М. Ф. Ростовская. За голеньким Бог

Мария Фёдоровна РОСТОВСКАЯ

ГОЛЕНЬКИЙ ОХ, А ЗА ГОЛЕНЬКИМ БОГ!
(Рассказ с натуры)


То зеркало лишь хорошо,
которое верно отражает.


Метель была страшная при двадцати пяти градусах мороза. Маленький деревянный домик станционного смотрителя, на станции Румстихе, по почтовому тракту Нижегородской губернии, от Нижнего до Арзамаса, заносило целыми сугробами снега. Кругом кое-как огороженный двор с навесом для почтовых лошадей, да плохо срубленная избёнка для ямщиков, а там поле и лес, лес и поле на все четыре стороны, и конца им не видать.
Дорогу так замело, что в иных местах даже столбы верстовые почти были под снегом.
А погода была ещё хуже самой этой глуши; она завывала с каким-то ожесточением, постукивая в окна домика смотрителя. Даже стены от мороза трещали, и ветер в трубе так визжал и посвистывал, как будто силой хотел ворваться в тёпленькую светёлку, в которой жили бедные люди.
Домик разделён был на две комнаты, с большою русскою печью и сенями. В первой, предназначенной для проезжих, стоял порядочный диван, обитый чёрной кожей, стол с шнуровыми почтовыми книгами, несколько стульев, в углу образница, на стенах часы с кукушкой, разные уродливые картинки суздальского изделия и термометр Реомюра, по которому можно было видеть, что назло метели и морозу в горенке было до двадцати градусов  тепла. На столе в жестяном подсвечнике горела сальная свеча.
Нa дворе было часа четыре пополудни. В другой комнате, на бедной постели, на кое-каких подушках и плохой перине, покрытая изношенным салопом, лежала молодая женщина лет восемнадцати. Около неё старушка-крестьянка босиком, с подсунутыми под бумажный платок седыми волосами, в синем китайчатом сарафане, что-то хлопотала и ухаживала; у самого изголовья, на деревянном ставчике, сидел смотритель с новорождённым ребёнком на руках, которого он крайне неловко баюкал и укачивал. Видно было, что едва ли не в первый раз ему пришлось нянчить себе подобного; не сводя глаз с малютки, он заглядывал с улыбкой ему в крошечное личико, приговаривая весело и как-то судорожно моргая:
– Груня, он вылитый ты... вылитый!
– Такая беда с нашими житьём! Ведь надо бы за священником послать, молитву дать и наречь имя, а поди-ка, по этой погоде и такую даль... – отвечала молодая женщина.
– Помолитесь-ка сами Богу, – заметила старушка, – куда теперь ехать; зги Божьей не видать!
– Сергей Васильевич, – продолжала жена, – взгляни в святцы, какого сегодня святого – так голубёночка нашего и назовём. Капелька родимая, – говорила она, принимая на руки ребёнка, – золото моё ненаглядное! Эдакое сокровище даровал Господь!.. – и молодая мать покрывала его поцелуями.
Ребёночек был, как все новорождённые, нехорош и непригож, только мило было, что человек был в этом слабеньком тельце, что сердце билось под этой крошечной грудкой.
Смотритель сам был молодой человек, лет двадцати двух, не более; он вышел в первую горницу, взял с окна святцы, стал их перелистывать, и на лице его сияла великая радость. Бог даровал ему сына первенца, и это счастливое событие ясно отражалось в глазах, в улыбке и даже во всех его приёмах, хотя как-то смешно высказывались движения его души. Он громко смеялся, перечитывая все имена в святцах, как будто тут было чему смеяться.
Надо сказать, что смотритель с женой были очень бедные люди. И он, и она выросли в одном помещичьем имении, ещё в крепостном состоянии. Он был сын садовника, а она дочь ткача. Он кое-как научился грамоте около довольно хорошо выученного садовника отца; она никакого-таки ремесла не знала, кроме домашней необходимой работы, но была женщина добрая и смышлёная на всякое дело. После нового положения 19-го февраля, все дворовые этого большого имения разбрелись по разным местам.
Садовник нашёл место для себя, но сына держать с ним вместе не хотели. К тому же Сергей непременно желал жениться на Груне, которую давно любил. Груня, с своей стороны, не знала, что предпринять. Отец её благословил выходить замуж, и таким образом они обвенчались, не зная совершенно, что с ними вперёд будет.
