Урмава и Праходиныч в Совете Хранителей Порядка

В сердце страны Урмавии, где реки пели переливчатые напевы, а крыши домов, крытые тёплым сиянием, укрывали покоем, жила девушка, чьим именем была названа сама земля. Звали её Урмава. Имя её означало «тихая сила», и сила эта цвела в её душе, как неувядаемый цветок. Она слышала шепот паучка, плетущего новую нить взамен порванной, и чувствовала благодарную дрожь старого вяза, когда на его ветвях, словно жемчужина, устраивалась на ночь птица. Урмава знала, что мир держится на хрустальной честности и на отваге, что встаёт на защиту слабого.

А там, где льётся свет, всегда таится холодная тень. И тень эту в Урмавии звали Праходиныч. Он не был чудовищем. Он носил камзол из тончайшего серого бархата, а его речь была столь же гладкой и убедительной, как отполированный чёрный янтарь. Улыбка его была выверена, голос — медово-спокоен, но за этим скрывалась пустота, холоднее зимнего звёздного неба. Он нёс в себе не пламя, а иней, который покрывал изморозью добрые дела и обращал живую правду в хрупкую, беззвучную пыль. Его оружием были не мечи, а отточенные слова, чёрные чернила и бездушные печати.

Однажды, когда солнце купало Урмавию в янтарном свете, Урмава шла тропинкой, укрытой лепестками яблонь. Возле древнего дуба, чьи корни помнили начало мира, она увидела двух мальчиков. Лучик, чьи волосы отливали спелой пшеницей, а глаза были чисты, как родниковая вода, строил из сверкающего песка замок, вдохновенно напевая. Рядом крутился Крутигор, мальчик с колючим взглядом и ехидной усмешкой. Вдруг, без причины, Крутигор начал злобно хватать горсти волшебного песка и сыпать их Лучику в лицо, за воротник рубашки, смеясь грубым смехом. Лучик, душа которого не знала злобы, лишь зажмурился, отшатнулся, и в его глазах, полных слёз и непонятной боли, читался один вопрос: «Зачем?» Он не дрался. Он просто пытался укрыться, стать невидимым, уйти от этой внезапной бури песка и насмешек.

И в этот миг, будто материализовавшись из самой тени дуба, появился Он. Праходиныч. Он не видел долгого унижения, но явился в кульминационный миг. Он увидел лишь взъерошенного, «пострадавшего» Крутигора и дрожащего, осыпанного песком Лучика. С лицом, полным показной озабоченности, Праходиныч воздел руку. Воздух вокруг похолодел.
— Стоп! Я всё засвидетельствовал, — прозвучал его голос, медленный и тягучий, как патока. Он повернулся к Лучику, и его взгляд стал острым и колючим, как иглы зимнего леса. — Ты, мальчик, проявляешь опасную агрессию. Я видел твой угрожающий взгляд.

Слова эти повисли в воздухе тяжёлыми, невидимыми гирями. Крутигор, почуяв сильного покровителя, мгновенно натянул на себя личину невинной жертвы, его глаза стали влажными и печальными.

Дело направили в Совет Хранителей Порядка, чья обитель располагалась в древней башне, оплетённой мудрым плющом. Стены её хранили шёпот тысячи справедливых решений. Урмава, чьё сердце било тревогу, как колокольчик под стеклянным колпаком, не могла не пойти. И душа её содрогнулась, когда под сводами, расписанными звёздами, она увидела Праходиныча, восседающим в почётном кресле из тёмного дуба! Он вёл тонким пером по пергаменту, и его кивки были так размеренны, так полны мнимой мудрости.

«Как же так? — пронеслось в голове Урмавы, и в груди защемило. — Тот, кто ослеплён предвзятостью, судит других? Но, быть может, здесь, в этом месте света, он прозреет».

Когда же начался разбор, случилось нечто, от чего застыл воздух в зале. Праходиныч взял слово. И его тихий, бархатный голос обрёл металлический отзвук. Он уже не говорил о песке. Он говорил о «тьме в душе», о «семени зла», о «расчётливой жестокости, маскирующейся под кротость». Он ткал паутину из ужасных предположений, выставляя Лучика чуть ли не исчадьем мрака, а Крутигора — хрупким цветком, едва не затоптанным. Он требовал изгнания, заточения, стирания света этого мальчика с лица Урмавии. И всё это — с холодным, незыблемым спокойствием оракула, вещающего приговор.

Урмава слушала, и прекрасный мир вокруг неё начал меркнуть, будто на солнце наползла чёрная туча. Она смотрела в глаза Праходиныча — в эти бездонные колодцы, лишённые отражения, — и её душа наконец увидела. Увидела не человека, а форму, наполненную густым мраком. За витиеватыми речами не было ни искры сострадания, ни желания докопаться до зёрнышка истины. Была лишь холодная, сладострастная радость от власти искажать, калечить души, сеять раздор. Он питался несправедливостью, как ядовитый цветок питается тьмой.

