Имя червя

ИМЯ ЧЕРВЯ
Неожиданное письмо всколыхнуло все чувства Томанина. Письмо было от приятеля, которого, как казалось сейчас, когда он читал строчки на мониторе своего домашнего компа, Томанин давным-давно забыл. Однако же, вот – налицо все всколыхнувшиеся чувства! И память. Которая услужливо выдавала сейчас одну за другой кучу картин совместного детства и юности двух друзей.
- Так о чем же тут пишет мой позабытый дружочек?, - мысленно спрашивал сам себя Томанин, пребывая в некотором волнении. Он никак не мог сосредоточиться; мысли ускользали при чтении, а перед глазами вставали сцены… Боже, сколько вдруг всего вспомнилось! Это же уму непостижимо!
Наконец, главное в письме Томанин вычленил. Теперь осталось это обмозговать. Друг далекой юности спрашивал разрешения… спрашивал разрешения…, нет, это же невозможно! Томанин перечитал вновь с самого начала. Экая загогулина! Серега Дубинин, друг его сердешный (да, конечно, друг, а как же иначе!), спрашивал его разрешения, чтобы… ну, черт возьми! Короче, чтобы он, Томанин, разрешил другу, Сереге Дубинину, дать свое имя в честь открытого Дубининым нового вида! Ни много, ни мало!
- Кого он там открыл, черт возьми? Почему я?, - терзался далее Томанин, вчитываясь в финал пространного письма. Нет, никогда Серега толком, четко и ясно, не мог высказать мысль. Всегда у него выходило путано и коряво. Это еще в школе все подмечали! И когда учились они (только начинали учиться вместе) на биофаке, Дубинин продолжал обнародовать везде, где только было возможно, свое косноязычие и мыслительную разварную кашу. Уже много потом, через несколько лет, когда судьба развела их по разным направлениям – Томанин перевелся с биофака на радиофак – выяснилось, что у Сереги Дубинина вдруг посыпались, как из рога изобилия, первоклассные статьи по паразитологии. Где он ясно и внятно описывал всякие ужасы, происходящие у наших братьев меньших. Честно сказать, совсем уж меньших. То есть – у червей и прочих нематод.  С гулькин хрен размером.
Томанин вдруг разом осознал:
- Серега хочет назвать новый вид какого-то паразита в честь своего друга. То есть – в честь его, Томанина. То есть – меня. И просит на это у него, Томанина, разрешения. Вот дьявол!
………
В последнее время сам Томанин, с успехом когда-то закончивший серьезный радиофак, сделался каким-то несерьезным. Он стал замечать за собой удивительные вещи: например, в какие-то сомнительные моменты, в точках бифуркации, когда нужно было что-то выбирать из предложенного судьбою, он вдруг обращался к высшим силам. Точнее, к кому-то. Никаких высших сил Томанин не видел никогда воочию и потому в них в глубине души, конечно, не верил. Но как только случалась ситуация выбора, он, словно первобытный мистик, гадающий на костях старого мамонта, обращался к небесам:
- Дай мне знак!
Кто должен был давать знаки (и какие они), Томанин никогда четко себе не представлял. Но если вдруг, после такого мысленного обращения куда-то в вышние инстанции, в кухне падала с грохотом у жены из рук крышка от кастрюли, он тут же с облегчением вздыхал – вот он, знак! И делал выбор. В предпоследний раз знаком явился воробей, неожиданно ударившийся в стекло офисного фасада.
- Чего же хочет от меня Дубинин-то? Как это согласие должно выглядеть? Не ловушка ли тут какая кроется?
Целый калейдоскоп мыслей водил хороводы в голове встревоженного письмом Томанина. Нет, так просто этот вопрос решать нельзя! Нужно уточниться. И простым броском монеты – орел или решка – решить эту закавыку, в которую внезапно вверг Томанина друг его юности, было никак невозможно.
