К вам Любовь

— К вам Любовь!
Секретарша, как обычно, скорчила недовольную мордашку. Конечно, ей самой приходилось стараться, чтобы обратить на себя внимание. Любви же ничего не стоило это внимание — всех, от младенцев до стариков.

Любовь, моя капризная богиня, самая непоследовательная, самая изменчивая и переменчивая, пришла невовремя. Я погрузился в размышления о политике. И об одном готовящемся нежелательном визите лидера одной страны в другую. И к каким последствиям этот визит может привести.

Конечно, я мог его предотвратить, но это повлекло бы ряд разбирательств с моими советниками с их вечным стремлением к невмешательству. И я пока не мог решить, стоил ли этот визит очередного конфликта с советниками, которые жаждали моей крови и моей власти. И которым не давало право, полученное мной по крови, управлять и властвовать. Отец со своим мягким неконфликтным характером и желанием мира развязал им руки. При деде — суровом, могучем, как старый дуб, могущественном и непредсказуемом в своей ярости, — советники и вякнуть боялись.

Со мной им непросто. Я унаследовал от деда железную волю, крепость духа и умение действовать неординарно. Я неплохо играю в шахматы и хорош в комбинациях. Вкупе с умением сохранять невозмутимое выражение лица. Хотя, прозвучит нескромно, я хорош во всём.

И я точно знаю, что приди сейчас любой ко мне на аудиенцию, он был бы отправлен восвояси. Кроме Смерти. С ней всегда надо держать ухо востро. И её просто так не отправить, даже мне, Самому Главному, со Смертью приходится считаться. С ней и Любовью.

Любовь обидится, и потом дороже будет её умасливать.

Я беру куртку, телефон, говорю секретарше: «Мы с Любовью в “Рай”», — снова натыкаюсь на ревниво-обиженную моську.
Посылаю ей воздушный поцелуй, встречаю в дверях Любовь, хватаю её под ручку и веду к лифту.

Вообще почти никто не знает, что «Рай» — шикарный ночной клуб-ресторан — это моё детище. Для всех его хозяин — хитрый, вежливый китаец Ли Мин Гуэй, с непроницаемым лицом, который знает всё обо всём и обо всех, в курсе всех на свете тайн и умеет держать язык за зубами. В том числе о том, что «Рай» принадлежит мне. Я доверяю Ли Мину как себе, он мне платит сведениями о моих советниках. О том, о чём они говорят, с кем приходят. И с кем уходят. Я не опускаюсь до шантажа, конечно, но пару раз давал им знать, что в курсе их дел. Деваться им некуда, круче «Рая» всё равно места нет. В «Рай» стекаются деньги, а власть и деньги ходят друг за другом по пятам.

Мы с Любовью спускаемся в мой кабинет в «Раю», на втором этаже над сценой, огороженный с трёх сторон так, что из кабинета видно только сцену.

Ли Мин сам лично приносит шампанское, конечно, «Вдову Клико», Любовь предпочитает только его, и на закуску маринованные утиные язычки, жареное фуа-гра с кусочками манго на маленьких кусочках поджаренного хлеба. Хорошо, когда можешь позволить нанять хороших поваров. Очень хороших.

Потом мы молча пьём. Я наливаю, чтобы Любовь расслабилась.
— Ну что, — спрашиваю я. — Зачем пожаловала, голубушка?
И киваю официанту, чтобы он принёс ещё бутылку.

Она печально вздыхает:
— Одна драма. Одна драма. И социальные сети. Люди пропадают в онлайне, либо придумывают себе невесть что. И разучились любить. И сидят в телефонах и заливаются слезами рефлексий и фрустраций вместо того, чтобы просто счастливо трахаться.
— За счастливым трахом теперь только на специальные сайты, — вздыхаю я.

Мы молча допиваем первую бутылку. Ли Мин появляется неслышно, как тень, ставит вторую, наполняет бокалы и растворяется в полумраке кабинета. Шампанское пенится, холодное и безжалостно искристое. Любовь вертит бокал за тонкую ножку, глядя куда-то сквозь матовое стекло.

«Драма, — повторяет она наконец, и её голос звучит устало, как у старого полководца после проигранной битвы. — Раньше были войны, эпидемии, расстояния. Препятствия были настоящими. Железными. А теперь?» Она делает большой глоток. «Теперь главное препятствие — это собственное эго, отражённое на экране. Они не целуются, потому что боятся испортить макияж для селфи. Не ссорятся по-настоящему, потому что это не в формате коротких видео. Они пишут друг другу “мы должны поговорить” и три дня молча сидят в мессенджерах, копя “контент” для своих грустных постов в духе “любовь умерла”. Это не жизнь. Это… прямая трансляция смерти при свете софитов.»

