне тащить его в Италию?
– Отвези свою обезьяну в подарок матери...
– Нет, синьора, она его видела, и проклинает, я думаю, и теперь!
– За что же?
– Она всё говорила, что без этого урода я никогда не решился бы уйти в чужие земли... Оно и правда.
– Так ты для Жоко оставил Парму?..
– Нет, синьора, для денег... Я надеялся, что с обезьяной мне легче добыть их.
– Где же ты взял ослёнка?
– В Эмсе мне подарил один крестьянин, когда я решился идти в Россию.
Луиджи из скромности ни слова не сказал о своём похвальном поступке, за который Филипп подарил ему Пони.
– Мне кажется, что ты совсем не грустишь по родине?
– Зачем я буду грустить? Ведь грустью делу не поможешь; надо было собрать денег на старость, вот я, помолясь Матери Божией, и пошёл с ослом и обезьяной наживать деньги.
– A тебе хочется домой?
– Хочется к старухе-матери; её жаль; она одна. Луиджи замолчал, вздохнул, потом продолжал: она, верно, обо мне плачет, синьора. А если она без меня занеможет и умрёт?.. Она старый человек!..
– Разве у ней других детей нет?
– Никого нет.
– Так тебе надо поспешить домой?
– А с чем я пойду, синьора? Прежде надо добыть что-нибудь.
При этом разговоре лицо Луиджи выражало такую глубокую грусть, что невозможно было смотреть на него без участия. Княжна писала без остановки: она пользовалась последним часом света и потому ни на одну минуту не оставляла кисти. Наконец, она встала и позвонила. Вошла горничная.
– Аннушка, скажи, чтобы его накормили, также осла и обезьяну! Я, верно, заморила тебя голодом? – сказала она, обратившись к Луиджи.
– Ничего, синьора, мы привыкли.
– Но я о тебе позабочусь. Вот возьми на первый раз рубль серебром. Завтра в этот час приходи сюда снова.
Луиджи поклонился и вышел. На дворе смеркалось. Он с радостью вспомнил, что у него было уже три рубля, которые можно отдать Марко. Когда они вошёл в комнату хозяев, первым его движением было отдать легко нажитые им деньги.
– Что ты, Луиджи? – сказал обиженный Марко. – Когда ты подарил сыну пальто, я не предлагал тебе за него платы. Зачем же теперь ты нас обижаешь? Съезжай лучше с квартиры и ищи себе другую. Когда мы жили одни, то платили за неё те же деньги; за что же я буду брать с тебя? Нет, друг, это будет с моей стороны дурно! А за пищу ты втрое отдал.
Марко говорил так твёрдо, просто, что Луиджи не смел спорить и замолчал.
На другой день Луиджи отправился в назначенный час к княжне. Когда его ввели в мастерскую, артистка была уже за работой. Так же, как и накануне, он полтора часа сидел по приказанию в одном положении. Княжна была так занята своею работою, что даже ничего не говорила с Луиджи, но зато работа заметно подвигалась вперёд, и сходство становилось явственнее с каждою минутою.
Совершенная тишина царила в комнате; один Жоко по-прежнему не хотел сидеть смирно. Он беспрестанно бегал: то заглядывал за картины, прислонённые к стене, то прыгал по стульям и, проворный во всех движениях, брал в лапки всё, что ему ни попадало. В углу он нашёл пузырёк с маслом, который откупорил и всё масло вылил на пол.
– Ах, ты, разбойник! – вскричал Луиджи, вскочив со стула. – Посмотрите, синьора, что он сделал? А вы всё приказываете его верёвку пускать длиннее! Да он так напроказничает, что беда!..
В эту минуту вбежал в комнату маленький Николя, меньший брат княжны. Он был мальчик лет пяти, голубоглазый, с чудными белокурыми волосками, которые натуральными кольцами вились вокруг его прелестной головки. Увидя Пони и Жоко, он приостановился и уже хотел было бежать обратно.
– Коля! Коля! – позвала мальчика его сестра. – Не бойся, мой ангел, поди сюда! Посмотри, какой у меня смешной гость!
Встав с места, она побежала к испуганному мальчику, взяла его за руку и подвела к Жоко, который видя, что горничная-девушка вытирала пол на том месте, где он пролил масло, схватил бумажку, проворно свернул её в комочек и принялся делать то же; он спешил, суетился, как будто понимал, что напроказничал сам и что ему же следует поправить свою беду.
Глядя на него, все смеялись; Коля тоже принялся хохотать... Потом Жоко прыгнул на стол, на котором княжна положила кисти и палитру.
Луиджи не успел ещё схватить за лапку, как ловкий Жоко взял самую большую кисть, понюхал её с преуморительною гримасою, перевернул другим концом и начал отдавать честь, воображая, что у него в лапках его деревянная сабля.
Коля был в таком удивлении, что, прыгая около сестры, повторил несколько раз:
– Неужели, Адина, это обезьяна? Руки-то, руки-то какие уморительные! Какие чёрные! А пальчики, ноготки, точно у человека! Ах, Адина, какая она смешная!
После Коля подошёл к Пони и, видя, что он такой смирный, стал его гладить по шее.
– Какой славный ослёнок! – сказал он, обнимая его обеими ручонками. – Я так люблю лошадок; а он точно маленькая лошадка! Адина, посмотри, как я его обнимаю: я его не боюсь! Он лучше, чем Жоко... А как его зовут?..
– Пони, это значит по-английски маленькая лошадка, – заметила княжна, – только немного иначе надо выговаривать Пони (Pony).
– Милая Адина! Мне хочется такого ослёнка; я его поставлю возле своей кроватки.
– Мало ли что тебе, глупенькому, захочется! – отвечала княжна. – Его место в конюшне, на соломе, а не на жёстком деревянном полу твоей спальни.
– Отчего же ты, Адина, его держишь в своей комнате?
– Потому, мой дружок, что я хочу списать с него портрет, и то ему и душно, и скучно. Посмотри, как он невесело смотрит!
– Адина! Отпусти же его скорей; мне его жаль!..
– Принеси ему кусок хлеба с солью, и ты увидишь, с каким аппетитом он будет его кушать.
Коля тотчас же побежал. Не прошло и пяти минут, как он уже вернулся с куском хлеба.
Пони вытянул шею и длинными губами старался взять те кусочки, которые ему подавал Коля издали. Он боялся, чтобы Пони его не укусил, и потому кормил осла с большою осторожностью и даже с маленьким страхом.
Луиджи едва мог удержать Жоко, который рвался из его рук, чтобы тоже схватить кусочек хлеба, потому что был голоден. Тогда княжна сжалилась над ним и сама его покормила. Когда весь хлеб был отдан, она сказала Луиджи:
– Сегодня писать я больше не буду... Но прежде, чем уйдёшь, посмотри на мою картину.
Луиджи поспешил исполнить её приказание.