Томанин вновь сел за электронную почту. Ответ сочинялся не быстро. В самом начале письма  нужно же было хоть как-то описать свою теперешнюю жизнь. Не сразу же, прости господи, про червя-то этого спрашивать? Да, может, там и не червь вовсе. Это уже он, сам Томанин, себе надумал. Ведь друг-то, биолог до мозга костей, паразитолог, увенчанный лаврами каких-то там заморских академий даже, писал на своем, птичьем языке: класс такой-то, подкласс такой-то, семейство вот этакое – и всё это на латыни! Как будто друг забыл, что сам Томанин давно забросил биологию, что выучился он на радиоинженера, что никакой латыни он уже знать не знает, разве что кроме  «veni, vidi, vici».  А тут – отряд Mermethida!
Пришлось писать о жене и детях. А также о квартире. В которую въехали три года назад. И про ипотеку…, впрочем, о ней можно не упоминать. Дети – взрослые. Сын, Лёшка, поступил в политех. Дочь, Вероника, младше на 3 года, заканчивает школу. Причем, частную… Тут Томанина вновь понесло в дебри совсем недавних, впрочем, воспоминаний, где проблемы частного образования затронули его семью по полной! Еле отбившись от этих неприятных мыслей, Томанин вернулся к бытописанию. Ведь Серега-то, вон как всё своё хозяйство расписал! И про деда со стороны жены даже упомянул: дескать, профессором оказался. И тоже – биолог. Правда, не в паразитных сферах, а в биохимии. Даже – автор учебника для вузов!
Кое-как доскребся Томанин до сути своего ответного писания: что за червь? И зачем, собственно, Серега решил называть его именем друга? Сам Дубинин этого не объяснял в своем письме. Точнее, высказался одной простой фразой:
- Хочу увековечить нашу с тобой дружбу. Если не возражаешь. Все равно же как-то называть новый вид придется…
Как видим, фраз, выражаясь точно, было целых три. Но и в них Томанин уловил что-то неприятное для себя…  Вот здесь: «все равно же…». Словно Серега говорил, что, ладно уж, назову именем твоим, что-то другое на ум никак не приходит! Как-то обидно вроде…
В итоге письмо он не отослал. А отложил его в папку «черновики».
- Нечего с бухты-барахты бросаться спрашивать. Надо помозговать немного. Какой-то варанский комод получается.
В детстве Томанин искренне полагал, что эту гигантскую ящерицу назвали в честь комода. Во-первых, юный Томанин знал, что такое сам комод – видел у бабушки в спальне. А, во-вторых,  отчетливо связывал пытливым умом именно габариты: самая большая  в мире ящерица должна была явно соответствовать размерам бабкиному комоду, всегда впечатлявшему юного Томанина.
………
Весь день слова друга не выходили из головы Томанина. С женой он пока своими соображениями не делился. Но был уверен, что и этого не избежать. Жена была явно надежнее «высших сил». И в самых суперважных моментах жизни Томанин именно к ней бежал советоваться. А не подкидывал монету к потолку.
- Наверное, имя новому виду дают не просто так? Должно же оно быть каким-то «заслуженным»? Блин, ничего я в этом не понимаю!
На ум приходила ему пока только ринодерма Дарвина. Лягушка какая-то из Южной Америки. Да еще, вот, самый очевидный пример – лошадь Пржевальского. Неужели друг мой, Серега Дубинин, ставит его, Томанина, в один ряд с этими прославленными учеными мужами? Не издевка ли тут? Да и разрешат ли Сереге самому такие вольности в науке? Должны же там быть какие-то ограничения, в конце концов? Правила. А то все бросятся именовать вновь открытых зверюшек именами тещ и деверей!
- Уж не шутки ли шуткует Серега?
И Томанин стал припоминать разнообразные приколы и подначки студенческой поры, когда вместе с другом жили они в одной комнате на четверых в старом общежитии. Веселое и трудное было время! Чего только не творилось там – то по пьяной лавочке (что уж тут греха таить?), то просто в кураже после удачно сданного экзамена…
Помню, любили они поздно вечером, да уж почти что и ночью, складно попеть. Голосами всех четверых общажных поселенцев, волею судеб оказавшихся на одной территории, господь не обделил. И потому вслед за первыми куплетами следовали, как правило, жесткие (даже – ожесточенные!) стуки по батареям парового отопления.
- Опять распелась 29- комната, ёжкин корень! Спать не дают, сволочи!