К счастью, мировым посредником был у них прекрасный человек, которого живо за душу задевала участь бывших дворовых людей. Он понимал, как им трудно было пристроиться со всего готового, да вдруг на трудовую и заработанную копейку.
Молодые, Сергей Васильевич и Груня, особенно ему были жалки. Они оставляли село и отправлялись куда глаза глядят, без денег, без всяких других средств, да ещё с очень маленькими способностями и умением что-нибудь приобрести. Он стал за них хлопотать и, наконец, выхлопотал место станционного смотрителя в Румстихе, по тракту между Нижним и Арзамасом, куда они тотчас же перебрались, осчастливленные вполне таким нечаянным назначением.
В год времени они обжились, привыкли к своему новому положению и даже перестали тосковать по богатому селу, в котором родились и выросли, и жизнь их пошла своим порядком.
Сергей получал очень небольшое содержание, но и дела у него было немного, только в летние месяцы, во время нижегородской ярмарки. В это время ему ни одной ночи поспать покойно не удавалось, почти ни одного куска съесть он не успевал: такая бездна проезжих меняла у него лошадей и спешила на ярмарку. А уж что ему, бедному, доставалось брани за этих лошадей, того и пересказать невозможно.
Он был человек смирный, терпеливый, а и тут иногда уйдёт за навес, спрячется и притаится, покуда лошадей выкормят, чтобы только не слыхать всех грубостей, которыми его осыпали недовольные проезжие.
Одна Груня умела со всеми хорошо ладить. Она была весёлая и обходительная, на гнев и упрёки всегда отвечала так безмятежно, с такою откровенною и добродушной улыбкой, что самый сердитый барин, и тот успокаивался помаленьку и заводил с нею разговор о чём-нибудь другом. Она и мужу часто говорила: ты только не гляди сентябрём, сейчас тише будет. Ведь где же их взять, лошадей-то, коли их нет? Значит за это шуметь да кричать – просто-напросто дурь, ума помраченье! Ты погляди на меня: я и так подъеду, и про то, и про сё спрошу... Ну, известно, покричат, покричат, да и перестанут.
Зимою проезжих было гораздо менее; зато какая безмолвная тишина, какое глубокое уединение! Сколько неизбежных нужд и лишений... Подымутся метели... случалось, что кроме хлеба да квасу, дня три есть нечего. Базар за тридцать вёрст, Сергею отлучиться нельзя. Груня, бывало, всегда хлопочет по хозяйству сама; но в морозы и метели всё-таки она не решалась отправиться на своей тощей лошадёнке в такую даль, да и шубой ещё она завестись не успела, а долго ль до беды... в такую стужу, как раз замёрзнешь.
Несмотря на такую тяжёлую жизнь, Сергей и Груня были веселы и довольны. Как люди молодые, здоровые, они терпеливо переносили всё, и ни одной жалобы никто от них не слыхивал. Они очень любили друг друга, и это была одна из вернейших причин, почему им жилось хорошо даже и в снежных сугробах. В их горенках было тихо и мирно; ни ссор между собою, ни крику они никогда не заводили, жили себе потихоньку, благословляя Бога, что никто их не обижает, что они не голодают, потому что и хлебом с квасом человек может быть сыт, что в избе светло и тепло, а время летело да летело. Покуда Сергей Васильевич перебирал святцы, послышался вдруг колокольчик.
– Никак проезжие, – сказал он, прислушиваясь. – И то проезжие. В эдакую погодицу!
Зимняя повозка так и скрипела полозьями под самым почти окном. И лошади, почуя жильё, близёхонько к нему подъехали и её подкатили.
Сергей вышел со свечкой встретить нежданных гостей. Надо сказать, что станция Румстиха была в двадцати восьми верстах от большущего села Ивановского; поэтому никто из путешествующих в Румстихе и не останавливался, а только наскоро переменял лошадей. Вьюга и мороз были причиной, что на этот раз случилось не так.
Вслед за Сергеем вошла молоденькая барынька, совсем посиневшая от холода, и офицер. Оба были очень хороши собою.
Не успели они войти в комнату, как барынька сказала весёлым голосом:
– Как тепло, просто благодать! А каково мы натерпелись?
