отрубленная голова

Она лежала на холодных каменных плитах, уставившись в серый потолок подвала. Секунды растягивались в часы, часы — в годы. Мария (да, у неё было имя) уже не помнила, сколько времени провела отдельно от тела. Года? Десятилетия? Время для неё потеряло линейность.

Сначала был ужас. Острая вспышка боли, потом чувство падения, удар о камень. Паника от невозможности дышать, крикнуть, заплакать. Сознание, запертое в мёртвой оболочке, металась, как птица в стеклянной клетке. Потом пришло оцепенение. А после — странное, леденящее принятие.

Её тело, должно быть, давно истлело. Его, вероятно, сбросили в общую могилу или сожгли. Но голову почему-то сохранили. Бросили в этот подвал, в дальний угол, как ненужный артефакт. Здесь была пыль, паутина, изредка пробегали крысы. Они однажды обглодали мочку уха, но больше не прикасались. Даже твари чувствовали неестественность этого существования.

А она существовала. Мысли текли медленно, как густой мёд. Она вспоминала тело. Не как абстракцию, а как живое воспоминание кожи. Тёплый ветер на щеках во время бега по полю. Дрожь в коленях от усталости после долгой дороги. Уютная тяжесть в конечностях перед сном. Щекотка, когда волосы касались шеи. Теперь не было ни ветра, ни усталости, ни тяжести. Был только холод камня и вечное, неподвижное ожидание.

Она научилась воспринимать мир иначе. Видела только то, что было прямо перед глазами: трещину в потолке, которая за годы стала ей роднее лица матери. Слышала шаги наверху, голоса, доносившиеся приглушённо, сквозь толщу перекрытий. По ним она измеряла время: тяжёлые ботинки сторожа, быстрая походка молодого учёного (он иногда спускался, брал что-то с полок и уходил, не глядя в её угол), лёгкие шаги женщины — уборщицы, которая раз в месяц протирала пыль везде, кроме этого угла.

Её собственная история распалась на осколки. Она помнила запах яблок в саду, лицо человека, который занёс топор (но не его имя или причину), мелодию колыбельной. Эти обрывки плавали в темноте её сознания, не находя связи. Она была не человеком, а архивом, чьи папки рассыпались и перемешались.

Иногда, в редкие моменты тишины, она ловила себя на мысли, что ощущает призрачные импульсы. Казалось, можно бы пошевелить пальцами, которых нет. Вдохнуть воздух, который не нужен. Это была память тела, эхо, упрямо бьющееся о стены её черепа.

Однажды в подвал спустились двое. Молодой голос спросил: «А это что? Экспонат?»
«Аномалия, — ответил старший, сухой голос. — Найден при раскопках в старом замке. Сохранилась странным образом. Не тронь. Никакой научной ценности, но выбросить жалко. История, всё такое».

Они ушли. Слова «выбросить жалко» стали для неё самым страшным кошмаром. Её существование — это акт бессмысленной жалости к предмету. Её держали не из интереса, не из страха, а из ленивой сентиментальности к древности.

Она больше не была Марией. Она была Головой. Существом, которое провело в разлуке с телом в разы больше, чем в единстве с ним. Её настоящая жизнь — та, с телом, — стала сном, короткой вспышкой перед вечным бдением в каменном углу.

И вот, глядя в вечную трещину на потолке, она совершила последнее открытие. Тоска по телу прошла. Осталась лишь тоска по целостности. По тому, чтобы быть чем-то большим, чем наблюдение. Она начала желать не жизни, не смерти, а простого конца истории. Чтобы её наконец вынесли на солнечный свет и выбросили. Чтобы земля, дождь и время сделали то, что должно было случиться века назад: стёрли грань между тем, что было головой, и тем, что было просто материей.