– Синьора! – вскричал он с удивлением. – Неужели я такой молодец? Прикажите, по крайней мере, одеться почище; жаль, что сюртук мой так изорван, а то, как я на себя посмотрю, мне стыдно, что вы пишете меня в таком дурном платье.
– Нужды нет! – отвечала княжна с улыбкой. – Это-то и хорошо для контраста. В нарядном плаще или щёгольском пальто ты и вполовину не был бы так хорош.
– Мне жаль на себя смотреть, синьора. Видно, что мне грустно, точно будто я хочу плакать... Право, синьора, позвольте надеть что-нибудь почище; вы ещё моё платье не окончательно написали...
Княжна улыбалась с самодовольным видом. Её восхищали простые замечания Луиджи.
– Будь спокоен, это лишнее, и повторяю тебе, что я очень довольна твоим нарядом и лучшего не хочу. Завтра приходи один: Пони и Жоко не приводи с собой; я хочу прежде окончить твою фигуру.
Луиджи тотчас же стал собираться.
Коля бегал кругом Пони и всё повторял:
– Прощай, ослёнок, прощай, миленький. Какая у тебя добрая рожица! Когда тебя будет Адина рисовать, я опять прибегу.
– Прощайте, синьора! – сказал Луиджи.
По уходе итальянца, Адина и Коля принялись приводить в порядок кисти и краски.
У княжны было большое дарование к живописи; к тому же она страстно любила это искусство и неутомимо работала для своего усовершенствования. Два года пребывания её в Италии много способствовали развитию её таланта, который, доведённый трудами до некоторой степени совершенства, доставлял ей невыразимое удовольствие. Она всё свободное время посвящала живописи и жаловалась только на одно, что дни слишком коротки и что сумерки приходили всегда прежде, чем она устанет и пожелает отдохнуть.
Так прошло недель шесть; картина с каждым днём становилась лучше и лучше. Чем ближе она подходила к концу, тем с большим удовольствием и нетерпением работала княжна.
Она заранее радовалась удивлению князя, потому что это было первое её произведение, которое по своему сюжету было выше обыкновенного портрета: в этой картине была мысль, чувство, и самые Пони и Жоко казались живыми.
Княжна, замечая постоянную тоску Луиджи по матери и родине и, находя его добрым и честным, по-видимому, не имевшим никаких пороков, часто зарождающихся в человеке именно от кочующей жизни, которую вёл этот итальянец, – решилась помочь ему, дав возможность возвратиться на родину, к старухе-матери.
Однажды Луиджи вошёл в мастерскую и, не застав княжны дома, подошёл к окну и глядел на улицу: лицо его выражало глубокую грусть; он несколько раз тяжело вздохнул. Не прошло получаса, как княжна вошла в мастерскую.
– А, ты уже здесь!.. И давно дожидаешься?
– Нет, синьора, недавно.
Княжна тотчас заметила, что Луиджи в этот раз был особенно грустен: вместо обыкновенной улыбки, на его прекрасном лице ясно была видна какая-то глубокая задумчивость; его живые глаза были томны и даже казались заплаканными.
– Что ты, Луиджи? – спросила княжна. – Ты что-то очень не весел?
– Почему вы это знаете, синьора? – отвечал Луиджи.
– Стоит только всякому взглянуть на тебя, чтобы это угадать! Что с тобою?
– Я видел дурной сон, – отвечал Луиджи, потряхивая головою.
– Сон!.. Какой же сон?
– Я видел, будто еду на лодке с матерью по морю, будто буря сильная, ветер вырвал у меня из рук весло, и волны в одну минуту опрокинули лодку, – сказал Луиджи дрожащим голосом – и не мог более продолжать.
– Ну, что же далее? – спросила княжна.
– Синьора! Я видел, что мать моя утонула и я один плачу на берегу!.. Дурной сон!
– Как тебе не стыдно! Ну, можно ли так верить снам? А я так слыхала, что это значит, напротив, – что мать твоя здорова и весела! Давно ли ты имел о ней известие?
– С тех пор, как я оставил Парму, я о ней ничего не знаю; вот скоро год!..
– Ты ей писал?
– Писал, синьора, из Эмса, и просил ко мне писать.
– A ответа не получал?
– Нет ещё, синьора!
– Да справлялся ли ты на почте?
– Я хотел идти сегодня, да вы приказали быть здесь, а Марко говорит, что в два часа в почтамте присутствие будет кончено.
– Что же ты мне этого не сказал!.. Я бы тотчас тебя отпустила.
Княжна взглянула на часы.
– Теперь уж поздно; но завтра непременно сходи на почту и, может быть, получишь письмо. Тогда увидишь, что сон твой – вздор!..
Добрую княжну между тем очень заботила мысль – помочь Луиджи Лоренцо. Подарить ему 200 рублей она не могла. Адина хотя и была богата, но в эту минуту у неё не было такой значительной суммы. Просить у князя, своего отца, она не смела, предчувствуя, впрочем, что он ей, верно, откажет. Отдать 200 рублей мало кому легко, особенно, когда нет для того никакой побудительной причины, никакой условной необходимости.
Княжне пришла, наконец, удачная мысль, но она не могла привести её в исполнение прежде совершенного окончания своей картины.
На другой день Луиджи с Марко рано утром отправился на почту.
Народу было там пропасть, и письма были сложены в огромные кипы. Их надо было все перебрать.
После каждой просмотренной кипы, которую чиновник откладывал в сторону, Луиджи спрашивал грустным голосом:
– Нету?
– Нет! – отвечал чиновник и тотчас же принимался за другую.
– Луиджи Лоренцо? – спросил, наконец, чиновник, взглянув на итальянцев.
– Луиджи Лоренцо! – отвечали они оба.
Чиновник отдал им письмо, которое Луиджи от радости почти выхватил у него из рук.
Лишь только они вышли на улицу, Луиджи распечатал письмо, но, не умея читать, сложил его и хотел уже спрятать в карман, как Марко сказал:
– Дай, я тебе прочту: благодаря отцу Амвросию я умею читать и писать.
Они оба вышли на большой двор, и Марко прочёл следующее:

«Благодарю тебя, милый сын мой, Луиджи, за твоё письмо. Один Бог может тебя утешить и обрадовать, как ты утешил и обрадовал письмом твою старуху-мать. С самого дня твоего отъезда я постоянно плакала от печали, которая у меня лежала как камень на сердце; а когда наш сосед, синьор Гримальдини, прочитал мне твоё письмо, я заплакала от радости. Сначала я боялась, что ты меня совсем забудешь. Ни на какие сокровища мира я не променяю сына: хочу только, чтобы ты, мой милый сын, воротился. Мы будем жить по-прежнему, бедно, но счастливо. Я никому не позволю тебя бранить и над тобою насмехаться. Но и ты сам будешь мне помогать!.. Ты не будешь лениться... будешь работать! Луиджи, твоя старуха-мать скоро будет совсем без сил!.. Воротись, ради Бога! Кто меня тогда будет кормить?