– А давно ли изволили выехать из Ивановского? – спросил смотритель.
– Семь часов плутали, – отвечал офицер, – думали, что замёрзнем; слава Богу, ямщик попался молодец.
– Не угодно ли самовар?
– Очень угодно, – отвечала барыня, – и поскорей, пожалуйста поскорей...
Сергей выбежал в сени за самоваром, а Груня, лёжа на кровати, распоряжалась.
– Анна Ефимовна, у меня там в углу, в чулане, уголья, поди достань, ведь он ничего не знает. И сливки есть... Чай, верно, свой у них будет?
Между тем барынька и офицер снимали с себя всё тёплое; даже в горнице стало свежо, такую стужу они с собою принесли в шубах и во всём остальном.
Лакей вносил разные ящики, шкатулки, подушки, большой короб с съестной провизией, а барынька всё это разбирала и устраивалась, как было возможно, для отдыха после целого почти дня мучительной езды.
– Ведь всё замёрзло, я думаю, ничего не укусишь? – спрашивала она, указывая на рябчики, которые как деревянные стукали по столу.
– Нужды нет, – говорила шёпотом Груня, – Анна Ефимовна, ты скажи, что всё можно в печку поставить; покуда будут чай кушать, оно всё и разогреется. У нас ничего-таки съестного нет. Нашей свинины, я, чай, кушать не станут, а господа никак и не обедали.
Покуда барынька хлопотала около стола и, вынув из шкатулки два складных подсвечника, зажгла две стеариновые свечи, муж её укладывал на диване подушки, приговаривая ласково:
– Поди, ляг, отдохни, душа моя, я думаю, тебя избило?
– Я совсем не устала, – отвечала весело молоденькая барынька, – к тому же, я так рада, что мы в тёплой комнате, что я с тобою, и что мы не замёрзнем, – продолжала она, обвив крепко руками шею мужа, – что и лежать не хочу; сейчас нам подадут самовар.
– Какая ты умница, что так была терпелива во всё время нашего тяжелого плутанья по этим несносным степям, – дай я на тебя полюбуюсь...
Он её держал за обе руки перед собою, и с любовью глядел прямо в глаза.
– Что об этом вспоминать... слава Богу, добрались до жилья; слышишь, как ветер-то свищет, каково бы нам было в поле?
Офицер нежно поцеловал её ручку.
Всё, что они между собою разговаривали, было слышно от слова до слова и в другой комнате. Парочка была такая молодая, пригожая и весёлая, что Анна Ефимовна не сводила с них глаз, поглядывая в чуть-чуть открытую дверь. Она угадывала, что парочка была влюблённая и счастливая, и как-то чувствительно покачивала головой, в знак своего собственного умиления.
Прекрасная наружность их обоих придавала самому их взаимному счастью такой милый вид. Молодой человек черноволосый, кудрявый, с красивыми усами, смотрел настоящим молодцом, а барынька голубоглазая, беленькая, как пшеничная зарумяненная булочка, так и увивалась около него.
Когда вошёл с самоваром Сергей, они уселись у стола, накрытого скатерткою, и молодой барыньке, как дельной хозяйке, пришлось готовить чай и разогревать на самоваре привезённые с собой крендели и баранки.
Они пригласили смотрителя сесть и напиться с ними чаю. Надо сказать, что станционная комната была очень приятна, и сам смотритель, хотя и в летнем пальто, и в вышитых шерстью туфлях, но у него был вид честного чиновника и усердного слуги. Он так хлопотал с самоваром, что молодая барынька невольно ему говорила спасибо. Она сама налила стакан и подала его Сергею Васильевичу. Почему было и ей его не угостить?
Все трое они в совершенном молчании пили чай, как в соседней горнице раздался плач новорожденного.
– Никак там дитя? – спросила барынька, прислушиваясь с любопытством.
Смотритель, покраснев, вскочил со стула, поклонился очень неловко и резко отвечал:
– Мой сын-с.
– Неужели, – спросила Варенька, – вы уже семейный человек? А жена у вас молодая?
– Молодая-с.
– Отчего же она к нам не вышла, а всё вы хлопотали с самоваром?
– Ей Бог дал сегодня ночью сына.