Я слушаю, откинувшись в кресле. Со сцены внизу доносится приглушённый джаз.
«И что ты предлагаешь? Карантин? Отобрать телефоны? Отключить интернет?»
«Я не предлагаю ничего, — вздыхает Любовь. — Я устала предлагать. Я просто констатирую. Люди вышли на новый уровень абсурда. Раньше человек боролся за выживание. Теперь он борется за внимание. И проигрывает сам себе. Ты, кстати, идеальный пример.»

Я поднимаю бровь. «Я?»
«Ты. Самый Главный. — Она смотрит на меня без улыбки. — Ты играешь в шахматы с советниками, строишь клубы-крепости, покупаешь преданность китайскими деликатесами и сведениями. Ты думаешь, что контролируешь всё. Но когда я стучусь в твою дверь, ты бросаешь карту мира с флажками и бежишь, как школьник. Потому что ты тоже в дефиците. Не во власти — в простом человеческом тепле. Которого у тебя нет. И которое нельзя купить, даже будучи… Самым Главным. Ведь ты тоже не можешь просто любить. Без оглядки на то, что подумают другие и как это оценят. Твой мозг всё время занят анализом. А там, где бал правит анализ, там нет места чувствам.»

Она права. Безупречно, раздражающе права. В этом её главное оружие — она видит суть, обнажая её без всякого пиетета.
«Так в чём же выход, оракул?» — спрашиваю я, и в голосе звучит та самая усталость, которую я никогда не позволил бы себе в тронном зале.

Любовь наливает себе ещё, её движения внезапно становятся резкими, почти гневными.
«Выход? Перестаньте выносить мозг! — почти кричит она. — Упростите! Нет никакой великой тайны! Видите красивого человека — улыбнитесь. Хочется его — подойдите. Скучно — поговорите. Больно — зарыдайте. А потом вставайте и живите дальше! Вы всё усложнили до космических масштабов! Вы построили вавилонские башни из своих обид и страхов, залезли на самые верхушки и теперь кричите оттуда в пустоту, боясь спуститься, потому что там, внизу, страшно быть просто живым!»

Она замолкает, задыхаясь. В кабинете повисает тишина, которую не может заполнить даже джаз. Я смотрю на неё — на эту капризную, вечно недовольную, прекрасную и абсолютно бессильную богиню. Она — диагноз. И она же — симптом нашей общей болезни.

«Знаешь что, — говорю я тихо. — Давай сделаем просто. Прямо сейчас. Забудем про драмы, про советников и социальные сети. Просто… выпьем это шампанское. Съедим эти дурацкие язычки. И будем молча слушать, как внизу кто-то играет на саксофоне. Просто будем. Без анализа. Без послевкусия. Ты и я. И я обещаю тебе, мы что-нибудь придумаем.»

Любовь смотрит на меня долго. Потом уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Она молча протягивает свой бокал. Я чокаюсь с ней.

«Договорились, — говорит она. — Но ненадолго. Потому что завтра утром ты снова будешь Самым Главным. А я… я пойду дальше. К тем, кто, возможно, ещё не разучился быть просто живым.»

Мы пьём. И кажется, на пару мгновений, в этом «Раю», построенном на деньгах и тайнах, воцаряется что-то очень простое и очень древнее. Что-то, что было до шахмат, до власти, до всех драматических сложностей этого мира. Что-то вроде тишины между двумя уставшими сердцами.

— Дай мне один вечер, — вдруг просит она.

Я смотрю на неё поверх бокала. В её глазах — не просьба, не каприз. Это что-то другое. Усталый вызов. Диагноз, требующий права на эксперимент.

«Один вечер власти, — медленно повторяю я, ставя бокал. — Что это значит для тебя, Любовь? Управлять советниками? Решать судьбы народов? Или что-то другое?»

Она качает головой, и её волосы отливают медью в свете неоновой вывески за окном.

«Нет. Не это. Мне нужен один вечер… когда правила пишут не они. Не политики, не алгоритмы, не страх. Когда диктует не расчёт, а импульс. Когда поцелуй случается не потому, что это логично, а потому, что дыхание перехватило. Когда люди отключают голову и включают… вот это.» Она прикладывает ладонь к груди, чуть левее. «Мне нужен вечер, когда все мои правила будут единственным законом. Законом ветра, а не бетона. Законом любви.»

Я молчу, переваривая. Это хитрее, чем кажется. Это не власть над внешним миром. Это претензия на власть над самой природой связей между людьми. На один вечер.

«И что ты сделаешь?» — спрашиваю я наконец.

Улыбка появляется на её лице. Она достаёт маленький флакончик из складок платья — не духи, а нечто вроде старинного пузырька с тёмным маслом.