Ты меня любишь, я знаю, но ты не знаешь, как я тебя люблю! Нет, Луиджи, если б ты это знал, то меня бы, одинокую, не покинул!
Тётка и дядя кланяются. Они о тебе часто вспоминают и никогда не бранят...
Прощай, Луиджи, пиши ко мне; пиши, когда ты воротишься: я тогда на улице буду сидеть от раннего утра до тёмной ночи, – всё буду ждать тебя, моего милого. Лишь бы мне дожить до этой радости! Благодарю тебя, что ты не забываешь молиться Богу и святым Его. В одной только молитве вся крепость человека!
Прощай, милый сын, удерживайся от всего дурного и помни твою мать. Благословляю тебя.
Мать твоя
Анджелика Лоренцо».

Лоренцо горько плакал во всё время, пока Марко читал письмо. Угрызения совести терзали Луиджи.
– Не плачь, земляк! Бог даст, воротишься!
– Ах, Марко! Когда я ворочусь? Бог весть! Без денег что мне и возвращаться? А я никогда не научусь работать, я чувствую...
– Экой ты, земляк! А что за мудрёное дело работать!.. Была бы своя охота, а выучиться, право, легко!.. Только мне кажется, что теперь тебе не надо бросать то, что ты предпринял. Благодаря Бога, дела твои поправляются. Так и напиши матери. Может быть, ещё год, другой, и накопишь!..
– Год, другой! А старуха-то моя... если да занеможет с тоски? Мой сон, земляк, о котором я тебе говорил, мне покою не даёт, так сердце и ноет!
– Видишь что, Луиджи, толковать сны и верить им – грешно. Лучше помолись хорошенько и напиши матери, что ещё год останешься здесь... Что будет, то и будет! Накопишь что – хорошо, не накопишь – и то будет по воле Божией, и тогда всё-таки иди себе домой. Может, и я соберусь на родину... Пора и мне!.. Ещё летом живём кое-как, а зимою такая тоска, что и не расскажешь! Нас дети связывают, а без них мы с Марьеттой давно бы ушли на родину. Почём знать, земляк? Может быть, с Божиею помощию, мы вместе отправимся! Дорога-то нам одна!
– Ах, Марко! Я на руках понесу твоих детей, лишь бы нам идти вместе! Я к тебе привык, как к брату, а Марьетта мне – вместо матери!.. Без вас я бы пропал!..
Так разговаривали между собою Луиджи и Марко, подходя к дому.
– Ну, теперь времени терять не надо, – сказал Марко, – погода тёплая, солнышко светит весело; ступай, земляк, седлай Пони, одень Жоко, да и марш за дело; а я понесу мои статуэтки. У меня есть совсем новенькие. Что-то Бог даст!
Лоренцо не отвечал ни слова. Письмо матери вертелось у него на уме; он вынул его из кармана, поглядел, вздохнул, поцеловал, потом спрятал опять и поспешил седлать Пони.
Когда они вышли на улицу, Марко пошёл направо, Луиджи повернул налево. Он спешил к княжне, которая ему сказала, что хочет ещё день окончательно поработать над своей картиной.
Едва он вошёл в мастерскую княжны, как она спросила:
– Ну что, Лоренцо, был ты на почте?
Луиджи вместо ответа вынул письмо и подал его княжне. Добрая его душа ни минуты не останавливалась при мысли, что княжна, может быть, обвинит его в неблагодарности к матери.
«Пусть она скажет, что я виноват: я и сам это чувствую!» – думал Луиджи, отдавая письмо и опустив глаза в землю.
– Ты хочешь, чтобы я его прочитала? – спросила опять княжна.
– Да, синьора, если позволите просить вас: вы увидите, какую добрую мать я решился оставить!..
Прочтя письмо, княжна не сказала Луиджи ни одного слова упрёка. «Если он и виноват, то я уверена, что раскаивается», – подумала она.
– Ну, вот видишь, твоя мать здорова! Теперь ты не будешь верить глупым снам? – сказала княжна, отдавая письмо.
Она никак не ожидала найти в письме простой женщины столько горячего чувства.
– Что же ты намерен делать?
– Синьора! Я ещё год останусь здесь, а там возвращусь в Парму.
– А если ты прежде году сберёшь необходимую для тебя сумму?
– Нет, синьора, этого быть не может: я почти два месяца ни копейки не прибавил в свой кошелёк.
– А каково теперь идут твои дела?
– Поправляются, слава Богу!
– Вот тебе мой долг! – продолжала княжна, вынимая из стола бумажник с деньгами и вынув из него двадцати-пяти-рублёвую бумажку.
Луиджи покраснел от удовольствия: он никак не ожидал такой суммы.
– Это слишком много, синьора! Вы очень милостивы!..
– Ты почти два месяца ходил ко мне ежедневно. Нет, я знаю, что тебе время дорого, а тратить даром его ты не должен! Хотя картина моя кончена, но я надеюсь, что ты и так будешь иногда заходить к нам. К Светлому празднику я хочу устроить для тебя одно дело, но не могу ещё ручаться за успех. Постой, не уходи, я позову папеньку: я хочу, чтобы он мог судить о сходстве. Он ещё совсем не видал моей картины и с нетерпением ждёт её окончания.
Княжна встала, положила в сторону кисти, палитру, отходила немного от мольберта, глядела издали, и выражение её прекрасного лица было исполнено удовольствия. Она так радовалась, глядя на своё произведение. Повторяю, её талант уже достиг некоторой степени совершенства.
В эту минуту в мастерскую вошёл князь.
Нельзя описать его удивления, когда он взглянул на работу дочери.
– Адина! Неужели ты сама, одна, без чужой помощи, так удачно написала эту картину? Милый друг, – продолжал князь, обнимая покрасневшую девушку, – я никак не ожидал, чтобы это могло быть так хорошо! Я знаю, что портреты тебе очень удавались, но тут я вижу глубокую мысль, прекрасно выполненную – и какое сходство! Сколько выражения в этом лице!
– Всё же менее, чем в оригинале, – отвечала княжна. – Признайтесь, папа, что верны все черты этого полуденного лица.
Потом, обратившись к Луиджи, она сказала по-итальянски:
– Благодарю Луиджи за его терпение, он был неподвижен, как кукла. Труднее всего мне было писать Жоко. Представьте себе, папенька, что только одним сахаром могла я усадить его на месте!.. А Пони? Это просто чудо, что за милый ослёнок.
– Зато ты совершенно схватила доброе выражение его мордочки. Прощай, Луиджи, – сказал князь, видя, что итальянец, уходя, низко кланялся ему и княжне.
– Прощай, Луиджи, смотри же, не забывай нас и заходи, когда будет время. Я думаю, твои Жоко и Пони долго не забудут дороги к нам! – продолжала княжна.
