И богушка камушком стукнет

  И, Богушка камешком стукнет 
     Давненько случилась окаянная история! А стыдоба до нынешних, уже близко к последнему закату, лет. Свербит всё-таки отставников армейских тренированная память. И опять под уздцы берёшь её – сноровистую лошадку из табуна…
  Оказывается, вполне может измениться сука-жизнь, делает «ап» – и ты, по-цирковому, разинув уста, обалдело хлопаешь глазами.    Свежеиспечённому замполиту объявили о командировании в иную часть. «До генерала недалечко» – улыбчиво выдохнул избумажившийся  кадровик.
   – Приказ есть, желаю дальнейших успехов! Распишитесь...  С завитушками махрового канцеляризма выдал улыбающийся дивизионный  управленец. Что ж,  царь сказал – народ под  козырёк…
Замполит – майор Басецкий. Героя именовали обыденно: Юрий Степанович (мама кличет до сих пор Юриком). Впервые заголосил в  лесисто-топкой Белоруссии, милом городишке Молодечно. Год исполнилось – счастливые молодожёны уехали в забытый хуторок, ближе к  родственникам.
В армии очутился по задиристо-комсомольскому призыву, моднячему в кругах «шестидесятых» ушедшего столетия. Фильм «Офицеры» видели? О, вот где наглядная сила искусства и актёрского лицедейства! Опосля выхода на широкий экран – тучи ребят кинулись в училища, словно жаждущие веры, к источнику. Дюжина крепких тел – с места ни сойти! – на вакансию. Знала молодёжь куда направить парус! Мальчишек-курсантов и слушателей военных заведений разве что на руках не носили: хэбэшную форму и кирзачи уважали люди. Он ни сколько не жалел о выборе: молод, холост, беден и удачлив. Характером в матушку: непредсказуем, заполошный.          
Юрик изящно сдал экзамены, за хвостик тётеньки не держался... Самолетный ход одобрили родня, Любава (невеста). Уличные кенты жали фасонисто пятерню: "бас" впуск дельный! И, прости-прощай село родное! «Всё для обороноспособности армии! Крепить, будто зеницу ока!» В быту, с уст рабоче-крестьянской интеллигенции срывались яркие лозунги, официоз. Руководящая элита, партия, комсомол любила цитаты, метафоры, сравнения. А сейчас на дворе тысячелетье – лихо явное! Запомнить  фамилию Министра обороны не успеваешь… Информационная рота политиканствующих карликов охаивает армию, ай да обильно кормятся   лилипуты зеленью… Телевидение не отстаёт, газеты, рынки, молва...
         
   Служба началась в Кремлёвском полку (фартово!) После жидких щей с минтаем лейтенант окреп быстро. Старшиной дополнительно выдавались пайковые, для молодой семьи ощутимое подспорье. Общеизвестная в столице республики часть – игрушка заметная. Самодовольные офицеры   тянули лямку без разрыва жил десятилетиями, инициативы, абсолютно не стесняясь этой житухи перед военнослужащими заземлённых гарнизонов. В беседах тет-а-тет с провинциалами ¬– выше крыши нос, гонор. Зарождающаяся современная элита офицеров…
        И Юрина «лямка» в ажуре – звёздочки на погоны закатывались точно в срок, спортивным лейтенантом командиры весьма довольны. Уже комвзвода легко завоевывал призы на ежегодных турнирах. После   заметок в «дивизионке» – очерк, серия фотографий оживляла материал в центральной «Красной звезде». В отчётах в верха фамилия часто мелькала, лавры и другие специи не обходили стороной. В любимой деревне рады многие, а особенно – дед Арсений…
        Недавно узким кругом обмывали большую «звёздочку» – здоровье ваше – горло наше! Юрий, знатно подрумянившийся, неожиданно для всех сказанул:
         – Всё обрыдло, мужики, строим замки из песка, а какая ж блин тоска!  – Церемониальная ходьба, муштра без смысла уже отравляла печёнки, как и изучение занудных речей мудрецов из ЦК. А без возбуждающего огонька занятия, тощенькие политинформации! Далее, в запале: одинаковые армейские дни ничтожны по сути. Ну, сколько ж можно – изливал карефанам укрепившуюся было душу! Надоело болтаться розой в океане, рубя воздух  ладонью, похожей на аргунского сазана…
    Совсем заброшена историческая наука, ибо в архивы доступ лишь блатным. Замшелые истины, состарившиеся авторитеты, окаменевшие догмы... Жевать цеженые литом идеи, ох, и скучное занятие.   До одури таких «историков». Тяга к работам мудрых старцев на кремлёвской зарплате – прошла. Дошло, что монографии, книги – схоластические упражнения; рытвинки базовых знаний – ступа не протолчённая – далеки до академического вара. А именно выношенные мысли (пока) у Басецкого, отсутствовали. А ещё недавно черпалось вдохновение ложками… Забылся телефон руководителя; профессор Глыба, схожий лицом с Кантом, обиделся всерьёз и надолго. Вот тебе нате, здрастье! Юрьев день...
