Сказка про Омыча, Огневича и вулкан рукотворный

Летела-летела сказка, нескладушка-неувязка, через пни и через колдобины, через овраги и через сугробины, из леса на поле, из тесноты на приволье, сама собою складывалась, сама собою сказывалась. По дорогам пообкаталась, об столбы пообметалась, набралась новых слов, напиталась ночных снов, каждому встречному представлялась, да после дальше отправлялась. И всяк ее по-своему сказывал, кто по-простому, кто и по-чудному, так и я, сказительница здешняя, Фаина Орионовна, тоже по-своему буду сказывать, а коли что неверно скажу – я же вас не сужу, так и вы меня не судите, слушайте коли хотите, а кому слушать не по чину – так иди к столу, бери пирога половину да прочь ступай, а нашему сказу не мешай.

А сказку я буду сказывать про Омыча – чай, помните его? Да как же его не помнить – у нас про него-то каждый расскажет, кто видел и кто не видел, кто правду слыхал, а кто и сам придумал. А мне-то придумывать нечего, мы с Омычем завсегда приятельствовали, и по запросто в гости друг к другу захаживали. К Омычу-то в избушку как заглянешь, у него всегда веселье! То мальчишек окрестных ватага набежит, грозу переждать, или просто уловом похвастаться. То бывало, издалеча слышишь, как Омыч на своей дудочке-свирели играет-заливается, окошко-то распахнет, а к нему все птицы лесные слетятся да на свой лад щебечут. Они-то, слышь, за зиму долгую порой свои песни забудут да растеряют, так он их заново петь учил – а иначе какая же весна без птичьего пения? А коли не то, так Омыч журналы-газеты столичные почитывает да с котом своим, Тимофеем Котофеичем, все главные новости обсуждает – а кот то соглашается, а то вдруг заспорит, а откуда в его голове котячьей такие мысли, чтобы о новостях человеческих спорить – того я не ведаю.

Как бы то ни было, случилось мне однажды осеннею порою к Омычу в гости заглянуть, с новостями городскими да с гостинцами. Был уж о ту пору вечер, смеркалось в лесу, особливо на теневой стороне. И вот вхожу я в Омычеву избушку, а там не так приветливо, как обычно. Ни лампа не горит, ни ужин не варится, один только сам Омыч сидит, валенок старый подшивает, да весь так нахмурился, как туча грозовая.

- Здоровеньки будь, Омыч! – говорю. - Я к тебе от нашего городского обчества с поклоном, да с приветом, да с подарками! А ты чего это надулся, как мышь на крупу? Али обидел кто?

- Ай, да никто! - Омыч отвечает, и все больше хмурится.

- Ну так давай тогда, самовар ставь да горшки в печь мечи – ужинать-то будем? С городскими-то гостинцами?

- Ай, да не хочу.

- Чего ж тогда сидишь в темноте, ни лампы, не лучины не зажжешь?

- Ай, да не буду! И ты, Орионовна, не трогай. Не надо мне тут огня зажигать.

- Ох ты, суровый какой сегодня. А что ж так? Неужто ты на огонь обиделся, с огнем рассорился?

- Да не с огнем… огонь-то что, он стихия бессловесная. А с одним таким… Огневичем.

- С Огневичем? А кто это такой?

- Нешто не знаешь? Он же весь такой… Огневич-Искринский… в огне и живет.

- Вот это новости! Никогда не видала – не слыхала! Ну-ка, Омыч, не ворчи, не дуйся, а давай, расскажи! Кто такой Огневич, и чем он тебе насолил?

- А коли так, то слушай, не перебивай. Есть тут один такой… знакомец мой давешний. Чуть огонь в печи зажжешь – так он тут же вскоре и появится. Сам росточком невеличко, волосы у него рыжие, как солнце сияют, штаны красные, а рубаха переливчатая вся, как жар-птица, всеми цветами сверкает. А сапоги черные, блестят, как уголь антрацитовый. И такой уж он спорщик замечательный, с ним никогда не заскучаешь! О чем бы с ним ни заговорили, лбами каждый упремся, аж искры летят, одно удовольствие!