– Их так всегда угощают с вашей кухни, да и люди у вас такие добрые, что мои товарищи никогда пройти не хотят мимо ваших ворот.
– Очень рада! – отвечала княжна, засмеявшись. – Очень рада!
Луиджи вышел. Князь ещё раз поцеловал княжну и сказал с глубоким чувством:
– Адина! Если б ты знала, какое для меня утешение твой талант! Что я чувствую теперь, выразить невозможно. Друг мой, картина моя? Неправда ли, ты для меня её написала?
Княжна покраснела и не знала, что отвечать.
– Или ты, может быть, желаешь, чтобы она осталась у тебя? Как хочешь!
– Мне хочется её продать или разыграть в лотерею.
– Что за странная мысль, мой друг? Я тебя не понимаю!
Тогда княжна рассказала отцу всё, что так живо трогало её сердце, когда Луиджи говорил ей о матери, о разлуке с нею и совершенной невозможности возвратиться на родину, не имея на то средств.
Княжна была истинно добра; она с такою живостью, с такою горячностью описала положение Луиджи, что её глаза блестели и щёчки были как розы. Она сказала, целуя руку отца:
– Я не думаю, чтобы за мою картину дали значительную сумму, но у нас так много родных, знакомых; если я скажу, что хочу разыграть в лотерею с благотворительною целью, я уверена, что билеты скоро разойдутся. А я так была бы счастлива моим первым удачным трудом – я почти обязана оригинальной наружности Луиджи мыслью осчастливить семейство, возвратить сына матери и отдать чудное небо Италии бедняку, которому наши петербургские морозы, кажется, очень тяжелы.
– Ты знаешь, милый дружок, что я всегда готов на доброе дело; но и добро следует делать осмотрительно. Ты ещё так молода, так неопытна, что мои слова кажутся тебе холодностью; но не спеши меня осуждать. Чтобы доказать тебе, что я понимаю и ценю твое доброе сердце, я покупаю твою картину за какую ты хочешь цену.
Княжна бросилась на шею отца и крепко его поцеловала.
– Постой, постой, Адина, я ещё не кончил, – продолжал князь, – и потому желаю, чтобы ты поступила осторожно, не слишком увлекаясь добрым, но неопытным сердцем. Прежде чем отдать деньги, надобно справиться, что за человек Луиджи?.. Стоит ли он твоего участия?.. Как живёт?.. Одним словом, надо удостовериться, что он хороший и честный человек! Потом надо убедиться и в том, что он говорит правду, а не сочиняет сказки, чтобы только тебя разжалобить...
– Нет, этого быть не может! Милый папенька, – он мне даже показывал письмо своей матери. Если б вы только видели это письмо, полное чувств материнской любви!
– Одним словом, – продолжал князь, – с завтрашнего же дня пошлём управителя Наума в дом, где живёт Луиджи; он там на дворе обо всём расспросит осторожно и придёт нам рассказать. Будь уверена, Адина, друг мой, что я нахожу нужным так поступить потому только, что желаю быть справедливым. Ты хочешь дать Луиджи 200 рублей... Подумай, сколько есть здесь людей, которых ты могла бы осчастливить, разделив эту сумму на десять частей! Сколько есть таких, которым нечего есть и которые стыдятся просить милостыни! Они работают с утра до ночи, и в поте лица едва могут добыть себе дневное пропитание; а в Луиджи я вижу молодого здорового тунеядца, человека, который не хочет ни к чему приложить руки. Мне его жаль, истинно жаль, потому что не он главный виновник своей бесполезной ленивой жизни. Ты видела итальянцев вблизи: кто может быть празднее этого народа? Они меня и в самой Италии приводили в отчаяние!
Княжна слушала отца с большими вниманием, и по грустному выражению её милого личика видно было, как её поразили слова князя, тем более, что она сознавала их справедливость.
– Я совершенно согласна с вами, милый папенька; потому-то именно Луиджи мне и жалок, что без денег он и в Италии будет шататься и просить милостыню; но, если ему удастся собрать ту сумму, которую он себе назначил, я уверена, что он сделается добропорядочным селянином. Он купит какую-нибудь землю, займётся ею, будет беречь свою старуху-мать. Если бы вы только прочли её письмо!..
– Я уверен, что оно и меня так же бы растрогало, как и тебя, Адина, если в нём видна материнская горячая любовь: и потому не оставим этого дела без внимания. Завтра же начнём собирать сведения о Луиджи. Ты знаешь, где он живёт?
– Люди наши знают, – отвечала княжна.
Этими словами разговор и кончился.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Посещение

На другой день княжна, по обыкновению, в девять часов утра сошла в кабинет отца приготовить и разлить чай.
Князь встретил её с обыкновенной ласковою улыбкой, крепко поцеловал и сел у чайного стола. Maленький Коля кинулся к ней на шею. Она подняла его с полу и посадила возле себя.
Адина не успела подать отцу его большую чашку, как вошёл Наум.
– Ну, что? – спросил князь.
– Я спрашивал у дворника, ваше сиятельство, – сказал управитель, – он говорит, что этот итальянец человек смирный, тихий, живёт у земляка формовщика, что и тот такой же, только женатый, а этот холостой; живут в большой нищете – ни тюфячка, ни перины, ни подушек нет, – так себе, на досках и спят; что ребятишки бродят в худых рубашонках и босиком. А работают целый день: всё из лебастру; вот и наш-то всё помогает!.. – продолжал Наум, называя нашим Луиджи.
– Не пьют, не кутят? – спросил князь.
– Куда им, ваше сиятельство! Дворник рассказывает, что никогда ни одна душа чужая у них не бывает. Статуйщик-то живёт на этой квартире уже четвёртый год, а другой-то никак только шестой месяц. Занимают крошечную горенку с перегородкой, в одно окно, а ведь их всех-то сам- пять, ваше сиятельство!
Адина взглянула на отца с таким выражением, что в её взгляде можно было прочесть, что чувствовало её доброе сердце при всех этих подробностях.
– Ты не входил к ним? – спросил князь.
– Не входил, ваше сиятельство! Вы этого не изволили приказывать... – отвечал Наум.
– Тем лучше! – сказал князь. – Адина, мы сами пойдём к ним сегодня. Пойдём гулять и зайдём заказать кронштейны для твоих бронзовых козочек, и увидим, как живут эти люди.
– Я очень рада, очень рада! Милый папенька, я не могу вам рассказать, как я желаю убедиться, что Луиджи заслуживает нашего участия.
Во втором часу пополудни князь прислал сказать Адине, чтобы она одевалась. С какою радостью она поспешила исполнить его приказание!
Погода была холодная, хотя ясная, но они шли так скоро, что вовсе того не замечали. Наконец, у самых ворот дома, где жили Марко и Луиджи, князь остановился.
– Кажется, здесь! – сказал он, взглянув на билет, прибитый над воротами.