Много чего пели. Но особенно любили суровые революционные и военные песни. Удивительно, но – почти все слова знали!
- Слышишь чеканный шаг?
Это идут барбудос!
Песня летит над планетой, звеня,
Куба – любовь моя!
Серега всегда любил исполнять роль барабанщика-ударника. И лупил чем-попало по чему-попало. Например, ложками по столу. Так что ответные стуки по батареям из соседних комнат песню не портили. Только дополняли.
Однажды, после занудного и сложнейшего экзамена по гистологии вывесили над столом, что в центре комнаты, нарисованную на ватмане большую клетку, с вакуолями, с митохондриями… Нет, постой-ка, она повисла задолго до экзамена! Она висела как Дамоклов меч, напоминая о приближающемся, как все полагали, фиаско. У доцента Трегубова сдать было с первого захода решительно невозможно. Да и со второго – тоже. Вылетали из экзаменационной аудитории красные, как после парилки, сжимая пустую зачетку, а вслед несся скрипучий и противный, как мембрана у холерного вибриона, голос доцента:
- Поучите-ка еще! Соблаговолите знать очевидные вещи!
Короче, клетка висела, привязанная к лампочке. И довиселась! Сдали! В тот же вечер устроили кутеж, а рисунок – подожгли. Предварительно подставив мусорное ведро. Клетка горела жарко и довольно долго. Огонь пожирал как-то нехотя вакуоли и аппарат Гольджи. Наконец, черные жирные хлопья попадали в ведро, а четверка «счастливцев» разразилась криками «ура!». Запах дошел по извилистым коридорам до комендантши. Чуть не выселили к чертям собачьим! Родители Сереги кого-то там подмазывали, а поджигатели по очереди раза три ходили с повинными головушками в деканат и писали унизительные объяснительные. На суровых барбудос в то время они совсем не походили…  И шаги были далеко не чеканные.
Серега уже тогда был влюблен в биологию крепко. Было ясно, что из него кто-то выйдет даровитый, не меньше второго Мечникова. А вот Томанин после половины второго курса сдрейфил. Почуял каким-то нутром, что всё это – не его. И – спешно перевелся на радиофак. Так пути друзей разошлись. Хотя и учились в соседних корпусах, но видеться стали, само собой, реже. Потом начались любови, девушки пригожие, в головах и в иных органах тела забродили хмельные гормоны.  Серега тогда все пел, шуткуя:
- Только слышно на улице где-то
Одинокий гуляет гормон…
На пятом курсе он уже был женат. Но это не помешало ему податься в аспиранты: факультет дорожил подающими надежды студентами. А он, Серега, подавал их тогда хорошо! За плечами у него уже имелось три статьи (в соавторстве, правда), но одна – даже в зарубежном, кажется, в австрийском, журнале!
С мыслей да с воспоминаний у Томанина разболелась голова. Отправился он на кухню заваривать кофе «Робуста». Не должен был ну никаким образом, если следовать науке, этот самый кофе помогать в борьбе с мигренями, однако Томанин уверил себя, и уже давно, что да, помогает, гад! И давление поднимает, и нервы взвинчивает, а головную боль удаляет, аки трюкач какой кролика обратно в шляпу. Вот тебе и наука! Пойми её! Короче, жизнь – это сплошные парадоксы. И Дубинин со своим червем – еще неизвестно что такое.
- Несомненно только одно – что нет ничего несомненного. Поэтому можно сомневаться и в том, что нет ничего несомненного.
С этим сумбуром в полегчавшей внезапно голове и с чашкой, уже наполненной другим напитком, Томанин отправился спать. Он всегда брал с собой чашку, предварительно, конечно же, наполнив её водой. Наполовину. Вдруг ночью пить захочу? И он, уже засыпая, вспомнил древний анекдот про оптимистов и пессимистов. Так все-таки – чашка наполовину пуста или наполовину полная?
……….
- Потомки спросят – кто это такой, товарищ Томанин? Что им отвечать?
Примерно такие мысли вновь и вновь посещали голову Томанина. Зачем Серега удумал такое? Было ли у Томанина чувство тщеславия? Было. Как тут без него, когда твоим именем хотят кого-то (неважно даже – кого!) назвать. Вот, у соседей сына назвали как отца. Стал Николай Николаевич. Хорошо же?
