Мурка

               
Живу я в деревне. Тишина, покой, воздух чистый. И кошка у меня есть, Мурка. Кормлю её, чем положено, деревенским— то куриной шеей побалую, то обрезочков дам. Живёт, не тужит.

А тут как-то кончилось всё. В холодильнике — пустота, в морозилке — лёд и тоска. Сижу я вечером на крылечке, грущу о былой колбасной роскоши. Рядом Мурка крутится, трётся о ноги, настойчиво так: «Мя-я-яу!».

— Всё, Мурка, приплыли, — вздыхаю я. — Закончилось мясо. Вообще. Финиш. Мне самому есть нечего. Дожили.

  Мурка остановилась, посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В её зелёных глазах читалось что-то среднее между разочарованием и презрением. Мол, «самогон гнать умеешь, а мясо заготовить — нет?». Потом фыркнула и растворилась в сизой  мгле.

Утром выхожу на крылечко с пустой тарелкой и чувством вины — думаю, хоть молока Мурке налить. А на коврике перед дверью — картина маслом.

Сидит Мурка, довольная, вылизанная, с видом генерала, принявшего капитуляцию. А перед ней, аккуратненько, параллельно друг другу, выложены две крупные, ядрёные крысы. Не просто кинуты, а с композицией! Одну чуть набок завалила, для художественного беспорядка. Шерсть на них еще подергивалась от утреннего ветерка, а усы застыли в последнем удивлении.

Мурка смотрит на меня, потом на крыс, потом снова на меня. И мяукнула так ясно и членораздельно, будто говорит: «На! Готовь. Ты же главный по мясу тут. Я свое дело сделала».

Я стоял, вжимая в доски крыльца босые пальцы ног, и чувствовал, как в нашем с ней мире всё перевернулось. Горячая волна стыда ударила мне в лицо. Я, здоровый мужик, опустил руки и сел грустить, а это пушистое чудо в полкило весом пошло и обеспечило прокорм.

 "Прости, Мур", — прошептал я. — "Больше не буду".

Она же, удовлетворённо мурлыча, потерлась об мою ногу — не как о ногу хозяина, а как о ногу большого, глупого, но своего котёнка, которого она только что научила жить.