Отдушина воскресного дня явно не радовала, насколько случалось в   золотую пору юношества на турах в училище. Затем – стычках в   академии. Упрятал спорт в глубокий колодец памяти. И что с того? Полётная душа Юры жаждала заземлённой чудинки, живого дела, учений во всей красе и ракурсах, наконец. Неформальной  беседы с рядовыми-первогодками; с младшим комсоставом – осязаемо укропной связи. К лешему осточертевшее  книжно-бумажное бытьё!
      Опять же Любава что-то изображала – такая ну вся из себя. Вроде бы (острила!?) – республиканский город приелся. Сдуру насытилась идеями модного американца Карнеги; причём здесь дядюшка Сэм и  белорусы? И – та-та-та... Фурия без оснований дерзила – лишнего сказать, ни-ни, заводятся же в уютном тылу непонятки! 
      Дочь-краля в унисон замкнулась с благоверной, членораздельного выражения дождаться трудно. Худенькая, с белой кожей, чудесные ямочки на щёчках, вызревающие обворожительно млечные холмы. Заёмная одёжка: импортные джинсы (редкость), кроссовки, танго и чарльстон по воскресеньям. И, "Куба, любовь моя!" Ясно, колобродил возраст; по сухожилиям трубила юность горном. Девица с угольной, спускающейся на глаза чёлкой, радовала юношеские взгляды… Вот такушки! Линии домашних сходились: требовался капитал в обучение и формирующийся нрав. На плацдарме семьи и офицерского жалованья развернуться трудно, на рубли существуешь, но толстеющую материю жизни как залатать? И бился нерв сомнений, чего уж…
Ближе к ночи часто впадал в саморасстрелянно-душевную тишину. Дикарская тоска-кручина настойчивей скоблила. Часто глядел на донышко рюмахи, музыка едва ли спасала…  Вечером в субботу как-то расслабился за любимым музыцированием. Обожаемый Рахманинов из нутра австрийского монстра: гений выручал в замороченные деньки. Каждому времени – своя музыка; хотя без неё жизнь была бы ошибкой… В одиночку заливал горло домашней наливочкой. Ажур! Закурил сигарету с ментолом; лёгкий кофеёк, думы. Щуря ужаленный дымом глаз листал амбарный том юности, каприз подкорки – неуклюжий медведь, тащивший сорную  рыбёшку...