- Нет, это все не то! , - мучился вновь сомнениями Томанин. – Нужно многое выяснить у Дубинина. Темнит он что-то…
Томанин взялся за ответное письмо вновь, извлек из папки «черновики». Нужно спросить вот что:
- А как конкретно будет выглядеть имя-то? Напиши, Серега, будь добр! Да хоть на латыни! (Ясно, что по-русски вообще будет звучать какая-то абракадабра!). Как? Borissia? Merzota Tomanini?
Томящийся неопределенностью Томанин полез в Яндекс. Поисковик выдал ему множество примеров. Томанин жадно вчитывался в тексты и каждый случай примерял на себя. Оказалось, что отец всей систематики живого, товарищ Карл Линней, не брезговал давать имена разнообразным организмам в честь своих друзей.
- Вот откуда пошло всё это дело! Ну, Серега, ты даешь! Лавры Линнея не дают спокойно спать?
Обнаружилась любопытная картина: Линней назвал красивый цветочек в честь своего учителя – ботаника Рудбека. Этот цветок, кстати, любила жена Томанина. На даче у них все густо было засажено этой желто-черной рудбекией! Хороший пример. Делающий честь Карлу, что тут говорить!
Но… Рядом Томанин нашел и вот что: Линнея часто критиковал (пишут – ехидно!) коллега, французский естествоиспытатель Бюффон. Что-то там эти два великих мужа не поделили принципиально. Так шведский умник взял, и какое-то там ядовитое и дурно пахнущее растеньице поименовал Бюффонией! Даже не так! А – Буфонией! А Bufo по латыни – жаба. Жаба, Карл! Получай, фашист, гранату!
Томанин начал склонять так и сяк свою фамилию. Везде получалось не очень.
Снова полез в примеры, смотрел латынь. Абракадабра какая-то! Даже невзрачные на вид зверушки, и то именовались как-то гордо, поэтически. И, наоборот, какой-то там отрытый из-под земли усердными китайцами гигантский динозавр с длинной шеей имел название, по-русски способное быть истолковано превратно: ху..янозавр. Срамота!
- Кто заметит тебя? Ты один, тушканчик мой бедный…, - грустил Томанин, просматривая многообразный зоологический паноптикум.
- Стоп! А, может, Серега не фамилию мою, а всего лишь имя хочет взять для имени червя этого дурацкого, прости господи?
С именем тоже выходило не айс! И то сказать: Борис. Что уж тут божественного?
Томанин не на шутку взволновался. Пора писать Дубинину и прямо в лоб спрашивать: как? Какое имя? И нет ли подводных камней? Типа «жабы»…
Пришло на ум и иное размышление: ведь принято же испокон веков у людей как-то называть домашних питомцев. Давать им клички, прозвища, да те же и серьезные имена. Ведь если кыскать свою мурку, а собачку – «нананакать», так к тебе запросто прибежит охотно с полсотни и кисок и собачек, лишь бы они оказались в пределах слышимости. Поэтому нужны персональные имена. Откуда они-то берутся?
Вот в деревухе, где Томанин восемь лет назад прикупил дачку, и куда с женой и дочкой (а когда и с сыном, страшно не любившим всю эту сельскую мутотень) они каждое лето наведывались отдохнуть о городских хлопот, соседка, баба Фрося, поросенка своего любимого кликала Борькой. Но ведь не в честь же Ельцина, прости господи?! Не спрашивала же она письменно у Бориса Николаевича разрешения?
- Да и явно, слава богу, не в честь меня, соседа, - горестно размышлял Томанин.
А вот еще краше пример: тут, в этом вот городском доме, на этой же лестничной площадке, где жили Томанины, у соседей водился большой и толстый рыжий кот. Знал его весь подъезд. И звали его, конечно же, Чубайс.
- Всё это, конечно же, шуточки. Но ведь и мой случай мало чем отличается от этих поименований!, - думал дальше Томанин. – Что же с меня-то требуется? Может, совсем другой Томанин тут затесался, а не я. Кто докажет? Пусть там Дубинин сам кому надо доказывает, что - в честь именно меня! А мне это вовсе не надо!