Так вот, читали мы с ним вместе как-то давеча журнал один, географического общества. Слыхала о таком? Интереснейшие вещи в нем пишут, обо всех территориях русских и нерусских, ближних и дальних… и писал в том журнале один путешественник о землях далеких, камчатских… А у земель тех знаешь, какая особенность?

- Какая же?

- А такая, что все они сплошь вулканами покрыты! Видимо их невидимо, вроде как у нас – обычных холмов. Один дымится, другой курится, третий бурлит, а четвертый много веков подряд спит. И земля оттого вся горячая, а сквозь нее вода пробивается бурливая, пузыристая – так то гейзерами называется… И так уж мне эта его картина описанная понравилась, что стал я теми вулканами вслух гордиться. «Это ж надо! – говорю. – Какие чудеса земля наша рождает! Всему миру на славу! Если есть на какой земле вулканы – так это воистину великая земля, все силы, всю энергию стихий природных в себя вобравшая! А коли нет на какой земле ни одного вулкана – так это и не держава никакая мировая, а так себе, одна видимость!»

Сказал я это, а Огневич меня послушал, да и давай потешаться! «А чего это ты, Омыч, себе земли камчатские присваиваешь? - спрашивает. – Ты там хотя бы раз бывал? Ты их видел? Да до них же из твоего Омска хоть месяц скачи – не доскачешь, хоть какими ветрами попутными добирайся – не доберешься! Так что, если и славна какая земля вулканами, то не твоя, не омская! Не огонь у вас здесь, прямо скажем, не огонь!»

Ох и рассердился я тут на такие слова! Да как он мог про наши омские окрестности такое сказать! «Не огонь»… Да тьфу на него! А он все знай смеется и дразнится: «Нет у вас тут ни одного вулкана, Омыч. Да и не будет никогда!» Вот я его и прогнал обратно в печку, а после того огонь погасил, и не зажигал более. Видеть его вообще не хочу, и слышать тоже.

- Да брось, Омыч! Прости уж его, неразумного! Неужто из-за такой малости без огня теперь жить? Что же теперь – и хлеба не испечешь, и ухи не сваришь? А как твой Котофеич молочка попить захочет – неужели же ему холодное хлебать?

Поворчал еще Омыч для виду, а после и говорит: «Ну хорошо, хорошо, я подумаю. Может еще и прощу». На том и расстались.

А спустя дней несколько довелось мне вновь мимо его избушки проходить – дай-ка, думаю, загляну на минутку! Интересно же, чем там у него с этим Огневичем все закончилось! Захожу, смотрю… а ничего и не закончилось, да только все наоборот стало! Омыч весь такой веселый, по избе расхаживает, бороду поглаживает, пальцами прищелкивает – знать, идеи собирает. В печке на огне котелок бурлит с похлебкой душистой, на столе под полотенишком пирог стоит, остывает… А вокруг Омыча сперва показалось – будто бы мальчишечка какой-то малой вьется да кружится. А после пригляделась – нет, не мальчишка. Вполне себе взрослый паренек, да только маленький и яркий весь, в точности как Омыч описывал. Вот ты какой, Огневич!
 
Увидел меня Омыч, образовался, руками замахал:

- Заходи, Орионовна! – говорит. – Да погляди, что мы тут вместе придумали! Пусть нет у нас вулкана – а мы его сами сделаем! Ведь для этого что нужно-то? Только лишь силу и энергию земную пробудить, а как это сделать – мы уже то придумали! – и тетрадочку какую-то мне в руки сует. А там все какими-то формулами исписано да чертежами исчерчено, я и отмахнулась:

- Ох, оставь, Омыч, ничего я в этих ваших иероглифах не понимаю! Ты мне другое скажи… Вот сделаешь ты свой вулкан близ Омска… А то что сделаешь, я не сомневаюсь, такой уж ты человек упорный, нипочем не отступишься. И начнет он, как это там называется… вулканиться по-своему, как это у него принято.

- Эх, тёмная ты баба, Орионовна! Не вулканиться, а извергаться!

