Любаша. Часть 2

ЧАСТЬ 2. ИСПЫТАНИЕ НА ПРОЧНОСТЬ

Там, в техникуме, к Любе и прикрепилось прозвище «Мадонна». Она ни с кем не ругалась, но при ней почему-то понижали голос и даже последний прогульщик Славка Сидоров переставал материться.

Техникум находился в областном центре. Комнату в общежитии Люба делила с двумя девушками: с серьёзной, высокой и удивительно худощавой — казалось, кости вот-вот прорежут кожу — Тоней Макаровой и весёлой хохотушкой, полноватой Олесей Зябликовой. Девушки были не разлей вода, обе из сельской местности. Их за глаза называли Дон Кихот и Санчо Панса в юбках.

Люба быстро сдружилась с соседками. Совместными усилиями они создали такой уют, что их комната заслуженно считалась образцово-показательной. Комендант общежития — грузная, мужиковатая женщина со сварливым характером и прокуренным голосом Варвара Захаровна — неизменно приводила сюда всех проверяющих.

— Да, практически домашний уют! — одобряюще, дружно кивали головами члены комиссии, разглядывая тюлевые занавески с розочками на окнах, горшочки с геранью и алоэ на подоконнике, часы с кукушкой на стене. Внимание привлекали аккуратно заправленные кровати с одинаковыми зелёными покрывалами, на которых застыл белый лев с раскрытой пастью, стол с ровной стопкой учебников и подставкой для карандашей. Отдельной похвалы заслуживал цветной коврик, который Люба сплела из старых вещей своими руками. Он пах отцовской футболкой, впитавшей в себя запах окалины: отец работал сварщиком.

Варвара Захаровна услужливо заглядывала в лица проверяющим, порой метая в Любашу колючие, предупреждающие взгляды: «Смотри, не сболтни ничего лишнего, блаженная!» Люба смело выдерживала атаку коменданта.
— Варвара Захаровна, а за что вы меня недолюбливаете? — однажды спросила она.

Это было на Пасху. Люба принесла ей завёрнутое в салфетку ярко-красное яйцо и положила на край стола.
Комендант отложила в сторону недопитый чай, посмотрела на подарок и удивлённо подняла на неё глаза:
— С чего ты взяла, Сурикова?
— Но ведь с Тоней и Олесей, да и с другими девочками вы общаетесь иначе. С ними вы добрая, настоящая.
— Знаешь, — задумчиво произнесла комендант, глядя в окно, — была у меня в своё время подруга, чем-то похожая на тебя. Строила из себя святошу, я ей верила как себе, подпустила близко. А оказалось, что змею на груди пригрела: она у меня мужа увела. Как вижу тебя, так меня и выворачивает наизнанку: Тонька проклятая вспоминается... и всё, хоть кол на голове теши. Потом сама себя ругаю, как тебя обижу, убеждаю, что ты и Тонька рядом не стояли... Ты уж прости меня, Любаш.
— Да, конечно, — дрогнувшим голосом произнесла Люба.

Ещё Любови Николаевне крепко врезалось в память, как она впервые проходила практику на ферме в совхозе «Красный Луч». Когда заведующая привела практикантов знакомиться с подопечными, многие едва сдержали рвотные позывы. Нос нагло атаковали запахи навоза и прелого сена.

Люба задержалась возле упитанной, добродушной Зорьки. Корова немигающим чёрным глазом смотрела на визитёров и методично жевала жвачку. К её вымени присосался телёнок на слабеньких, тоненьких ножках. Люба умилилась этой сцене. Улыбаясь, она не спеша подошла ближе и протянула руку. Зорька покосилась на неё и лизнула ладонь — разок, другой.
— Ой, щекотно! — засмеялась Люба.

С этого дня Зорька и её Борька стали любимцами Мадонны. Она часто тайком приносила им гостинцы: то горбушку хлеба, круто посыпанную солью, то припрятанное с обеда яблоко. Люба скармливала лакомства быстро, пока не видели доярки, наслаждаясь тем, как шершавый язык коровы щекочет ладонь.