     Юрик, по-уличному «бас» – средней комплекции, рыжеватый вихрь на чубчике, словно зализанный шаловливым телёночком. Кепка по-урочьи надвинута на глаза, форсист, с созвездием милых конопушек на лице. Шустро успевающий по хозяйству, в учёбе, играх; лапта, прятки, драчка; вкатывался  в хату с синяками, ну, чисто индеец в раскраске! А пацанва-то – до разнузданности ох бедово-шаловливая… Колотовка каждый божий день! Рос шебутным, часто лез на рожон. Много хохлатых с чубчиками; любимая голубка: белая, красноногенькая, ну такая же прехорошенькая!.. Крыльев трепет, щемящий отблеск родительского смеха – басёнок милый, шугай! Богатая природа, рыбалка входили в отрады мальчугана. Жизнь, наполненная запахом сена, трелью жаворонков; телячьи–конские визитки. Мир по-Фолкнеру «горьковатый, терпкий и притягательный».  Обязанностями по мелочам родители нагружали постепенно. На сенокосе – реальные длани отцу с братом. Был жив шевелением пота в волосах, соседи долдонили: тягловый малец… Характер оказался целеустремлённым – не замечая  времени, мог до ночи сидеть за учебниками. С фонариком под одеялом читать  затрепанные книги «про войну». Был личному слову барин – раёк глаза всматривался в окружающих удивлённо, ум – цепко в задуманный мир. Память, чисто белые ночи ленинградские, сила и удаль нудили, иногда такое отчебучивал, что директор Гурусов аж щурил глаза от злости…
  – Ну да-а, – листая чётки воспоминаний, искра Божья случалась. И озорные игрища; и чудесно-школьные бывали деньки, ах и ох! Знание не есть ум... Жаль тиной зарастали отпуска в родные «палестины.  Дед Лукич, истовый хлебосол, прямой, в корке мозолей пальцы, рыбак-охотник, ау-у. На крутом угори, в уютно расположенной  деревнёшеньке возле Бобруйска прожил век земной. Любил разводить ох дикой крепости табак. Ладони: чисто копыто изюбря: адские трудодни в совхозе, неухоженный быт, жизнь впроголодь. Однако рубля на полтину не ломал. Честен, не понимал: что за ананас, выходные дни в селе… Сносившая тело дотла опрятная бабушка Марфа, – где ты-ы? Как живёшь-можешь? Услыхала ли, слепокурая, любительница хватающих за жабры приговорок. Ими хвастаюсь в компаниях.  "Каждая пешка может стать ферзём – опосля смерти". Её. Горло хватанул ком; дрогнуло сердечко, откуда-то влага по щеке, шелест ускользающих мыслей…
Лучилось вельможное ярило в манящей зноем речушке Ольшанке. Век уже бежит, куда нужно – не  шелохнется с лица, любая излучина, ямка знакома, точно школьный ранец. Уличная дружина без подштанников, по-щенячьи, визгливо барахтающаяся, каждый с чёрной ногтевой окаёмкой… Испечённая в костре бульба вкусней до сих пор, не едал, хотя за украшенными столами гулял, и мно-о-о-го!..  Холодная роса утром; днём голосили милые пташки, исключительной красоты скворцовый напев-посвист. Лёгкие космы нежно-жёлтых берёз в синей дымке редели. В начале картофельных га деревья со своим лесом, островками лилипутов-акаций, в тени полупустых  ветвей  на любой цвет росли  грибки. Лютики-цветочки, за ними ковёр из ягодных трав, слегка шумящая дубрава. А сколько разлюли-малины аромата пахучей земляники? О, Бог сыпанул – не жаловал…
  Под звуки лютни чарующей ухающее сердчишко, нескоро испаряющаяся музыкальная клубника. Стеснительные одноклассницы, чуть-что кривившие рты в невинном плаче. Атмосферу щекочут секретные ворсинки первой любви; увлечение Яной-Сухеной, а кто не горел на высокой любви? Хрупкой, как тонкий лёд под сапогом... И-и-ех-х, как быстро юность заблудилась!..
…И тридцати семилетний офицер кадровую ситуацию усёк, раскалённым наконечником вонзилась думка…
И, богушка камушком стукнет! – двинул в инстанции рапорт. Артелью гуляющие друзья ходу воспротивились – спорно, «бас». Старшие, умудрённые жизненным капиталом, встречаясь на лестницах штаба – хихикали. "Чего бесишься-то, салага? – Что, дудкой крысолова Минск выманивает? Видел хоть одну гарнизонную дыру? То-то же…"
– Полуправда, –  мягко ответствовал Юрий, – измочалила. А без дел вера мертва, ядрёный шаг...
– Мы тебя так-сяк отфлажкуем – завоешь волком, точно!
– Ох-охо... засухи не обежишь... добавив умудрённо-горькое,  мужское...  вдыхая пряный травяной сквозняк у форточки.
       Любая атака иссякает, каждый взлёт равен падению, так хочется отпустить себя из рук! Это как запустить в небо голубку, чтоб шелест крыльев и солнце в глаза. И синева-а! Как легавая с медалью чувствовал: годы близились застойные; всячески топырились, стогом  лезли  в родную калитку… А начальство (калачи тёртые) ухватилось за бумагу, выслушав с охоткой, умно и молча. И, помедлив – дали зелёный свет. У армейских мудрецов  кадровые расчёты с хитрым подходом...
