Про сестрицу Алёнушку, братца Иванушку и ведьму

– Сжечь ведьму!
– Привязать к жеребцу, да погнать по полю!
Ночной лес оглашался криками и треском ломающихся веток. В зареве светочей метались совы.  Такого многолюдства эти места и днём-то не видели, не то что ночью. Чуть не половина деревни шла с вилами, косами, кольями, заглушая в себе страх злобными выкриками. Вела же этот отряд запыхавшаяся, расхристанная баба Бакулиха, всю дорогу повторявшая то, что вещала на сходе:
–А я говорила, что она ведьма! Сначала на огненном змии летала,  я своими глазами видела, вот вам крест. А вчерась-то обратила Ивашку в козлёнка и тащит в свою избу. А Аленка плачет, голуба моя, а куды деваться - идёт за ведьмой. Я подкралась, в окошко глянула, а ведьма-то мальца в печь сажает! Ох ти мне, ужас-то какой! Я отбежала вон за ту ель, смотрю - а немного погодя ведьма повела Алёнку на пруд, не иначе топить! Ну ладно, ты летаешь и прочую анафему творишь, но пошто детушек невинных губить!
Под конец баба зашлась по кликушески:
– Ох ти, ох ти мне, ох ти, ох ти мне!, - пока не была прервана зычным и спокойным:
–А ну, цыть!

Замолкли и остановились все. Они ведь с детства привыкли слушаться этого голоса беспрекословно. Этот голос или так же резко велел сидеть смирно, когда им рвали зубы да вправляли вывихи, или завораживающе врал-ворковал, когда руки знахарки разминали больные места.
 
На высоком крыльце лекаркиной избы стояла высокая, прямая фигура хозяйки. Распаленные до того мужики враз смутились - так не похожа была лекарка Софья Захаровна на убийцу, пытающуюся избегнуть правосудия.
– Что, деточки, нешто всем селом захворали? - по доброму, но с едва уловимой насмешкой, без малейшего страха в голосе обратилась к ним ведунья.
– Али у тебя, Сидор, сызнова грыжа вылезла? - Топор в руках Сидора опустился под пронзительным взглядом старухи.
– А ты, Никанор, что ли опять за отваром для живота пришёл? А тебе, Потап, что посередь ночи понадобилось? Нешто Матрёна твоя уже рожает?
– Нет. Мы это... Того... Тут Бакулиха бает, что вроде как у тебя молодая купчиха с братишкой. Так мы это...
Тут из-за спин мужиков подала голос Бакулиха:
–Косточки хоть отдай, колдовка. Хучь по християнски отпоём горемычных.
– Косточки? Сейчас.
 
Старуха исчезает за приотворённой дверью избы и все напряжённо ждут, вглядываясь в щель. Вот в ней брезжит свет и с лучиной в руке выходит... сама Алёна, красавица - сиротка, недавно вышедшая замуж за купца Тароватова.
Толпа облегчённо выдыхает, но тут сзади слышен вопль Бакулихи:
–Ох ти мне, это ж сама ведьма Алёнкой обернулась, глаза отводит!
Но в тот же миг из избы выходит и становится рядом с Алёной знахарка. За руку она держит сонного, встревоженного мальчика. Ивашка не только жив, но и выглядит куда румяней, чем был весь предыдущий месяц.
 
–Здравствуйте, дяденьки, - говорит Алёна. Не знаю, что вам наговорили, но мы к баушке Захаровне лечиться пришли. Иванушка-то ещё на Красну Горку напился из лужи ледяной водицы, да и захворал. Жар унялся, да немочь его не отпускала, всё кашлял, да слабел. Вот  баушка Ивашку в козью доху завернула и принесли мы его сюда сухотку запекать. А на пруд ходили окунать его. Вон какой румяный стал.
А ты бы, Бакулиха, попросила у Софьи Захарны настоя какого, глаза промывать, раз плохо видишь.
– Меньше наливки пить ей надоть, - тихо, но звучно пробубнила лекарка.
 
Мужики заулыбались и стали было уж топтаться, намереваясь повернуть восвояси, как вдруг подростковый голосок кукарекнул:
–А змий взаправду летал?
Удивленные мужики раздвинулись, заозирались и один из них, кряжистый Антип, выволок вперёд рыжего лопоухого парнишку:
– Антошка, шельмец, ты как за нами увязался? Я кому велел дома сидеть?
–Пусти, бать, ай!
Но тут звучный голос ведуньи покрыл шум:
–А летучий змий и вправду есть.

Тут у всех, от малого Ивашки до старика Пахомыча, вытаращились глаза и раззявились рты.
– Да только он из парусины и реек деревянных. Как вот ты, Антошка, запускаешь, только больше раз в сто. Это муж ейный, Афанасий Никитич, из заморских стран привёз. Пущай, говорит, у тебя, Софья Захарна, в амбаре полежит, чтоб мои отроки его не поломали. А с Новгорода приеду, спробуем. А я взяла да и сама спробовала.
–Ишь ты! А не убоялася?
–А чего мне бояться? Ветер я чую, рулить умею, с детства меня батюшка брал с собой на струг. Летала, детушки мои, летала, да всё видала: и как ты, Парфён, на задах батрачку лапал, и как ты, Петро, на колокольню полез звонить, а сам к бутылке там прикладывался, и как Лёнька дрова у соседа воровал и как... Э, да куда ж вы, родимые?

Каждый мужик старался побыстрей убраться с глаз старухи, которая хоть и жила на отшибе, но откуда-то знала про каждого из них всю подноготную.
А старуха и девушка посмеялись да и пошли в избу спать.

     ************


Вся эта брехня напридумана на основе старинного знахарского обряда:
«В глухую полночь, когда печь простынет, одна из баб остается с ребенком в избе, а знахарка выходит во двор. Окно в хате должно быть открыто, а в комнате темно.

– Кто у тебя, кума, в избе? спрашивает со двора знахарка

– Я, кума – (называет себя по имени)

– Более никого? продолжает спрашивать первая

– Не одна, кумушка, ох не одна; а прицепилась ко мне горе-горькое, сухотка поганая

– Так ты ее, кума, выкинь ко мне! советует знахарка

– Рада бы бросить да не могу, слышится из избы

– Да почему?

– Если выкину ее поганую, то и дите-чадо прийдется выкинуть: она у нем сидит

– Да ты его, дите-то, запеки в печь, она и выйдет из него, слышится совет кумы».

После этого ребенка кладут на лопату для выпечки хлеба и помещают в печь.

Знахарка, бывшая во дворе, обегает вокруг дома и, заглянув в окно, спрашивает:

« – А что ты, кума, делаешь?

– Сухотку запекаю <...>

– А ты, кума, смотри, не запекла бы и Ваньку

– А чтож? – отвечает баба, и Ванькю не пожалею, лишь бы ее, лиходейку, изжить

– Ее запекай, а Ваньку мне продай».

Затем знахарка передает в окно три копейки, а мать из хаты подает ей на лопате дитя. Это повторяется трижды, знахарка, обежав хату и каждый раз через окно возвращая ребенка матери, ссылается на то, что он «тяжеловат». «Ничего здорова, донесешь» – отвечает та и снова передает на лопате дитя. После этого знахарка уносит ребенка домой, где он и ночует, а утром возвращает его матери.