На практике Люба познакомилась с водителем Васей Беленьким. Он забирал у доярок тяжёлые 38-литровые алюминиевые фляги с молоком. Высокий, статный, с копной густых, слегка вьющихся каштановых волос и нахальным взглядом больших карих глаз — он пользовался успехом как у опытных доярок, так и у юных практиканток. Стоило машине показаться на горизонте, как женщины, таясь друг от друга, доставали из карманов маленькие зеркальца. Начинали поправлять косынки, убирать выбившиеся из-под них влажные пряди.

Практикантки шёпотом выпрашивали друг у друга помаду:
— Ленка, ты помаду взяла? Я свою на тумбочке забыла.
— У меня самой на донышке, спичкой остатки выковыриваю. У Гули спроси.
— Гуль, поделишься?
— А тебя не учили, что негигиенично чужой помадой пользоваться? Вдруг у тебя герпес?
— Да какой герпес! Я стерильно чиста, зуб даю!
— Ладно, бери, но только в этот раз.

Девушки подкрашивали губы и с нетерпением смотрели на дорогу. Люба с улыбкой наблюдала за однокурсницами: ей было забавно.

Громко чихая и извергая клубы дорожной пыли, к ферме подъехала зелёная ГАЗ-53. Вызывающе громко хлопнув дверцей кабины, Василий ловко спрыгнул на землю, плюнул на ладонь и пригладил непослушные кудри. В глазах его плясала тысяча чертенят. Он окинул быстрым, цепким взглядом «бабьё» и тут же отметил: ждали, все в полной боевой готовности. Проходя мимо доярки Настасьи, он незаметно ущипнул её — та вскрикнула и тут же хихикнула. Подмигнул бывшей подружке Ольге, заставив ту залиться краской.

Дойдя до практиканток, Вася остановился и скомандовал:
— На первый-второй рассчитайсь!
— С чего бы это? — хмыкнула Гуля. — Мы не на плацу.
— Кто такая? Что за краля? — оценивающе оглядел её Василий.
— Маша, да не ваша! — парировала Гуля.

Неизвестно, сколько бы длилась эта перепалка, если бы Любаша не остановила подруг:
— Девочки, давайте работать, иначе не управимся.
Девушки стройной ватагой пошли следом за ней. Вася задержал взгляд на Любаше.
— Кто это такая серьёзная у вас? — негромко поинтересовался он у Настасьи.
— Любка Сурикова. Мадонной кличут. Она и впрямь блаженная малость...
— Значит, Люба... Любовь... — задумчиво произнёс Василий.

Вечером Люба задержалась возле Зорьки. Её встревожило, что любимица ела без аппетита и почти не обращала внимания на Борьку. Люба решила понаблюдать за ней. Залюбовавшись телёнком, она вдруг вспомнила сестрёнку и братишек: как забирала их из садика, рассказывала сказки, играла с ними в прятки. Дом, по которому она так тосковала, на мгновение стал ближе.

Она не услышала, как к ферме подъехала машина и хлопнула дверца. Но что-то заставило её обернуться. В нескольких метрах стоял Василий. Он смотрел на неё странно: внимательно, изучающе. Потом бросил короткое:
— Привет.
— Привет, — ответила Люба. В груди болезненно толкнулось и замерло.
— А я тебя у комнаты ждал, не дождался...
— Зачем?
— А ты как думаешь? — Он подошёл ближе, явно намереваясь притянуть её к себе. Люба шарахнулась в сторону.
— Уйди, иначе закричу!
— Вот же дикая! — засмеялся Василий. — Да-а... а ты и впрямь не чета нашим девкам. Тут каждая вторая мечтает, как бы меня подцепить...
— Мне нет дела ни до тебя, ни до твоих девок, — выпалила, покраснев, Люба.

Она хотела уйти, но Василий перехватил её руку.
— Ну же, остынь. Ты, девка — огонь. Мне такая ещё не попадалась. Садись, довезу.
— Сама дойду! — Люба вырвала руку и почти побежала к выходу.