  И куда ж забросила героя Великая Шлюха Судьба?
Иная часть, теперь пехотная, дислоцировалась на юго-востоке Монголии. Туда добрались в указанное время: чисто былинная сивка-бурка. Уставший мир замполита стремился в покой; мол, устаканится, какая никакая заграница, иные географические широты, то, сё… За внешней мягкостью, однако, как булыжник в густой траве, таилась жёсткость...
Первоначала на аэродроме Улан-Батора улыбкой встретил казистый табачный старлей, Яков. Подтянутый коротыш, верченый; не привычно белокур для этих мест. Стрелки бровей – линяющие тарбаганы в прибайкалье; физиономия облупленная и солнцем закопчённая, точь-в-точь  дубовая кора. Гимнастёрка богата в разводах от соли. Военные, отдав честь, познакомились; в минуту загружен копеечный скарб в «УАЗик». И айда по степному большаку в неблизкую часть.
       Ну здравствуй, тьмутараканное царство! Точно жених  выдался  заграничный день, испепеляющее солнце камнем застыло в небе без облачка. По-над степью: царственно удаляющиеся замки холмов, радующие зенки гранями бирюзы. И марево до ослепления; ощущение радости прилипчиво, сколь грязь в летний дождь. Полевой вид обширный...
       – Такое открывает душу штопором!
Ротный окинул майора намётанным взглядом, заинтересованно, а Юрий с удовольствием глазел по сторонам. Впервые любознательно на уймищу песка (кинохроника не в счёт). Забавно скачущих по буграм маленьких ящериц, варанчиков. Юрты, стада овец, легион верблюдов; множество колючек перекати-поле – ежедневной жвачки двугорбых. Усталые  лошадки; пастухи в тёплых халатах, ни смотря на жару. Монголы, что-то крича, жонглировали пыльному «уазику». «В них тяжёлая поступь веков скрыта» – думалось офицеру. Пески над равниной Гоби, злы, по сути (ходовое выражение), слегка лишь доступны чужакам. Как и трясины с болотами возле Пинска, знаменитыми в Отечественную войну. И до сего времени с неразгаданными до конца тайнами мстителей–партизан. И чудилось: тихонечко звенит струя незримого колодца… «Пейзаж, достойный кисти Айвазовского», – размышлял, шумно отдуваясь   белорус. Из-под мышек кранами обильно лилось; воздух раскалён, сухая пыль заглатывалась глотками шампанского. "А если буря? Воздух с песком будет минимум наждаком"...
     – Пап, жаль, что ты не художник, этюды каковы! Дочь-егоза защебетала студенткой на выпускном экзамене. Яков что-то уважительно, вполголоса разъяснял женщинам; дышащих с трудом, обмахивающихся по-театральному – косынками. Воздухом дух омарило. В паузах шофёр Саха балагурил о ценах, вводя в разговор монгольские чудаковатые слова. Щурясь, глаз от дороги не отрывая, косясь на гостей, сравнивая тугрики с рублями–материально-вещное вращение. Сколь кожанок можно приобрести? Ковров? Ласково-галантерейное щупанье исходило, чисто азиатское. Что за штучка жена, характер каков? Тряпичница ли? А там и ежу ясно, муж будет солдатский… Говор юрок, так шашкой лозу секут. Родовая  ушло-разбитного шофёра казачья: гураны  забайкальские. Если точно, то с верховьев реки Газимур,  бо-о-гатых  ягодой, сено косами, угодьями охотников.
Естественно, замполита ждали: на тускло-коптящем фоне дней – событие! Грибом из-под земли возник комендант городка, отдав честь, субординация, протокол, а как же! Совместно с Яковом указали офицерское жильё. Саха занёс ух и тяжёлые чемоданы. «Там подписные издания!» – хором громко женский комбинат чертыхающему гурану. Стыдливо голодающие по любви военные оценили: фигуристый бабец– мечта! Статная, уже до рдевшая вишенка-черешенка, завлекательна притайка; глаза золотистые с оттенком янтаря. Любава и в детстве-то  была мил-хорошавочкой, однолюбкой… Право, одну верёвку судьбы  числобог затянул, а что слаще вина и мёду?