И он полез в телефонный справочник города. И там оказалось шестеро Томаниных. Даже и не родственников вовсе. А по другим миллионникам?! А по всей стране?
Заглянул машинально, весь взволнованный этими думами, в комнату Вероники. Бросился в глаза бамбук. Точнее, какой-то обрубок, стоящий у нее рядом с компом. И вспомнилось, что любящая дочь зовет эту растительную бедулину как-то ласково: Василиса. С чего бы? Откуда что взялось?! Кто вообще такая, эта Василиса, прах её задери?!
………
Друг оказался в командировке, в Австрии. На каком-то там симпозиуме. Написал, что – как только вернется, сразу сядет за статью о новом виде. Статью подаст в важный международный журнал. И тут-то имя понадобится позарез, думать там уже некогда!
А Томанин продолжил свои изыски в Интернете. Так-с, отряд Mermethida. Оказалось, что это действительно червячки. Крохотные. И паразитируют они, ни много, ни мало, в муравьях! А всего нематод – около миллиона видов! И что, всех их нужно называть как-то? Афигеть! Ну, Дубинин, ты влип! За всю жизнь не расхлебать этакое варево. Хорошо было Линнею – тот сгреб всю эту мелкую шушеру в один ящик и название соответствующее приклеил: Хаос. Разбирайтесь, дескать, будущие потомки. А я пойду умывать руки.
Вечером за чаем рассказал все-таки жене о замысле Дубинина. Лариса, жена, чудом вспомнила Серегу – столько лет прошло, вестей не подавал, в гости не наведывался. При слове «червь», да еще и «паразитический» выразила отчетливое «фи». Да, женщинам такое всегда не по нутру. Нет бы какую пушистую белочку! А уж когда Томанин добрался до сути вопроса, так вообще руками всплеснула и чаем поперхнулась:
- Да ты что?! Твое имя будет гордо носить какой-то солитёр? Глист? Ты дурак, Боря?
Потом, несколько охолонувшись от этой темы, стали вспоминать студенчество. Оказывается, Ларка тоже была на свадьбе у Дубининых. Как подруга невесты. А вот сам Томанин этого факта, убей, не помнил. Он считал всегда, что познакомились они со своей будущей женой несколько позже. И что на свадьбе у друга он приударял за Галочкой Ахматовой!
- Это та крыска-то? Зубки верхние торчат вперед? , - встрепенулась Лара. – Нашел, кого вспоминать! Дура дурой! И что? У тебя с ней что-то было?!
Короче, довспоминались до того, что Лара обиделась, расфырчалась и удалилась в спальню. Оттуда крикнула:
- От меня приветы не передавай! Много чести! Нашел, чем осчастливить! Сам червяк!
И дверь плотно закрыла за собой.
Разгоряченный неприятными разговорами Томанин вернулся к компьютеру. Новой весточки от Сереги пока не было. Между тем поисковик услужливо подкинул еще один примерчик, для сравнения, так сказать. Оказывается, подобной чести, которая готовилась для Томанина, недавно был удостоен еще один весьма известный человек. Некто Дональд Трамп. Сорок пятый президент США.
- Ого! Неплохая компания! Кого же осчастливил своим именем этот буян и повеса?
Томанина ждало разочарование. Этим героем оказалась слепая безногая амфибия из Панамы. За что так с ней, беднягой? А очень просто (писали в статье) – за способность ловко прятать голову в песок. Хорошее дельце! А звучит-то как: Dermophis Donaldtrumpi! Песня! Дерьмофис… Ужас!
Рядом в поисковике выплыла еще информация. Дональд оказался просто счастливчиком! Некая моль, шибко невзрачная бабочка (Томанин внимательно разглядел фото этой «прелестницы» в фас и в профиль), но обладавшая лихим желтоватым хохолком на своей головёнке, также заимела себе видовое название Donaldtrumpi! Эко как его, президента-то, должно быть распирает от гордости! Томанин не поленился, сходил к зеркалу в прихожей. Но, увы, ничего примечательного на своей физиономии не обнаружил. Даже при самом внимательном изучении отдельностей. Например, ушей. Кстати, у червей есть уши?