– Сегодня ночью? – в один голос спросили муж и жена.
– Сегодня ночью-с.
– Ах, Боже мой!.. А мы так шумим...
– Ничего-с, она совсем здорова...
– А я могу посмотреть на маленького?
– Если угодно, я его сюда принесу.
– Нет, нет. Зачем? Я сама пойду поздравлю его мать... Я думаю, вы очень обрадовались...
– Уж точно, ваше сиятельство, – махнул сконфуженный смотритель, – мы оба просто были без ума...
Варенька выскочила из-за стола и поспешила отправиться в другую комнату, и на цыпочках подошла к Груне, которая в эту минуту кормила своего мальчугана. Вареньке жаль было видеть, в какое грубое и толстое бельё было завёрнуто это крошечное и нежное создание; но несмотря на это, она весело поцеловала Груню, подарила что-то на зубок малютке, потом взяла его на руки, и стала баюкать. Она его нянчила как куклу, но глубокое чувство шевелилось у неё на сердце. Она предчувствовала, какое важное обстоятельство в жизни женщины, когда она сделается матерью.
Вареньке самой было только семнадцать лет, только четыре месяца она была замужем, но и перед ней рисовалась счастливая будущность, когда семейная её жизнь украсится маленьким ангелом – этим Божьим гостем на земле, в котором так живо отзовётся и собственная жизнь, ее любовь и самая ответственность как матери. Если она весело и радостно поглядывала на новорожденного малютку, то можно себе представить, как весело было на душе у Груни, которая не сводила глаз с своего сына, лежащего на руках у такой прекрасной молодой барыни. Груня в эту минуту гордилась своим сынишком. Даже и у Анны Ефимовны лицо сияло от удовольствия, что барынька была такая ласковая к новорожденному.
Смотритель, с которыми офицер продолжал разговаривать, был также совершенно весел и доволен; в уединённой его жизни приветливые проезжие были настоящий праздник, да и редкость; и, конечно, сам офицер не воображал, какое удовольствие он доставлял бедному Сергею своим ласковым с ним обращением.
Муж Вареньки служил адъютантом и, хотя очень ещё был молод, но как питомец современных людей, он уважал в человеке человека; и, не имея причин сомневаться в честности смотрителя, обходился с ним и учтиво, и доброжелательно.
А буря-то в это время завывала хуже и хуже; точно будто все ветры в поднебесье сорвались с привязи и кинулись вертеть и мутить снегом, подымая его с земли и перекидывая глыбами с места на место. Сверху снег валил мелкий и острый, как иголки, потому что мороз к вечеру становился ещё сильнее.
Не прошло получаса, и старушка Анна Ефимовна подала из печи что в ней разогревалось съестного, и молодая парочка превесело расположилась кушать. Они, между тем, расспрашивали Сергея Васильевича об их житье-бытье, и только иногда с удивлением переглядывались друг с другом, когда он откровенно рассказывал все подробности их хотя очень скудной, но, по понятиям Сергея и Груни, довольной и счастливой жизни.
Молодым и богатым путешественниками не верилось, чтобы люди могли себя считать счастливыми при таких тяжёлых условиях.
Сергей Васильевич был неглупый человек; видя доброе расположение приезжих, он прямо высказывал им свои нужды, хотя так забавно иногда выражался, что, слушая его, они невольно улыбались, несмотря на то, что им искренно было жаль этих бедных людей.
– Бывает так-с, что и есть нечего, да и свечи все выйдут... тут одно спасение-с.. это спать...
– То есть день и ночь? – спросил офицер.
– И день, и ночь-с. А то, что прикажете делать? Встаёшь, чайку напьёшься... и опять ляжешь. Вы сами изволите видеть: вот эдакие метели... А весною вода, зажоры, грязь и другие разные препятствия…
– И что же, спится, ничего? – спросила молодая дама.
– Первые сутки очень даже спится... на вторые уж меньше, а на третьи лежишь, лежишь... нет, не идёт этот проклятый сон; вот я по этой самой причине и гитарой завёлся: всё же в потёмках и ощупью можно кое-что наигрывать.
– И теперь занимаетесь музыкой? – спросил офицер.