С того дня Василий не давал Любаше прохода: поджидал после работы у фермы, привозил то букетик полевых цветов, то плитку шоколада «Алёнка». Девчонки завистливо перешёптывались за спиной:
— А наша-то Мадонна не промах оказалась... Вон какой кусок пирога себе оттяпала!

Люба, не привыкшая к мужскому вниманию, окончательно растерялась.
— Что мне делать, девочки? — доверчиво спрашивала она у подруг.
— Васька, конечно, красавец, Люб, — рассудила Тоня. — Но годится ли он для серьёзных отношений?
— Ой... а я бы с ним закрутила, — Олеся мечтательно закатила глаза, накручивая на палец локон, — такие красавчики на дороге не валяются!
— И Любка наша тоже в единственном экземпляре, — парировала Тоня.
Люба слушала, но не слышала подруг. Молодость брала своё: в девятнадцать лет сопротивляться настойчивым ухаживаниям непросто.

Через три недели между Василием и Любой состоялся серьёзный разговор. Он протянул ей букет полевых ромашек и, заглянув в глаза, сказал:
— Выходи за меня.
— Так быстро? — опешила Люба.
— Зачем оттягивать? — отрезал он. — Я как только увидел тебя, сразу понял, что именно ты мне и нужна. И никто другой. Выходи — не пожалеешь. Нуждаться ни в чём не будешь.
Люба почувствовала, как по коже побежали мурашки. Она смущённо опустила глаза и кивнула в знак согласия. Вася поцеловал её. Это был их первый поцелуй. Люба вдохнула запах сигарет, пота и резкого одеколона «Шипр». Горло сдавило спазмом, и она зашлась в продолжительном кашле. Василий лишь громко засмеялся.

Через месяц справили скромную свадьбу, зажили вместе.
Первое время Вася играл в «образцового мужа». По воскресеньям он гремел на кухне сковородкой, жарил яичницу до горелых краёв и приносил Любе в постель кружку обжигающего чая с лимоном.
— Вставай, соня. Завтрак готов.
Люба с удовольствием потягивалась и со счастливой улыбкой смотрела на него.
— Ешь, Мадонна, — смеялся он, садясь на край кровати так тяжело, что сетка со скрипом прогибалась до пола. — Пока я добрый.
Люба смотрела на его крепкие, пахнущие бензином и мылом руки и верила, что эта сила — её защита.

Иллюзия рассыпалась через месяц. Вася вернулся за полночь. Он не прятал глаза, он просто внёс в комнату запах «Шипра», перемешанный с чем-то сладким и чужим.

Соседи и коллеги провожали Любу насмешливыми взглядами. Но та давно уже была научена скрывать свои чувства внутри себя. Она часто вспоминала назидание матери: «Ругайтесь, но миритесь! И спать вместе ложитесь!» А бабушка с детства поучала: «Никогда не выноси, Любаша, сор из избы». Люба и не выносила — копила его внутри.

Однажды, прямо на работе, она потеряла сознание и очнулась, только когда почувствовала на себе брызги воды. Она лежала на полу в своём кабинете, над ней с графином в руке склонилось встревоженное лицо бухгалтера Софьи Михайловны.
— Любаша... Ты в порядке? Ты так меня напугала... Вставай, детка...
Она протянула ей руку. Люба с трудом, придерживаясь за край стола, встала. Голова кружилась, но сознание понемногу прояснялось.

Теперь Люба искала любую возможность, чтобы задержаться на работе. Она всё чаще ловила себя на мысли, от которой по спине бежал холод: «Лучше бы ты разбился...» Однажды она произнесла это вслух в пустом кабинете. Испугалась эха собственного голоса и с силой, до крови, ударила себя по губам.

Как-то Вася пришёл от очередной любовницы — выпивший, пахнущий чужой постелью, раздражённый.
— Как же ты меня достала, Любка, со своей правильностью! То «Васенька, не воруй», то «сегодня меня не трогай». Ты у меня в горле как кость стоишь! Мадонна... Вот и вышла бы замуж за Апостола, а не за простого работягу.

Он с ненавистью замахнулся на Любу. Удар по лицу был сильным и похож на удар хлыстом. Люба упала.