     Чётко доложил примоложенно-складному комбату: в честь встречи однокашник затянулся в парадный мундир. "Здравствуй, старый друг! Испытанный!" Отметился у секретаря партбюро Маразмина, акцентировав: точно валун замшелый с лицом жабы-ряпухи. С младшим комсоставом встретились в уютной  ленкомнате, с цветами на подоконниках и ржаво воплощающимися в службу, лозунгами. На виду сопел портрет Министра Гречко. Уже вечером знакомство с многонациональным составом, лично. И «ось потэкла тыхенько» гарнизонная жизнь. Разборы жалоб,  политдни, краткосрочные отпуска для солдат, дежурства, заседания бюро, настенные газеты и… много чего ещё. Дел – километр, будто заводной крутился… Если точнее, как "вошь на гребешке."  Эх, голубей бы в небо запустить! Чтоб только солнце в глаза и синева-а-а...
     В батальоне ждал «дембеля» Олесь, ефрейтор, из Украины призыв, с херсонских земель, где дюже много арбузов. Запорожский кошевой атаман Варивода – там хорошо известен. Эта же фамилия и у красавца с обманчивой внешностью. Лицо, не обезображенное интеллектом. Суетливые глазки, дубинушка эдак под метр 95, Боженька ростом не обидел. Хорош парнишка, что и говорить! Всерьёз занимался спортом, был в этом дока, особенно любя модный: гиревой. И штангу в полупустом спортзале таскал, будь здоров, не кашляй! Мышцы и живот ходили кузнечным горном; рукасто-локтевой «шкаф" – ясно, в гарнизоне  таких почти и не было. Однако улыбчив хлопец лишь внешне, а рот откроет: боже, чёрные лягушки так и скачут из зева. Почти литературный иудушка Головлёв: угорь и налим в одном флаконе. Рыдал по нему «дисбат», а может – таёжный лесоповал под Красной Ухтой… Хохол оказался неформальным лидером угловатых салажат: так их, кутят! Ошпаренного выражения «дедовщина» матери в письмах тогда ещё не читали…    Первогодки явно боялись спортсмена: царюющее зло. Играючи сбивал с катушек любого, думающего о  защите, ухмыляясь  при этом: ша-ша-а, чмырь! Изгаляясь, як на балаганных игрищах, «чистил» посылки, солдатские тумбочки, с миной ехидны, затрещинами отбирал незаметные деньги, курево. Впрочем, сам «едрён-батон» (прозвище) к дымку равнодушен… Дерзил часто и офицерам симпотяшка из захолустья со   южным говором. А что, на вытянутой руке – свобода! Однако с бдительным капитаном (016-м) запорожцев внук якшался. Приём известен ещё от рождества Христова. В затхлой атмосфере гарнизона устойчивые шепотки; если по-старинному – лить колокола. Ёра оказался в зените дурацких и не только, разговоров. И хоть бы что ему! Слуга двух господ осточертел многим вчистую. Располагающе-виновато улыбался старшина Федорчук, держа нейтралитет. Ядрёный здоровяк видел «тяжёлые» части, где блатных выше крыши! С него тысячно-километровых дислокаций по Варшавскому содружеству хватит, извините, сыт по ватерлинию! «Жизнь любит армейцев наоборот» – говорил частенько с чуткостью локатора, вдыхая… Очкастый, с всклокоченной головой и большегубый сильно комсомолец (главный) при украинской фамилии явно харахорился, дрейфил: гримасничая, чесал в затылке, разводил худые длани. "Что я могу, товарищи? – У смутьяна клумба взысканий! Вот документы, гляньте". И, бархаткой тёр очки: взор мимо собеседника… И батяня-комбат на делишки ефрейтора мурыжился, не желая почему-то с щирым однофамильцем атамана, «связываться». И предъявлял ротам как бы свидетельство о бедности: его нет. Нет, и всё тут, мама родная! Часть на хорошем счету у генерала, ранжированных штабников с округа. Будто из рога изобилия – медали, звания, отпуска. Выносить «мелкий» сор желающие отсутствовали долго. Как на грех, им оказался предшественник Басецкого. Добропорядочный человек, любимец батальона «сгорел» из-за хохла окаянного. Н-да. Подполковник оказался мальчиком для битья в унтер-офицерских нравах руководства…
И вот по графику черед дежурить. И такая мелочь оказалась таки знаковой, беда скучала по Юрию, ядрёный шаг… Инспектируя третью роту, кажется отсутствие сержанта Щеглова. Он, к дежурному по казарме: подъём личному составу! Полусонный рядовой-узбек оглашено завопил:
      – И-и - р-о-ота,  па-адъёо-м! С двухъярусных коек встали единицы, растерянные; взгляд  рядовых  в сторону «качка» был опаслив.