– Как же-с. Музыка составляет большую приятность для нашего брата-бедняка... даже душу веселит. Оно же занятие безгрешное, безмятежное... Как играешь что-нибудь, эдак, знаете, заунывное, всё и кажется, что с гитарой разговор будто идёт... ну, и легче; а там сутки, другие пройдут, и опять запасёшься и свечами, и кое-чем съестным; вот эдаким манером-с жизнь и пошла опять по-старому.
В эту минуту ещё подъехала к крыльцу повозка. Колокольчик еле перезванивал, точно и он, сердечный, перемёрз от стужи.
Смотритель выбежал в сени с зажжённым огарком. Минуту спустя в горницу вошёл человек почти окоченевший, в старой шубе, в шапке меховой с длинными ушами, весь в снегу с ног до головы; на бороде его и на бровях видны были без преувеличения целые куски льду. Он был порядочно тепло одет, но и тут, видно, его морозом шибко прохватило.
Не говоря ни слова, он медленно развязывал свою шапку, и как будто совестливо прижимался в уголок, видя, что в комнате проезжие за ужином. Под шапкой голова его была повязана ещё бумажными платком. Потом он снял шубу, и по его суконной рясе можно было увидеть, что он священник.
Сергей Васильевич выскочил прямо к жене за перегородку и, нагнувшись, шепнул ей радостно:
– Груня, ведь смотри, Бог-то своё... Мы горюем, что метель, а не видим, что с метелью и добрых людей, да и священника Бог привёл... Вот и окрестили голубёночка-то.
А Груня, с радости, ну креститься!
Наши путешественники не сводили со священника глаз. Он сложил всё своё тёплое платье в кучу, оправился, снял с головы платок и вежливо поклонился. Наружность его была самая приятная.
– Не угодно ли вам что-нибудь покушать? – спросила барынька, а её добрые глаза ещё приветливее слов глядели на священника.
– Милости просим, – продолжал муж, – присядьте к столу; сейчас подадут и чаю...
– Я думал, что я совсем замёрз, что и языка не отогрею, – отвечал священник.
– Давно вы выехали, батюшка?
– В девятом часу утра.
– Это ещё ранее нашего! Но вы откуда едете?
– Из села Ладыженского; совсем думал, что не увижусь более ни с женой, ни с детьми; вот уж часа три, что мы оба, и ямщик, и я, легли в сани рядом, прижимаясь друг к другу, закрылись рогожей, и бросили вожжи лошадям на шею. Сон так и одолевал, ни он, ни я вожжей держать не могли: он руки себе и без того отморозил. Жаль его, бедного, а пособить нечем!
– Теперь их уж натёрли свиным салом, – отозвалась Анна Ефимовна из-за двери, – Бог даст, пройдёт! Ничего... бывает и хуже.
– Точно бывает, – продолжал священник. – Думали же мы, что под снегом и души свои положим. А Бог помиловал, лошади сами на станцию привезли; мы лежали под рогожей и знать не знали, куда едем; нам на Румстиху и не дорога, а между тем, – продолжал священник с откровенной и весёлой улыбкой, – я попал прямо в гости, да ещё и принимают так ласково... радушно... благодарим покорно.
– Как вы в такую погоду выехали?
– Я спешил домой; ездил навестить отца: он священником в селе Ладыженском и за мной присылал; был крепко нездоров, так думал, как бы не умереть; хотел меня больше затем и видеть: семья большая, поэтому сдать с рук на руки. Я его старший сын.
– Ну, что же? – спросила молодая женщина.