Они вошли на двор, спросили о формовщике-итальянце, и им тотчас же показали его дверь.
Князь толкнул эту дверь и вошёл в тёмный коридор.
– Первая дверь направо! – закричала им со двора какая-то женщина.
Князь повернул направо и прямо очутился у входа в квартиру Марко. Лишь только он тронул дверь, как она растворилась, и всё семейство, как картина Теньера, представилось глазам нежданных посетителей.
Они обедали. Марко, стоя, резал кусок говядины. Луиджи наливал пить маленькому Марко, который ему чрез стол протягивал свою кружку.
Марьетта держала на коленях Франческо и правой рукой подавала ему корочку, которую малютка ловил обеими ручонками. За плечами Луиджи видна была мордочка Жоко.
Запах кушанья наполнял комнату.
– Здравствуйте! - сказал князь по-итальянски.
Марко и Луиджи вышли из-за стола и подошли к нему, кланяясь.
– Вы обедаете, и мы не хотим вам мешать, – продолжал князь.
– Мы отобедали, синьор! –  отвечал Марко.
– Ах, синьора! – сказал Луиджи, узнав княжну. – Как это вы удостоили пожаловать в нашу неопрятную квартиру?
Он заметно смешался и начал стирать со стола и кой-где по углам, приводя комнату в порядок: ему было совестно пред его важными посетителями.
– Мне нужно два кронштейна, – сказал князь.
Марко открыл шкаф и поспешил вынуть всё, что у него было готового в этом роде.
– Посмотрите, папенька, что за прелестная головка у этого ребёнка! – заметила княжна, не сводя глаз с маленького Марко, который робел пред чужими и прятался за передник матери, но, несмотря на свою робость, поглядывал исподтишка на Адину.
– Вот оригинал для pendant портрету Коли: возле белокурой головки как будет он хорош. Я давно не видала таких чёрных глаз, таких курчавых чёрных волос.
Потом княжна сказала Марко по-итальянски:
– Поди ко мне, амурчик!.. Поди, я хочу на тебя поближе поглядеть.
– Поди, Марко, видишь, какая синьора добрая! – прибавила Марьетта, нагнувшись к Марко, который не переставал дичиться.
Луиджи взял его на руки и поднёс к Адине. Тогда малютка закрыл лицо обеими ручонками, но сквозь пальцы не переставал смотреть на княжну. Она нагнулась к нему и спросила шёпотом:
– Отчего ты не моешь свои глаза?
– Я мою, – отвечал мальчик, не отнимая ручонок.
 – Отчего они такие чёрные?..
– Нет, они белые!
– Нет, совсем чёрные!..
Луиджи поставил Марко на пол.
– Это руки чёрные, – сказал Марко, повёртывая ручонки и показывая их на обе стороны.
– Отчего же руки у тебя не вымыты?
– Я их мою, да только у меня мыла нет.
– Вот тебе на мыло! – сказала княжна, вынимая из муфты кошелёк с деньгами.
Она подала Марко четвертак.
У мальчика глаза заблестели. Он протянул руки, взял деньги, потом нагнулся, поцеловал полу бархатного платья княжны и пустился бежать прочь.
– Что же ты не благодаришь, Марко? – спросила Марьетта.
– Я её поцеловал, – отвечал мальчик.
Князь между тем заказал кронштейны, потому что у Марко готовых не было, и хотел было уже уйти, как Адина сказала ему:
– Мне так нравится эта головка... Можно ли этого мальчика приносить ко мне?.. Мне хочется написать его портрет.
Потом, обратившись к отцу, она сказала по-французски:
– Тогда всё можно будет подробнее расспросить о нашем деле...
– Вот его мать, синьора, – сказал Луиджи, - она его будет к вам приносить сама.
– С радостью, синьора! Когда прикажете?..
Они условились, и Адина с князем, очень довольные своим посещением, вышли на улицу.
– Бедность этих людей видна на всём! – заметил князь. – Бедность и – беспорядок!
– Вы справедливо сказали, папенька, – отвечала Адина, – что беспечность этого народа поразительна!.. Я смотрела на это семейство... Неужели они не могут почище жить? Ведь они что-нибудь да зарабатывают?
– Может быть, они копят, и потому ничего себе не позволяют лишнего, – сказал князь, – увидим, узнаем... Только, главное, спешить не надобно.
Прошло несколько дней. Княжна сидела в своей мастерской и приготовляла на палитре краски, когда ей пришли сказать, что пришёл Марко с сыном. Она велела их ввести.
– Здравствуй, Марко, – сказала она по-итальянски, ласково погладив малютку по головке, – что же твоя мама не пришла с тобою?
– Франческо что-то нездоров, синьора! – отвечал отец.
Княжна послала за Колей, и, когда он вошёл и она посадила его рядом с Марко, то нельзя было не согласиться, что эти оба прелестные мальчика, сидя один подле другого, были ещё лучше. Белизна Николи казалась фарфоровою: его светлые кудри, напомаженные, надушенные, ниспадая до плеч богатыми кольцами, окружали его очаровательную головку; его кроткие глаза выражали беззаботную счастливую жизнь; в глазах же Марко, напротив, полных огня и даже какой-то суровости, можно было прочесть всю историю его существования, исполненного беспрестанных лишений и нужд; смуглый цвет лица, курчавые тёмные волосы, всё это придавало ему решительный вид, совершенно противоположный выражению нежного личика Коли.
Княжна не могла ещё решиться, как их посадить... Задумчиво сидела она перед чистым полотном и рассеянно держала кисть, как вдруг маленький Марко закричал с удивлением:
– Отец, поди, посмотри: Пони, земляк и Жоко!..
Потом, схватив отца за полу сюртука, он потащил его к картине.
Это восклицание напомнило княжне, что она хотела расспросить Марко о Луиджи. Она улыбнулась, видя, в каком восторге статуэтчик смотрел на портрет Луиджи. Её радовали его невольные восклицания, которые Марко повторил несколько раз...
– Он живой!.. Наш земляк! Так и видно, что о матери скучает. Ах, синьора, он просто живой!
– Скажи мне, пожалуйста, Марко, отчего он выбрал такое жалкое ремесло ходить с ослом и обезьяной?
– Ах, синьора! Он честный малый, но, видно, некому было его учить и бранить, когда он ещё был маленький, а, выросши, он не принуждал себя к работе! Да и то сказать – у нас в Италии часто и работать-то нечего... Поверите ли, синьора, целыми семьями так себе и живут на улице, без всякой крыши под чистым небом!.. Едят что ни попало, а иногда и голодают, и только на солнышке греются и валяются. У нас зима не то, что здесь... Не замёрзнешь!.. И снегу-то почти никогда не бывает.
– А летом?
– Ну, летом легче, и пищи больше...
– Так, ты говоришь, Луиджи честный малый?