Тогда Урмава поднялась. Её тихая сила зазвучала в наступившей тишине, чистым серебряным колокольчиком, раскалывающим мороз.
— Я была там, — сказала она, и её голос был тёплым лучом, пробивающимся сквозь стужу. — Я видела, как искрящаяся пыль обиды сыпалась в чистые глаза. Я видела, как пытались растоптать цветок, который не мстил, а лишь жаждал спрятаться. И я вижу сейчас, как живую правду хотят удушить мертвящими формулировками.

Под её взглядом, полным тихой, всепонимающей грусти, Крутигор начал ёрзать. Ложь, которую ему шептали на ухо, рассыпалась. Он, запинаясь, бормотал правду: песок, насмешки, его собственная злоба… Лучик лишь отступал.

Паутина, сплетённая Праходинычем, порвалась, как гнилая нить. И в тот же миг с его лица спала маска. Все увидели не гнев, а нечто худшее — ледяное, ядовитое раздражение фокусника, у которого провалился трюк. В нём не было огня — лишь абсолютный, всепоглощающий холод пустоты.

Совет, очнувшись от наваждения, вынес решение справедливое и милосердное. Но Урмава ушла не с радостью, а с новой, пронзительной мудростью в сердце. Она разочаровалась не в людях, а в самой сути этого явления. Праходиныч лишь отступил в тень, и Урмава знала — его холодная пустота не была рассеяна. Он мог вернуться.

И тогда она вспомнила древнюю мудрость своей страны: зло, одетое в маску разума, можно победить только светом безупречной правды, которую невозможно оспорить. Не словами против слов, а делом против лжи.

Она вернулась к древнему дубу, свидетелю той ссоры. Положив ладонь на его морщинистую кору, она попросила помощи.
— Древний, ты видел начало. Поделись своей памятью, — прошептала она.

Дуб зашелестел листьями, и с его ветви упал жёлудь, но не простой. Он был тёплым и слегка светился изнутри мягким янтарным светом. Это был Жёлудь Памяти, хранящий в себе чистый, неискажённый образ произошедшего, который мог показать свою правду любому, кто к нему прикоснётся.

Вскоре Праходиныч вновь проявил себя. На сей раз он, под личиной заботы о благополучии, пытался в Совете запретить детям играть у волшебного ручья, обвиняя их в «беспорядочном нарушении покоя стихий». Он снова строил хитроумные речи, запутывая старцев.

Урмава вошла в тот момент, когда его голос, холодный и убедительный, уже почти склонил чашу весов. Она не стала спорить. Она просто подняла руку, держа в ладони сияющий Жёлудь.
— Прежде чем принять решение, — сказал её тихий, но чёткий голос, — взгляните. Взгляните своими сердцами.

Она положила Жёлудь на стол. Из него вырвался поток мягкого света и заполнил пространство. И каждый член Совета, и сам Праходиныч увидели — но не глазами, а душой. Они увидели истинную картину у ручья: радостных детей, чей смех гармонировал с журчанием воды, их бережное отношение к каждой травинке. А потом, в этом же свете, мелькнул и другой образ: сам Праходиныч, незаметно подбрасывающий в воду мутный камень, чтобы потом указать на «нарушение покоя».

Но главное было не это. Когда свет Жёлудя коснулся Праходиныча, произошло чудо. Его аккуратный серый камзол из тончайшего бархата начал терять цвет и рассыпаться, словно пепел. Исчезла его надменная поза. Перед всеми предстала не личность, а сущность — бледная, бесформенная тень, лишённая собственного голоса и мысли. Его сила была в отражении чужих страхов и в плетении паутины из полуправд. Под светом чистой, неделимой правды ему просто нечем было дышать.

Он не исчез с криком. Он просто растаял, как иней на оконном стекле под утренним солнцем. От него не осталось ничего, кроме лёгкого, холодного воспоминания и урока.

Совет Хранителей Порядка навсегда запомнил этот день. С тех пор на самом почётном месте в Совете лежал тот самый Жёлудь Памяти, напоминая, что мудрость должна искать не хитрые доводы, а ясную суть.

А Урмава, чья тихая сила оказалась сильнее всего холодного обмана, продолжила беречь свою страну. Теперь каждый в Урмавии знал:
Настоящая победа над злом, притворяющимся разумом, — это не спор с ним. Это — умение явить миру такой чистый и бесспорный свет истины, под которым любая ложь просто не может существовать. И самый верный способ разоблачить Праходиныча — это спокойно, без злобы, показать то, что было в самом начале, до того, как его холодные слова всё перевернули.