- Да хоть бы и так. А не боишься ты, что после того ни от Омска, ни от лесов ближних, ни от самого Иртыша – камня на камне не останется? Неужто не знаешь, какова мощь мощнейшая у тех вулканов бывает? Чай, про картину-то великую слыхал? - Карла нашего Брюллова? «Последний день Помпеи» называется. Как раз вот о таком случае… Видать, тоже жил в тех Помпеях один такой умник, которому все вулканов недоставало. Вот и накликал на свою голову…

- Ну вот, пришла и все испортила. Такую идею великую под корень извела – ууу, попрешница! – расстроился Омыч. Но после подумал еще, да и говорит: - Ан нет, все равно не отступлюсь. Все равно вулкан сотворю. Да только знаю я, как все сделать, чтобы никому не навредить.

- И как же это? – спрашиваю.

- И как же это? – тут и Огневич мне вторит.

- И как же, как же? – а это, гляди-ка, Котофеич морду с печной лежанки свесил – тоже, вишь, любопытствует.

- А вот так! – говорит Омыч. – Мы эту самую вулканную силу отсюда, из Омска, только запустим, да под землю ее направим… а вырвется она из-под земли пусть где-нибудь далече-далече, пусть даже и не в Омских землях – главное, мы же будем знать, что исток этого вулкана будет здесь, у нас заложен! А место, где он таки вырвется, я сейчас на карте-то и подыщу подходящее…

Тут достал он карту большую, подробную, всей Российской империи, и давай ее по всякому вертеть да прилаживать…

- Вот оно, нашел! – вдруг кричит. – Вишь, вот тут, далеко-далеко, к северу да на восток, где речка малая течет, как ее там… Тун-гус-ка. Вот там, я знаю, места дикие, нехоженные, ни городов каких поблизости, ни жилья, ни зверья, сплошь одни болота! Вот там-то мы наш вулкан и установим! И не спорьте даже, все равно все по-моему выйдет!

 На том и порешили. Назначил Омыч день, назначил место заветное – такое между лесом и степью, да меж оврагами, а где – не скажу… Созвал своих лучших друзей-приятелей – да и меня пригласил – и начал свою задумку воплощать. Как он сотворил сие – кто бы и знал, да никто не понял. Где-то пошептал, где-то покричал, то ли зельями какими тайными, то ли заклинаниями, а то ли научными знаниями, но пробудил он силу подземную. И как что-то ухнуло, а после бухнуло, и затряслось, и понеслось, и ветром закружилось, и огнем пахнуло, и морозом, а после раз! – и стихло.

- Ну вот, - говорит довольный Омыч. – все и получилось. Теперь лишь только ждать осталось, когда кто-нибудь вдруг в те дикие места забредет, да вдруг увидит проявления силы невиданной, мощи земной и подземной, огненно-каменной!

И только вижу, Огневич тут вдруг ручками замахал, языком зацокал, да и говорит:

- Ой-ой, Омыч. А вот что мы с тобою не рассчитали, так это то, что долгонько ждать-то придется!

- Это сколько же?

- А ты сам посуди. Ты же всю энергию подземную на 40 лет вперед забрал, чтобы этот твой прорыв сделать, да на тыщи верст отсюда запустить! А это что значит? Что теперь придется эти самые 40 лет и ждать, пока он на поверхность-то земную проявится! Не раньше! Никак не раньше!

- Хе-хе! Так это ж не беда! Что такое 40 лет для вулкана? Все равно что одна минута! Так что не горюй, Огневич – все у нас правильно получилось! Ты, главное, время засеки, чтобы нам всё это-самое после не пропустить! А пока – пойдемте-ка все праздновать! У меня для такого случая специально пара бутылочек шампанского припасена. Тоже, своего рода, рукотворные вулканы!

***

Вот так и сотворил Омыч свой вулкан, которым могла бы гордиться земля омская, земля сибирская… Хотя уж не знаю, как там вся земля, а сам он этим – завсегда гордился. Вы уж, ребятушки, не премините пособить – коли услышите вдруг, как 40 лет спустя близ речки Тунгуски какая аномалия случилась – так расскажите, будьте добреньки!

А мою сказку я на том завершу, в коробочку уложу, атласной лентой повяжу, да на полочку поставлю, чтобы не запылилась не заветрилась до времени, а после, как время придет, еще кому расскажу – чтобы сохранилась как новенькая!