– Господь велик и милостив. Я приезжаю, нахожу его в крайней слабости, кажется, горячка была. Ведь мы ни лекарей, ни лекарств не знаем; прежде всего я сам его причастил Святых Таин, все мы около него усердно помолились, а там подхожу я к нему, и знаете, сердце замирает, а я всё же спрашиваю: «Теперь, батюшка, что прикажешь?» Он говорит: «Береги, Алексей, мать, учи сестёр и братьев добру, и живи как повелевает Христос, вот и вся моя заповедь». Поверите ли, – продолжал священник, – нас восемь человек братьев и сестёр, да матушка девятая, мы припали к постели, навзрыд плачем... и нет тех слов, какими можно было бы, кажется, высказать нашу печаль... Так и думали, что смерть неизбежна. Он нас всех благословил, простился, поцеловал каждого по очереди, но говорить совсем не мог – кажется, чуть дышал. Мы все притихли... кто стоит, кто сидит, а ни слова-таки ни единого никто из нас вымолвить не смеет; только свечка, вспыхивая, как будто шевелится, а мы все точно вкопанные. Прошло эдак минуть пять; глаза он закрыл, руки на груди лежат, и всё так тихо, хорошо... Я про себя думаю: нет, это не смерть – быть не может... Гляжу ближе... вот, как близко руку ко рту его поднёс, чувствую тёплое дыхание. «Господи, – говорю сам в себе, – будет воля Твоя, и выздоровеет родитель мой»; у самого слёзы так и душат, и верится, и не верится, а сердце так и стучит, точно я над какою-то пропастью стою, и взглянуть в глубину её не смею... Однако, всё тихо – я говорю матушке: «Уснул». Действительно уснул, а там всё лучше и лучше: я двое суток с ними прожил... на радостях-то. Вот какое милосердие Божие!.. Теперь только приходится благодарить да заслуживать... А всё же надо было спешить домой... Вот, я и поехал, а тут опять рука Божия, видимо, защитила.
Священник говорил так просто, что его слова живо трогали наших молодых путешественников. Что от сердца сказано, то прямо к сердцу и идёт; это известно и несомненно, лишь бы сердца сошлись не чужие по образу мыслей, по понятиям и чувствам.
Когда священник пообедал, то Сергей Васильевич подошёл к нему, и с заметною робостью, даже покраснев, как заря, стал просить его дать молитву Груне, новорождённому мальчугану и наречь ему имя.
– Да нельзя ли и окрестить ребенка? – спросил офицер. – Это было бы прекрасно.
– Очень можно, – отвечал священник.
Все засуетились. Молодая барыня вынула из дорожного ящика какое-то шёлковое платье и бельё, принялась кроить и шить: у нее духом всё поспевало. Она с такою радостью готовилась в кумы, а Анна Ефимовна, выглядывая из двери, сама себе не верила, что такие нарядные вещи предназначались для её суслика, как она выражалась.
Часа через два всё было готово, вместо купели принесли кадку, нашлись кое-какие свечи жёлтого воска, кума была барыня, а кум ямщик, который их привёз на станцию. Мальчика назвали Илларионом в честь офицера, который ему тут же подарил пятьдесят рублей, с обещанием не забывать, что он крестник жены, и вперёд не отказывать для воспитания в помощи и покровительстве. Можно вообразить восторг Сергея Васильевича и Груни. Им казалось всё это каким-то сном.
– Помните, сударыня, ваши благие обещания, – сказал священник, обращаясь к молодой женщине. – Вы, может быть, сами не знаете, какую обязанность возлагает церковь на восприемницу младенца. А то вы уйдёте и оставленный здесь дорогой залог, пожалуй, легко и забудется... А вы перед Богом приняли его на руки, в ознаменование христианской любви.
– Нет, я его не забуду, батюшка, могу вас в том уверить. Всё это обстоятельство выходит из ряда обыкновенных. Привела и вас, и нас судьба в такое захолустье, чтобы окрестить этого милого крошку, которого земная жизнь встретила очень неласково со своею страшною вьюгою и морозом.
– А вы видите сами, что где Бог, там и радость, где мир и любовь, там и в метель и вьюгу хорошо живётся, да ещё и нас полузамёрзших проезжих пришлось этим неизбалованным людям обогреть и приютить.
– Вы правы, батюшка, – продолжал офицер, – мы можем из всего этого почерпнуть много поучительного. И как не сказать, что жизнь великая книга: стоит только со вниманием читать её страницы, и она расскажет о себе живее и вернее всех возможных описаний и нравоучений.
Надо надеяться, что наши молодые супруги покажут на деле, что обещания их были чистосердечны, и со временем помогут Сергею Васильевичу и Груне поднять на ноги, дать некоторое воспитание и направить к добру маленького Иллариона.



(Публикуется по изданию:
М.Ф. Ростовская. Пони: Приключения эмского осла. Повесть для детей [и др. рассказы]. С хромолит. рис. худож. Рейнике. 3-е изд. СПб.: В.И. Губинский, [1894]. 224 с., 6 л. ил.)

Подготовка текста и публикация М. А. Бирюковой