Процесс. Глава 11. Рыков. Испытание бессонницей

В кабинете стояла та особая, мертвая тишина, что бывает перед грозой или после выстрела. Воздух был сперт, густ от вчерашнего табака и пота — не только его, подследственного, но и моего, хотя я никогда бы в этом не признался. Лампы под зеленым абажуром было достаточно, чтобы осветить стол и лицо, сидящего напротив, и утопить все остальное в подобающей тьме. Идеальные условия для работы.

Алексей Иванович Рыков. Бывший предсовнаркома. Сидел на том самом стуле, на котором до него сидели десятки, и после него сядут еще десятки. Он выглядел плохо: лицо отекшее, серо-желтое, мешки под глазами, губы потрескались. Но в этих маленьких, глубоко запавших глазах все еще теплилось то упрямство, которое я ненавидел больше всего — тупое, крестьянское, изнутри. Не интеллигентские увертки Бухарина, а именно это животное, корявое «нет». Его сопротивление было пассивным, как сопротивление пня.

Я положил перед собой лист. Чистый. Белый. На нем будет напечатана правда. Его правда. Та, которую он мне диктует. Вернее, та, которую я из него выну.

— Алексей Иванович, — начал я, голосом ровным, как линия горизонта в степи. Никаких эмоций. Эмоции — слабость. — Давайте по порядку. Ваши связи с троцкистским центром через Сокольникова. Он передавал вам директивы по организации саботажа на железных дорогах. Вы эти директивы передали своим людям в Наркомате путей сообщения. Так?

Он не поднял глаз. Смотрел на свои руки, сложенные на коленях.

— Нет, — пробормотал он хрипло. — Не передавал. С Сокольниковым говорил о плане перевозок. О саботаже речи не было.

— Странно, — сказал я, делая пометку на чистом листе. Просто чертил линии. Ему важно было видеть движение пера. — Получается что Сокольников лжет. Бухарин лжет. Все лгут. И только вы один говорите правду. Интересная арифметика получается, Алексей Иванович.

Он пожал плечами. Это движение, такое простое, взбесило меня. В нем было высокомерие. Бывшего хозяина жизни, которого загнали в угол, но который все еще мнит себя выше происходящего.

— Я не знаю, почему они так говорят, — выдавил он. — Не знаю.

Я отложил ручку. Медленно. Изучая его. В мозгу просчитывались варианты. Прямое избиение? Он уже был избит до меня. Видны были следы. Это не сработало. Он привык к боли. Физическая боль для таких — как погода, ее можно перетерпеть. Нужно было найти другую кнопку. Сломать не тело, а ту самую, внутреннюю, глубинную упертость.

Я встал. Не резко. Плавно, как встает хищник, уже выбравший момент. Я обошел стол и остановился перед ним. Он не поднял головы. Дышал тяжело.

— Вы считаете себя умнее всех? — спросил я тихо, наклоняясь так, чтобы он чувствовал мое дыхание. — Умнее следствия? Умнее партии, которая поручила нам это дело?

Он промолчал.

— Вы думаете, ваше упрямство — это доблесть? Ну и глупо, Рыков. Вы подписываете смертный приговор себе и всем, кто с вами связан. Протокол — это возможность. Возможность понять свои ошибки и... искупить.

Я знал, что это бред. Но он должен был в это поверить. Хотя бы на секунду. Должна была мелькнуть надежда. В надежде — слабость.

— Я не подпишу то, чего не было, — сказал он, наконец подняв на меня взгляд. В его глазах не было ненависти. Была усталость. Страшная, вселенская усталость. И в глубине — все то же упрямство.

Это было его последнее «нет».

В моей груди что-то холодное и твердое развернулось, как лезвие. Гнев? Нет. Раздражение. Как у мастера, когда материал не поддается.

Я не стал кричать. Не стал угрожать. Это было бы ниже моего достоинства и неэффективно.

Я сделал шаг назад и, не меняя выражения лица, нанес удар.

Это был не удар в порыве ярости. Это был точный, выверенный, хлесткий апперкот. Кулак пришелся ему точно под грудную кость, в солнечное сплетение.

Звук был глухой, влажный. Он ахнул, весь согнулся, и вместе со стулом рухнул на пол. Задыхался, вытаращив глаза, не в силах вдохнуть.

Я посмотрел на него сверху. Он лежал, корчась, сипло хватая ртом воздух. Потом я подошел ближе и нанес еще один удар. Ногой, в сапоге. Не сильно. Не чтобы покалечить. Чтобы унизить. Чтобы показать: ты уже не человек, ты — объект. Ты лежишь на полу у моих ног, и я решаю, как с тобой поступить.

Он застонал, свернувшись калачиком.

Я отступил. Дышал ровно. Смотрел, как он пытается прийти в себя. В голове уже созревал иной план. Физическая боль его не сломит. Значит, нужно сломить его дух. А дух крепок телом. Нужно отделить одно от другого. Лишить тело возможности поддерживать дух.

Я выпрямился, отряхнул ладонь. Не злости, лишь лёгкое раздражение мастера, столкнувшегося с нестандартным материалом.
— Уведите, — сказал я конвоирам у двери.

Их тяжёлые руки подхватили Рыкова под мышки, поволокли к выходу. Он почти не сопротивлялся.

Я вернулся к столу, сел. Взял телефонную трубку. Набрал номер дежурного по внутренней тюрьме.
— Дежурный? Шахфоростов. По гражданину Рыкову, камера... какая у него? Двести четырнадцать. Слушай внимательно и запиши: до моего особого распоряжения ему категорически запрещено спать. Ни сидя, ни лёжа. При  первых признаках сна — будить. Холодной водой. Щипками. Пинками. Дежурной смене передать: если он уснёт — будут вопросы ко всем. Пока Рыков не даст нужных показаний, сон для него привилегия. Он ее лишен. Понял? Выполнять!
В трубке прозвучало короткое, испуганное «так точно».

Я повесил трубку. Звук рычага в тишине кабинета прозвучал громко, как выстрел.

Вот и всё. Прямое насилие — это для горячих голов, для истериков вроде Розенгольца. С такими, как Рыков, нужна тонкая работа. Лишить сна. Это не больно. Это — страшно. Через двое суток мозг начнёт отказывать. Реальность расплывётся. Воля растворится в одном-единственном, нестерпимом желании — хотя бы на минуту закрыть глаза. И тогда он подпишет всё, что угодно. Не из страха перед побоями, а из инстинктивной, животной потребности в отдыхе.

Это не жестокость. Это — технология. И я в ней знаток.

Я закурил. Дым заклубился в луче настольной лампы. Передо мной лежал чистый бланк протокола. Через два, максимум три дня, он будет заполнен и подписан. Потому что против физиологии не попрёшь. Все мы, в конце концов, — просто биологические машины. И у каждой машины есть своя кнопка выключения. У Рыкова такая кнопка — сон. И я эту кнопку только что заблокировал.

На улице за окном по-прежнему была ночь. Глубокая, осенняя, бесконечная. Как и наша с ним работа.