- Чем это я похож, должно быть, в глазах Сереги на червяка? Своей гнилой натурой?
Томанин аж опешил от подвернувшейся мысли.
- А вот еще вопросик на засыпку! Самого-то Трампа спрашивали насчет согласия? Он его письменно давал? А если – без спросу, так пошто Серега-то требует от меня каких-то телодвижений?
И вновь в голове Томанина зашевелились всяческие подозрения и каверзы. Веронику, пожалуй, точно в школе засмеют. Скажут, дочка папы, в честь которого глиста названа! Выдумают еще чего и похлеще! Скрывать? Да всё  равно рано или поздно вылезет наружу. Лёшке в институте приклеят, как пить дать, какую-нибудь кликуху. Типа «червячковый сынок». Тьфу, зараза! Чё привязался ко мне этот паразит Дубинин?!
…Последний раз они виделись… А когда же они виделись последний раз? Томанин напрягал память и всё никак не мог сказать себе точно. Да, приезжал Серега из столицы пару раз к родственникам, встречались тогда на нейтральных территориях (чтобы не раздражать жену). А, вот! Вспомнил! Пили тогда 777 -«три топора» - вчетвером на набережной, у мостика через овраг! Кто же там еще-то был? Да и неважно. Пили за дружбу. Где только Серега умудрился старый крепленый портвейн Евпаторийского винзавода, «нектар нашей молодости», достать? Пили из пластиковых стаканчиков, культурно. Без закуси. Но – не зашло. Это Томанин четко вспомнил. Юность, увы, не вернулась. Ощущения радости бытия не было.
Дубинин уже тогда хвастался своими достижениями, все слушали внимательно, но ничего не понимали. Какие муравьи? Какие черви? И Томанину, и Вандышеву (вспомнил-таки одного из приятелей) было глубоко пофигу всё это. Что-то спрашивали друг у друга. Про жен. Про детей. Про любовниц. Серега тогда еще, помню, про Галочку Ахматову интересовался. А Вандышев какую-то глупость сморозил, неловко всем сделалось. Нет уж, лучше после двадцати лет разлуки не встречаться вовсе. У всех новые интересы. Все стали новыми. У каждого завелись свои паразиты внутри (так, по-моему, Серега и выразился тогда)…
- Уж не из тщеславия ли, не ради собственного ли самоутверждения среди давних-забытых друзей, завел Дубинин всю эту бодягу с именем для червячка?, - неприязненно вдруг подумалось Томанину. – Дескать, вы тут выпендриваетесь друг перед другом своими квартирами, дачами, авто да бабами, а я вот – научными взлетами… Мелко плаваете, дескать, дорогие товарищи!
………..
Утром (уже через два дня после злосчастного письма) жена буднично сказала, как-то вскользь:
- А о детях ты подумал?
Томанин сразу же всё уразумел. А как же?
- Подумал, - тихо сказал он. - И не раз.
Лара стала развивать мысль, которую давно уже со всех сторон обмусолил сам для себя Томанин. Что детям будет стыдно. Что пойдут шутки-прибаутки. И даже, возможно, скабрезные. Что дети обидятся на отца. Что сам он будет среди коллег как оплеванный. Ну, славы-то точно не сыскать будет.
- Пиши, отказывайся. Пока не поздно. Вот ведь еще трагедию создали, черти! Пусть лучше в честь своей любовницы назовет, раз так ему приспичило! Ну не дураки ли?!
………..
Весь день, а был выходной, уже второй день по счету после начала «трагедии», Томанин томился и терзался. Поясняющего письма от Сереги все не было. Похоже, задержался в Австриях. Сам же Томанин решил выждать еще ночку (так себе и сказал). И снова обратился к излюбленному приему – обращению к «высшим силам»:
- Дай мне знак!
Знака никто не подавал. Толстый кот Семен (всегда враждовавший с соседским Чубайсом) как урчал во сне рядом на кресле, так и не перестал гудеть. Комп не погас. На кухне ничего не упало. Только в желудке что-то невнятно пробурчало, но этот факт за знак Томанин решил не считать. Высшие силы явно намекали ему, весомо и однозначно:
- Решай, комодский варан, сам!