«Я упрощу. До предела, — говорит она и капает одну каплю в своё шампанское. Напиток на миг вспыхивает перламутровым сиянием. — Это не яд. Это… антидот. Антидот к рефлексии. Одна капля в систему охлаждения, в воздух, в лёд для коктейлей. Это не заставит их полюбить. Это просто… на время снимет фильтры. Страх будет пахнуть просто адреналином, а желание — будет всего лишь желанием, без ярлыка “неуместно” или “слишком рано”. Они услышат биение собственного сердца громче, чем внутреннего критика. А музыка… — она кивает в сторону сцены. — Ли Мин наймёт на пятницу особенных музыкантов. Тех, что играют не мелодии, а ритм. Пульс. Первобытный зов. Никаких сложных джазовых импровизаций. Только барабаны, бас, стон саксофона, от которого по коже бегут мурашки. Музыка, которая говорит не голове, а телу. Это и будут мои правила. Пусть говорят то, что думают. Пусть стремятся к тем, кто их манит. Без анализа, без переписки в мессенджерах на три дня, без оценки “а что подумают другие”. Прямота. Искренность. Как вспышка.»

Меня бросает в холод. Это опаснее, чем любой политический заговор. Это чистый, неконтролируемый хаос. Хаос чувств.

«Ты понимаешь, что это может вызвать? Скандалы. Ссоры. Или… наоборот.»
«Или наоборот, — кивает она. — Это и есть эксперимент. Я устала наблюдать за тем, как они ходят кругами. Хочу посмотреть, что будет, если убрать внутренние барьеры. Возможно, мир рухнет. Возможно, они обретут то, что ищут годами. Рискнёшь? Дай мне ключ от атмосферы. От воздуха в этом “Раю”. На одну ночь.»

Я обвожу взглядом кабинет — эту клетку из тонированного стекла, бетона и власти. Потом смотрю на неё. На богиню, уставшую от собственного бессилия.

Отец бы сказал «нет». Дед… дед, пожалуй, усмехнулся бы и кивнул. Потому что он уважал силу, даже если это сила чистого, необузданного чувства. Даже если это сила взрыва.

Я достаю телефон. Набираю номер Ли Мина. Он отвечает мгновенно.

«Ли Мин, — говорю я, не отрывая взгляда от Любови. — В эту пятницу. Все правила отменяются. Все, кроме базовой безопасности. Передай своим людям: пусть не вмешиваются. Ни во что. Что бы ни происходило. Понял?»

На том конце провода — секундная пауза. Потом голос, лишённый всяких интонаций: «Понял. Будет исполнено.»

Я кладу телефон на стол.

«Власть твоя, — говорю я. — На одну ночь. С вечера пятницы до рассвета субботы. Но, Любовь… — Я наклоняюсь к ней через стол. — Ты отвечаешь за последствия. Не за сломанную мебель. За сломанные сердца. И за случайные связи.»

Она держит мой взгляд, и в её глазах загорается тот самый древний, дикий огонь.
«Сердца… они крепче, чем ты думаешь. Узнаем в пятницу.»

Она допивает свой бокал одним решительным глотком и встаёт.
«До пятницы. Готовь своё королевство. Завтра… завтра я объявлю его своим.»

И она уходит, оставив после себя запах шампанского, дорогих духов и предчувствия шторма.

Я остаюсь сидеть один в кабинете над сценой, где саксофонист пытается излить душу в безразличную ночь. Саксофонист внизу взял высокую, дребезжащую ноту. Звук, будто ржавый гвоздь, царапнул по старой памяти. Ту самую, что я держу под семью печатями в самом дальнем чулане души.

Когда-то, до того как стать «Самым Главным» окончательно и бесповоротно, была художница. Она смеялась, и смех её был самым желанным для меня звуком, и видела мир в оттенках, которых я даже не замечал. Она пыталась научить меня разбираться не в комбинациях, а в полутонах. В акварельной размытости чувств. Семья — дед, холодный, как гранитный валун, и отец, испуганно отводивший глаза — сказала «нет». Слишком хрупко. Слишком непрактично. Слишком опасно для образа.

И я сделал «правильный» выбор. Рациональный. Тактический. Я отправил её прочь с таким же ледяным спокойствием, с каким объявляю шах. Думал, что победил слабость. Только теперь понимаю, что в тот день не победил, а казнил в себе часть живого. С тех пор все женщины — умные, красивые, желанные — были лишь отголосками той самой ноты, которую я приказал себе забыть. И ни одна не смогла заменить тишину, оставшуюся после неё. Все они просто не были, не могли быть Ей. Той самой. Потом я просто перестал пытаться, заменив поиск — контролем, а жажду — владением.

Именно поэтому Любовь, эта капризная сумасбродка, до сих пор имеет надо мной власть. Она — единственное, что не купить, не завоевать стратегией и не удержать в клетке из правил. Она напоминает мне о той художнице. О той самой проигранной партии, где ставкой стала моя собственная душа.

В эту пятницу «Рай» станет лабораторией. И я, давший на это разрешение, вдруг чувствую себя не повелителем, а всего лишь зрителем. Возможно, самым заинтересованным из всех.

Я наливаю себе ещё шампанского. За твоё безумие, Любовь. И за то, что нам всем давно уже не хватает немного именно такого безумия.