– Рота, пад-ёом-м! Это уже замполит, по давней привычке рубивший ладонью воздух. Варивода спал в дальнем углу широкой казармы. Молодое тело не вмещалось на ложе – ноги торчали снаружи. Хамоватый ефрейтор открыл лениво глазки. Оповестил с издёвочной  зевотцой: если счас встану, кому-то будет хреново! Жданье в уверенности реплики: майор позавидовал крепким белым зубам. У белоруса отдельно шли ноги от головы: он что, точно с конки свергнулся? Ведь это неподчинение Уставу! Вот тебе и блинок! Естественная обида заскрипела колючками, всплыли   застольно-банные разговоры, худоватые слухи «за украинца». Калякали о «дружбе» силача с «особистом» – у них всё на "мази"... А от него зависело многое – лямку-то тянули в стране неверных! Обстановочка-то международная, знаете ли-с… Поэтому общее о нём мнение: клоака!
Будто перед курсантской ещё схваткой – нетерпение. Знакомая дрожь в руках, под ложечкой – сладкое нытьё. Годы с дыхалкой в придачу озоровал на ринге, бокс знал на «ять». Как офицерский «Макаров»... Оперативно сгоношилось колумбово яйцо. И, «богушка камешком стукнет!»... С непонимающим дневальным магистрально к ложу украинца, десятки глаз: что будет? Ей-бо, ждали грозу: казарма окуталась предгрозовой тишиной. Слышно: муха на лампочке чесалась… Ситуация разрешилась с изюминкой. С умиляющим омерзением «качка» за подбородок, будто скрижали приподняв в мгновение ока и, о, ужас! – вдарил. Туша ефрейтора издала утробно-свинячий «ы-ык-к», близ стоящим казалось: рубильник  мутилы изошёл на части.   
– Это борщец, упырь! А на второе кашку хочешь?
– Не-а…
– Быстро обмелел, ярыга … 
Групповой вздох облегчения шелестел змейкой по казарме. Вот такушки! Качание стриженых голов, шепотки неподдельного удивления. В кои веков явился офицер, а не баба! Хватит получать на орехи от сексота! Станиславский с Немирович-Данченко отдыхали! Такая мощь на сцене; герои характерные, а какие яркие краски действия! Начинался  ор! Многие вспомнили умильные драчки на деревенских танцах; до первой крови, честно – лежачего не бьют. Из-за ждущих сейчас девушек и невест, фактически уже многих жён… И долгожданную мизансцену сфотографировав жёлторотики организовали шеренгу. В полутьме белея исподним, разминая затекающие ноги, выглядя безлико: картофель, теснящийся в одном лотке.
     – На первый, второй, рас-счи-та-а-йсь!
Состав роты оказался на месте где и положено быть. Комиссар по-старому, громко и резко: «За тревогу бойцы, извините. Показалось отсутствие сержанта Щеглова». Быстро на каблуках вертанулся в сторону ошарашенного украинца. И, валдайским колокольчиком: «Тебе сейчас хреново, едрён-батон. И мне будет, но лишь  завтра».  Ратники в казарме замерли, осклабился лишь уроженец с античного Херсонеса. У покусанного шпица видок намного благороднее, да-а. Мутно-бесстыжие, как у рака гляделки – в пол, вожжой текут слюни. Брусничное полотенце на физиомордии, выражающей сардоническую улыбку…
  – Разойдись, отбой! Фальцет бурлящего случившимся вывертом офицера.  Такого чепе интеллигент во втором колене едва ли ожидал. Что ж, мудрость годы копи, а подкорка выдаёт-таки фрейдовское… Это впервые, чертовщина явная. Боже, прости,  грешен…  Расписавшись в затрёпанном донельзя журнале проверок, ушёл. Юрий  кумекал: "А где ж добротолюбие интеллигента, муравьиным соком выделяемое?" Прослойка любит солоно-горький вопрос, ядрёный шаг...