И Томанину вдруг представилось, каково же всем этим зверям и прочим живым сущностям носить чужие имена. У них-то никто ведь не спросил! Тогда, еще в детстве, ему было обидно за этого злополучного варана: комодом того явно обидели! Не сам же варан себя сравнивал с мебелью! Да хоть и муравей какой. Живет в нем паразит. Без имени. Ну и пускай живет! Зачем людям-то понадобилось этого паразита звать-величать?! На кой ляд?
- А как же все-таки звали четвертого-то нашего собутыльника в последнюю нашу встречу за приёмом портвейна? Вот ведь память! Убей, не помню. Кто там еще-то был?
И Томанин стал напрягать извилины, почти вслух проговаривая имена всех знакомых, кто мог иметь к той встрече хоть какое-то отношение.
- Не из одногруппников? Не Вавилов? Нет, не он. Он тогда уже умер. Хориков? Нет. Кто же? И, кстати, за кем сейчас Галочка Ахматова? За ней же приударял после института… Господи, как же его звали? На гусака похож… А она ведь уже была разведена в то время…
………
Вечером наконец-то пришло письмо. Серега писал так:
- Дружище, извиняй! Пока я прохлаждался в Вене, произошли изменения. Неприятные для нас обоих. Название отложили. Открытие оспорили французы. У них по этой группе сильная команда, и профессор Демаркур обвинил нас в …  Впрочем, тебе не понять, там все сложно с систематикой, да и не нужно тебе понимать. Короче, отложили статью до выяснения. Похоже, ничего у нас с открытием не получится. Скорее, закрытие. Всю радость мне испоганили, с г…м смешали, паразиты!
Ну, и так далее. Томанин сидел в несколько оторопелом состоянии. Черт знает что!
- А меня? Меня-то – не с этим ли самым смешали?, - вопрошал мысленно он. Профессор Демаркур, мать его,  тут же, за компом, стал его злейшим личным врагом. Словно лишили чего Томанина! Как вроде в детстве, когда фотографировали в студии, когда отняли медвежонка плюшевого, а вместо него всучили тряпичную куклу. Чуть ли не слеза выступила у Томанина. (Тогда, в фотостудии, он ревмя ревел! Но медведя так и не выревел обратно…).
Такая печаль навалилась вдруг на Томанина. Не стал он писать ответ другу-паразитологу Дубинину. Пошел он куда подальше! И червей своих пусть засунет в одно известное всем (биологам и небиологам) место.
Заглянула жена. Сразу же всё поняла. У жен есть такое свойство: как какой облом, фигня и недостача в выплате зарплаты – они интуитивно всё сразу же раскусывают. Как леденец ментоловый. Далее обычно следуют еще более неприятные сцены выяснения тонкостей и мелочей. В результате чего, как правило, главным обвиняемым во всех грехах становится сам Томанин (или иной муж). И очень все гладко и логически обосновано у них, у жен, получается! Комар носу не подточит…
- Пшик? Всё ушло в гудок?, - как-то устало вопросила Лариса, вытирая руки кухонным полотенцем. – Ну и ладненько. Не очень-то и хотелось.
Однако, как сразу же понял Томанин, и жену уязвил этот отказ. Слава прошла мимо. Вместе с маленькой нематодой, обитающей где-то в утробе муравья. Вот дьявол!
В двери отцова кабинета ввалился сын.
- Родичи, я голоден! Скоро ли ужин? У меня уже голова опухла от формул. И, кстати,….
Тут отец вздрогнул. Ну что еще?
- Как можно перевестись на другой факультет? Ты же вроде делал когда-то такой финт ушами? Не могу больше там, помру… Сами потом жалеть будете!
Мать запричитала. А Лёха, великовозрастный верзила (как частенько его называли за глаза родители), продолжал тему:
- Отец, у тебя же есть имя в институте, все тебя знают. Личность известная. Имя! Переведи меня, плиз-плиз-плиз! Ты же сам говорил мне: не насилуй душу не своей профессией! Можно же как-то быстро и непыльно сделать, так?
Отец оторопело:
- Куда?
- Да хоть на биофак! Там, говорят, интересно.