– Примерный, синьора, я и сам не надивлюсь, как он не избаловался, шатаясь разными землями. Нет, уж такой честный – ни на волосок никого не обманет. Мы к нему в эти полгода привыкли, как к брату... Я думаю, никогда не расстанемся! Бог даст, вместе уйдём на родину; он из Пармы, а мы из Пьяченцы, и дорога нам приходится одна.
– А когда вы думаете отправиться?
– Когда Матерь Божия благословит... Я не спешу... у меня здесь жена, ребятишки... А Луиджи жаль... Он иногда не спит всю ночь: мы слышим, как он ворочается... У него старуха-мать: как бы без него не умерла. Сохрани Боже, его совесть замучает. Ах, синьора, ведь он у неё один сын...
– А твои отец и мать, Марко, живы?
– Нет, синьора! Я сирота. Ребёнком попал к добродетельному старику, кардиналу Амвросию, но и его уж нет на свете... Меня никто не зовёт на родину, ничей голос не слышится и в сердце не отзывается... А солнышко манит... Ах, как манит, синьора: не шёл, a бежал бы!.. – говорил Марко, приходя в невольное чувство грусти по родной Италии. – Мне там жить нечем, а милостыни просить стыжусь, синьора: мальчиком, ребёнком никогда не просил... Теперь уже было бы и бессовестно...
– Давно ли ты в России?
– Шестой год.
– Долго ещё останешься?
– Не знаю, синьора... как понакопим деньжонок... Вот если б Бог благословил наши дела... и торг пошёл бы понемножку... А то нынче что-то плохо... Ходишь-ходишь, а на целковый едва удастся продать.
– А принёс ты мои кронштейны?
– Завтра они будут готовы.
– Сделай мне ещё две колонки под белый мрамор.
– Очень хорошо, синьора; в какую меру?
Адина тотчас же дала мерку: её добрая душа принимала участие и в делах Марко, и она поневоле вспомнила слова князя, что бедных много, и что самые труды их часто не вознаграждаются. Колонки княжне вовсе не были нужны, но, готовая на добро, она с радостью пользовалась каждым случаем, который ей представлялся. Разговаривая с Марко, она забыла о детях и, оглянувшись в ту сторону, где они сидели, невольно улыбнулась.
Коля и маленький Марко влезли на стул и что-то хлопотали около большого бюста Державина.
– Не гляди, Адина, не гляди!.. Мы тебе сделаем картину! – сказал Коля.
Он так привык, что у его сестры в мастерской беспрестанно усаживали кого-нибудь для картины, обставляли цветами или окружали пунцовыми занавесками, что придумал украсить бюст нашего северного поэта живым плющом, пышные ветви которого с красивыми тёмными листьями лежали тут же на столе.
Он заставил Марко держать плющ, а сам обежал на другую сторону, вскочил на другой стул, обвил зеленью, как венком, голову поэта и тогда громко сказал:
– Смотри теперь, Адина, смотри!
Эти два прекрасные мальчика, придерживая плющ по обеим сторонам бюста, чтобы он не упал, действительно составляли прекрасную картину, сами того не сознавая.
Адина глядела на них с глубоким чувством... Ей казалось, что в Коле она видела ангела великого мужа, а в Марко – гения бессмертного певца.
Она захлопала в ладоши и потом подбежала поцеловать детей.
– Что, Адина, хорошо?.. Хорошо я придумал? – спрашивал Коля, прыгая около сестры.
Марко так познакомился с Колей, что уже нисколько его не дичился, но, когда княжна подошла к ним, он, прижавшись к отцу, заглядывал на неё исподлобья.
– Марко! – сказала княжна. – Не бойся меня, милый мальчик!..
И, обратившись к его отцу, продолжала:
– Я не могу его писать, пока он ко мне не привыкнет, и потому я прошу тебя приходить ко мне почаще и приводить с собою твоего красавчика. Труды и время, которые тебе так дороги, я вознагражу.
– Ах, синьора, вы такая добрая, что я в этом нисколько не сомневаюсь.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Возвращение на родину

Так прошло ещё три недели. Адина много разговаривала с Марко, и с каждым днём убеждалась, что Луиджи заслуживает её милостивого внимания.
Когда же вместо отца малютку приводил Луиджи, то она, по его рассказам, знакомилась с добрым семейством трудолюбивая статуэтчика и в каждом его слове видела, какая искренняя дружба привязывает Луиджи к землякам.
Князь, отец Адины, с большим участием слушал всё, что она ему рассказывала об этих добрых людях. Он более её не отговаривал помочь им; но ему желательно было также вознаградить трудолюбивого Марко, и потому он решился помочь обоим, а вместе с тем обрадовать и свою дочь.
Накануне Светлого праздника он пришёл в комнату дочери и, отдавая ей бумажник с деньгами, сказал:
– Вот тебе моё красное яичко!
Она взглянула на отца, как бы желая прочесть на его лице его намерения.
– Ты можешь, друг мой Адина, употребить эти деньги, как хочешь. Можешь купить себе какую-нибудь золотую вещь или наряды, но можешь и отдать, кому заблагорассудишь.
Княжна бросилась на шею отца и, крепко целуя его, в избытке благодарного сердца говорила нежным голосом:
– Угадываю... понимаю... Милый, бесценный папенька! Какой будет праздник добрым Луиджи и Марко! Сейчас пошлю за ними. Вот люди, которых вы осчастливили на всю жизнь! Ах, если б я могла вам описать, что чувствую сама, какою радостью наполнена моя душа!.. Нет, никогда ещё я не встречала так Светлого праздника!.. Никогда я не была так счастлива!
– Заметь, мой друг, что твой талант в этой радости – помощник и путеводитель! Он привёл к тебе всё это семейство, и он же выручил эти деньги, на которые я покупаю твою картину. Теперь она – моя собственность.
– Она, и все те, что я буду ещё писать!.. – отвечала Адина с восторгом. – У меня две радости: первая, что вам так понравилась эта картина, а вторая, что я трудам моим обязана тем, что чувствую...
Княжна тотчас же послала сказать Луиджи и Марко, что она приказывает им прийти к ней на другой день, рано утром, вместе с Марьеттой и детьми.
Когда Адина возвратилась с отцом от заутрени, первые, кто их встретил в лакейской, это были благотворимые ими итальянцы. Служба у католиков кончается гораздо ранее православной, и прямо из церкви они пришли поздравить князя и его дочь, свою благодетельницу.
Адина просила князя-отца быть свидетелем, когда она отдаст им деньги, и потому поспешила за ними в свою комнату. Княжна в таком была волнении, как будто её собственная участь решалась в эту минуту. Сердце её билось скоро и сильно. Адина знала, что итальянцы не могли ожидать того благодеяния, которым она хотела их осчастливить.
– Вот тебе, Луиджи! – сказала Адина, отдавая ему 250 рублей. – А это тебе, Марко!