Ярко–рыжий диск спутницы земли торжествовал на плацу. Вокруг царила, как на сопках Маньчжурии тишина, шакалы и те не завывали.  Правая десница болела, бушевал океан чувств и мыслей. Будто сороконожка, думай, с какой  шагнуть ноги! Думай... «Нужно доложить «бороде» лично, опередив местную  голоту!» Иначе так ославишься – всю жизнь не проикаешься! Нетушки...
       До липучей жары рванул в штаб дивизии, опередив на час телефонный вызов. Сержант из штаба, отчаюга-водитель, не отрывал глаз от заезженного шляха. Старательный, охочий до гарнизонных баек, зубоскальства молчал трухлявым пнём. Будто немые с Кяхтинского  вокзала промчались восемьдесят с гаком… Тёртые наждаком здоровающиеся офицеры: что, на разбор полётов? Уже знали о «ЧП», сарафанное радио оперативно шепнуло… Не слушая их толком  Юрий бегом, через шаткие ступеньки к непосредственному куратору. Застучал легонько костяшками в дверь кабинета.
       У хозяина, стареющего полковника, возраст опасно мудр. Лицо без морщин, обтяжной пуговицей, нос картошкой, рязанский. Взгляд и остёр, и доброжелателен. Он аки червонцы взвешивал слова, меж ними иголку сунуть трудновато. На совещаниях говорил кудряво-зажигательно, без шпаргалок, людские души читая газетным фельетоном… В кабинете  бес лести отсутствовал напрочь, знали об этом все. Тяжёлый хлеб! Замполиты частей меж собой величали любовно, «бородач». Он был совестью дивизии! Именно это свет, который греет... И использовали, как золотую жилу. Должность являлась мягко говоря «расстрельной» – происшествия случались часто, всякие. К тому же армейский генералитет не любил трудягу за язычок: подкатывая брёвна под ноги с охотой. С изяществом медведя-шатуна гнуло пытаясь сломать критика. Однако: дело знал, голова работала, службу любил... Обозначился сразу же худой знак: не угостил крепчайшим чаем. Стоя тетерей Басецкий многоточием очертил жареный    факт с запечатлённой,   подступившей к горлу, мукой. Затем облизнул враз пересохшие губы. Физиономия у командира – попадание холодной воды на больной зуб. Морщился, будто от горькой таблетки. Хмурил мохнатые брови и всё теснее уходил в скрипучее кресло; очи-улья распахнулись и, вместо желаемого бальзама сорвано-журчащим голосом:
        – Ох-охо, грить твою растак и ёк-макарёк! Ясен перец, выражение солонее...   Наставник над мыслью тотчас вспотел: объясните – инвективу и Устав читать драчливому гнусу – волк же в пастухах! По юношеской привычке разряжал ладонью воздух, сжимая её в кулак. Будто бы ставя знаки в окончании каждой фразы. Клинок объяснения получился  длинноват… С десяток минут хранилась внемлющая тишина. Лицо старшего офицера, задумчиво. Годы брали своё... Чувство меры никуда не делось. На рожон никогда не лез. Пригладил абсолютно небогатые остатки волос, откашлялся. Дюжий, одёрнув ладно шитый китель, встал из-за стола. Спина чуток круглилась, длинные руки сложил фертом. В зорких глазах крепыша: чертенята овёс молотят. Сверлящий взгляд на добротно написанный маслом портрет генерала армии Епишева. Задымил любимой «беломориной» – иных не существовало – привычка десятилетий... Иронично усмехнулся в густую рыжевато-седую бороду, разгладив её бурю (скрывал шрам от осколка вьетнамского).
  – Эх, твою ж мать!
Вздохнул, как рукой махнул и с сибирской хлёсткостью: да так же, едва ли уронил честь офицера, авторитет партии…