Луиджи взглянул, вспыхнул как огонь, и сказал робким голосом:
– Вы, вероятно, ошиблись, синьора?..
– Синьора! – прервал его Марко... – Синьора!
Он также глазам своим не верил, что и у него в руках было 250 рублей.
– Нет, я не ошиблась! – отвечала княжна. – Благодарите вот кого!.. – продолжала она, указывая на князя. – Вот кто ваш благодетель...
Луиджи сложил руки, чтобы выразить всю благодарность, хотел что-то сказать, но зарыдал и не мог выговорить ни одного слова...
– Марьетта, Марко, благодарите!.. Франческо!.. Кланяйтесь, целуйте руки, ноги их сиятельств! – говорил статуэтчик отрывистым голосом.
Он выхватил из рук Марьетты маленького Франческо, поднёс его поближе к князю и Адине, правою рукою толкнул маленького Марко вперёд и сказал сквозь слёзы:
– Детские кроткие души будут за вас молиться!.. ваше сиятельство, а милосердый Бог детские молитвы слышит!..
– Возвратитесь с Богом в Италию. Тебя, Луиджи, ждёт мать; вас, Марко и Марьетта, родная сторона, – продолжала княжна, не скрывая своего собственного сердечного умиления.
– Синьора! Я не смею, – отвечал Луиджи, – но позвольте мне поцеловать край вашего платья; позвольте мне слезами моими омыть ваши ножки.
С этими словами Луиджи стал на колени и, не сводя глаз с княжны, плакал как ребёнок.
– Моя мать будет для вас просить у Матери Божией награды и утешения. Синьора, она пешком пойдёт в монастырь св. Януария... Она отнесёт венок к Мадонне св. Холма! Я имя ваше буду вспоминать на молитве каждый раз, как войду в церковь.
Марьетта не произнесла ни одного слова: она глядела на всех и как будто не понимала, что происходило. Маленький Марко стоял возле неё и, видя, что все плачут – тоже заплакал.
– Не плачь, Марко, – сказала Адина, погладив мальчика по голове, – ну, теперь ступайте с Богом. Я думаю, ребятишки хотят спать, да и нам пора отдохнуть.
Когда после многих поклонов и изъявлений благодарности итальянцы вышли, княжна ещё раз бросилась целовать отца за ту радость, которою была преисполнена её душа, а князь отвечал ей:
– Не меня благодари, друг мой, а Бога, Который даровал тебе твой талант. Часто, очень часто, мы оттого только добра не делаем, что не представляется к тому случая.
Луиджи и Марко с семейством не шли, a летели домой. Они не помнили себя от восторга. На улицах была ужасная суета, как бывает обыкновенно после заутрени в первый день Светлого праздника.
– Знаешь, земляк? – сказал Марко. – Я всё боюсь, что это сон; всё боюсь проснуться...
– Не тревожься, друг! – сказал Луиджи. – Посмотри, как улицы полны народа, все радуются с нами вместе. Марьетта, помнишь, когда я пришёл к вам в первый раз?.. Ты толковала о родной стороне... Вот теперь Бог даёт средства, и мы возвратимся вместе.
– Ах, земляк... У меня в Пьяченце остался старик-дядя слепой...
– Кто же его кормит?
– Он с другим безногим стариком просит милостыню у самого въезда в город... Много он перенёс горя, да и помочь-то ему нам было нечем; я буду рада его приютить, как мы воротимся да обзаведёмся домиком.
– Правда, Марьетта, правда!.. Если он не умер... Я обещаю, что возьму его к себе, – сказал Марко.
– А моя-то мать как обрадуется! – прервал его Луиджи. – Марко, когда же мы отправимся?
– Постой, земляк... Надо всё устроить, подождать тёплой погоды, рассчитать деньги, продать что лишнее.
– Я Жоко отнесу на птичий двор или на биржу: там его купят и дадут хорошие деньги.
– А Пони? - спросил маленький Марко, вслушиваясь в разговор.
– Нет, Марко, Пони пойдёт с нами: он повезёт тебя.
– Спасибо, Луиджи, спасибо, земляк! – в один голос сказали Марко и Марьетта.
– Я думал, – заметил маленький Марко, – что ты, пожалуй, захочешь и его продать... Так хотел тебе сказать: продай уже и меня тут же... Я его люблю... даром что он осёл... и с ним не расстанусь.
– Ай да Марко!.. Да кто тебя купить? Осёл-то в работу годится, а ты на что годен? – спросил отец.
– А чтобы за ослом ходить! – отвечал умный мальчик. – Я и теперь умею его кормить, поить и его чулан выметать.
– Нет, друг, – сказал Луиджи, – я с Пони и сам до смерти не расстанусь. Если бы не Пони, я не решился бы идти в Россию. Если бы не Пони, и денег наших нам бы никогда не видать, а теперь мы разбогатели!
Разговаривая таким образом, они пришли на квартиру.
По русскому обычаю, потому что все так делают, и они сели около стола разговляться. У Марьетты, как у доброй хозяйки, было приготовлено всякой всячины: они на Страстной неделе ели очень мало. Итальянцы вообще очень привержены к закону и строго исполняют церковные постановления. К тому же Марко и Луиджи были люди бедные, которые решительно во всём себе отказывали, чтобы приберечь деньги, и потому только ради Светлого праздника Марьетта выпросила лишний рубль, чтобы у неё была говядина, копчёная корюшка, жареный гусь и пирог с изюмом, который она сама испекла, вспоминая, как бывало к этому празднику и старушка-бабушка угощала её таким же пирогом с сухим виноградом. Когда они все сели за стол, Марко сказал громко:
– Выпьем за здоровье сиятельнейшей княжны, нашей благодетельницы: у тебя там в шкафу есть бутылочка пива, Марьетта!
– Бутылка пива? – спросил с удивлением Луиджи. – И тебе не жаль было денег?
– Ты думаешь, земляк, это я её купил? Нет, друг, вчера поутру я стоял с своими статуэтками вот тут, у площади, на углу, против винного погреба. Вижу – девочка лет шести, закутанная в шубу, сидит у самых ворот, на лавочке, да такая бледная, худая, видно, что давно, бедненькая, больна. Её мои кошечки прельстили, она всё на них любовалась и протягивала к ним ручки, а как я отошёл, она горько заплакала, – вот мне и стало её жаль. Моя кошечка всего мне стоит гривну. Я и воротился, снял её с лотка и подал малютке. Как она обрадовалась! Стала сперва её гладить худощавою ручонкою, потом качать её головку, потом подозвала, как казалось мне, своего отца и так живо, скоро ему рассказывала, что я подарил ей кошечку, что он, обратившись ко мне, стал меня благодарить... Знаешь, Луиджи, видно было из слов, что он, верно, отец; он попросил меня подождать немного, вошёл в погреб и вынес эту бутылку.
– Вот за это можно сказать спасибо! Девочку ты утешил, да и выпить за здоровье сиятельной княжны весело, – отвечал Луиджи.
Марьетта подала бутылку с пивом, Марко откупорил, налил в стаканы и остаточки вылил в кружку маленького Марко, который едва сидел на стуле, качался и дремал.
Они чокнулись стаканами и, пожелав Адине и её семейству всевозможного благополучия, здоровья и богатства, осушили их до дна.
Марьетта уложила детей, и, хотя на дворе было уже светло, пошла и сама отдохнуть.
Марко и Луиджи было не до сна. Они, сидя вдвоём за столом, с которого хозяйка прибрала все остатки, громко разговаривали, рассчитывали деньги, и в эту ночь были, конечно, одни из счастливейших людей в Петербурге.
– Я куплю дом, в котором живёт моя мать, – сказал Луиджи, – куплю и с садом, и с виноградниками, и ей подарю.
– А я?.. Нет! Я ещё не знаю, что сделаю, – продолжал Марко, – что Бог даст...
Они проговорили до утра, не замечая, как быстро проходили часы в отрадных мечтаниях.
Тотчас после Светлой недели, Марко стал помаленьку продавать всё своё заведение; всего имущества с материалами алебастру и формами набралось на 30 рублей.
Луиджи отнёс на биржу Жоко и тут же продал за 12 рублей.
Когда купец отдал ему деньги, Луиджи так стало жаль Жоко, что он долго не мог отойти от конурки, в которую новый хозяин посадил его. Он глядел на доброго товарища с заметною грустью.
– Зачем ты его продал? – спросил купец.
– Я уйду в свою землю... – отвечал Луиджи.
– Счастливого пути!..
Луиджи взглянул ещё раз на Жоко, подумав:
«Прощай, товарищ, прощай! Благодарю тебя за службу! Дай Бог тебе хорошего житья!..» Потом отвернулся, вздохнул и без оглядки побежал домой.
Недели в две они совсем собрались в дорогу. По совету княжны, деньги отдали банкиру в Петербурге, с переводом на Парму, а при себе оставили только необходимые на путевые издержки.
Княжна сидела в своей мастерской и, по обыкновению, работала, когда ей доложили, что итальянцы, отправляясь на родину, пришли с нею проститься. Она поспешно вышла.
Луиджи нёс на руках Франческо, Марко на палке держал небольшой узел и корзину. Марьетта стояла возле маленького Марко, придерживая его, радостно сидящего на Пони.
Когда они увидели свою благодетельницу, то снова начали её благодарить и со слезами благословлять.
– Неужели вы так отправляетесь в дальнюю дорогу? – спросила она с удивлением.
– А что же, синьора? Мы едем как богатые люди! – отвечал Марко. – Для ребятишек у нас и осёл есть, а сами, Бог даст, дойдём! Франческо будем нести пока по очереди, а потом Луиджи хочет вот эту корзину привязать к седлу Пони, так он и её легонько повезёт.
– Как вы так скоро собрались?
– Да так, синьора! Мы, как птицы, вспорхнули да и полетели, а в родимую землю весело лететь, – отвечал Луиджи. – По вашей милости, мы скоро опять увидим нашу благословенную сторону, а как только войду в Италию, то брошусь на колени и поцелую землю.
– Ну с Богом! Желаю, чтобы ваше путешествие вы окончили благополучно. Прощайте! Марко, прощай, милый мальчик! Будь здоров и не забывай меня!
Княжна подошла к нему, поцеловала его щёчку и спросила:
– Будешь ли ты меня помнить?
– Буду! – отвечал мальчик.
– Разве ты меня любишь?
– Люблю.
– За что же!
– За то, что вы Пони хорошо нарисовали.
Они ещё раз простились с княжной и отправились.
Луиджи был прав: они, точно как перелётные птицы, поднялись в далёкий путь; а кто бы на них взглянул, то, верно, подумал бы, что они переходили из одной улицы в другую. В узелке Марко было несколько рубашек и его изорванный сюртук, а больше ничего: вот что единственно казалось им нужным для дороги на несколько тысяч вёрст.
Княжну восхищала их восторженная любовь к родной земле; это чувство так свято, что его невозможно видеть без особенного удовольствия. Её доброе сердце утешалось тем, что она была причиною их беспредельной радости; она хорошо понимала, что бедность заставила Марко и Луиджи расстаться с отечеством, и потому они чрезвычайно ей были жалки. Она понимала всё, что было трудного в дальнем путешествии, которое должны были совершить эти бедные пешеходы; но их беспечность и удивительная весёлость, несмотря на все затруднения, могла сравниться только с бесстрашною решимостью ласточек или других перелётных птиц, которые, осенью отправляясь на юг, не заботятся ни о чём и ничего с собою не берут.
Прошло месяцев пять. Княжна сожалела, что не приказала Луиджи написать ей, благополучно ли они дойдут до Пармы и встретила ли его мать, по обещанию.
Но благодарное сердце почти всегда угадывает, как ему должно поступать, и потому Адина вовсе неожиданно получила письмо следующего содержания:

«Сиятельнейшая Княжна!
Да благословит вас Бог! Мы пришли в Парму благополучно, и я первый узнал издали мою добрую мать. Она стара, и глаза её плохи, но как она обрадовалась, как рыдала, как глядела на меня сквозь слёзы!.. Я и сам, сиятельная княжна, плакал как маленький ребёнок, а в мысли всё думал, что вы истинная наша благодетельница! Вот мы опять в Италии! Ах, синьора, какое у нас время, как солнце весело играет: точно оно обрадовалось, что мы пришли домой. Я всё пою наши родные песни: ни одной не забыл... а мать слушает... да плачет.
Марко, Марьетта и оба их мальчика здоровы. Мы все вчера ходили в церковь за вас молиться... А моя мать вместе с нами на коленях просила у Бога для вас здоровья, хорошего жениха, согласия и любви. Мы также молились за вашего сиятельного князя-отца и за сиятельного вашего князя-братца. Моя мать не верит, что я ей принёс столько денег: всё говорит, что прежде хочет их видеть в руках. Завтра банкир обещал нам их выдать.
Благодарим вас, сиятельнейшая княжна! Мы до смерти будем помнить ваше благодеяние.
Пони всю дорогу нёс Марко и Франческо, и теперь здоров и весел. Он говорить не умеет, но я за него благодарю вас.
Марко, Марьетта, дети, моя мать и я – целуем край вашего платья, сиятельнейшая княжна!
Ваш слуга, Луиджи Лоренцо.
Парма».

(Публикуется по изданию:
М.Ф. Ростовская. Пони: Приключения эмского осла. Повесть для детей [и др. рассказы]. С хромолит. рис. худож. Рейнике. 3-е изд. СПб.: В.И. Губинский, [1894]. 224 с., 6 л. ил.)

Подготовка текста и публикация М. А. Бирюковой