Скрытый вид доброты лантимоса

В понедельник, под утро, в сенях раздался шум и гам. С грохотом упало пустое цинковое ведро, которое я всегда нарочно вешаю над дверью, чтобы загодя слышать, когда кто-то приходит. Кто-то драматическим баритоном нецензурно выругался на греческом языке.
- Миклухо! - позвал я своего преданного гувернера, носочника, подолога и потомственного виночерпия, Миклухо Мудиссона, - Ступай в сени, глянь-кося, кто там бедует!

Было слышно, как нехотя, без фанатизма, кряхтя и хрипло матерясь про себя, вылазит из под кровати, словно кукарача, старик Миклухо Мудиссон, и волоча ноги, будто чужие, идет в сени.
Буквально через полчаса он возвращается, уже одетый в сверкающий пурпуром и златом, камзол дворецкого, что подарил я ему аккурат в день танкиста. (Миклухо Мудиссон, с детства мечтал быть танкистом, но его признали непригодным к службе в танковых войсках, из-за хронического, латентного, запущенного метеоризма. Тогда он подал прошение в наш военный приказ, о службе подводником. И тут незадача! Метеоризм в стране запрещен Законом в танке, в сауне, в Госдуме и подводной лодке.)

- К вам, ваше сиятельство, Йоргос Лантимос явиться изволили! - рявкнул он сносно поставленным голосом.
- Проси! - благосклонно кивнул я.
Вошел Лантимос, в шушуне из шкуры тапира, в малахае из перьев стегоцефала, справный, бодрый и румяный с мороза. От него исходил и пар и холод. Он зябко ежился, оглядывая окрест.
- А где Стэтхем? - просил я его.
- А кто это? - брови Лантимоса вопросительно взметнулись вверх.
- Проехали. Присаживайся, бро! Выпьешь чего-либо?
Лантимос скинул шушун и вальяжно бухнулся в кресло-кровать напротив меня.
- Чего либо твоего не желаю. Лучше - просекко!
- Миклухо! - рявкнул я с императивными интонациями. Миклухо восстал предо мной, как конь пред травой.
- Миклухо! Голубчикъ! Ступай в амбар, принеси нам две ендовы просекко.
Склонившись в почтительном поклоне, прищёлкнув каблуками сафьяновых сапожек, Миклухо растворился во мраке темного, зимнего утра.
- Посмотрел? - спросил Лантимос.
- Три дня уже как, - изрек я. - Понеже убо ныне в раздумии пребываю. Яко язык не может изърещи убо восхищщася я!
- Don't Fuck off! - оборвал меня Лантимос, - Говори по существу.

- Добре, - согласился я. - тогда слушай мой искренний вердикт! Ты знаешь, я не мастак петь дифирамбы. Мне, например, твой "Клык" вообще не зашел. Но "Виды доброты" меня просто потрясли. Я рассматриваю твою фильму в дискурсе философии замысловатого, интеллектуального абсурда, тяжелого замеса фантазии метамодерна, семиотического квеста коллективного бессознательного.
- Don't Fuck off! - снова осадил меня Лантимос.

- Извини, бро, увлекся, забылся..... Так вот: Особливо мне пришлось по нраву, когда фанатично, до религиозного безумия, любящая своего мужа, бедная девочка Лиз, в исполнении удивительной, горячо любимой мною, Эммы Стоун, стоически секвестирует себе пальчик и делает из него жаркое этому ибонутому полицейскому Даниэлу. Впрочем: они все там восхитительны: и Уиллем Дефо и Джесси Племонс! А как пленительна твоя идея, когда Лиз еще и вырезает себе печень, чтобы сделать своему Божеству эксклюзивное жаркое! Ты, Йоргас, своим беспощадным, неповторимым эзоповым языком затронул самые интимные, таинственные, непостижимые, безответные вопросы слепой Веры, безропотного поклонения Божеству, нелепой, безрассудной жертвенности. Это чем-то напоминает мне историю Авраама, который был готов запросто, ничтоже сумняшеся, лишить жизни своего любимого сынишку Иакова по приказу Бога. Ты жёсткий, бро!
Лантимос рассмеялся, польщенный сравнительным эпитетом, и дурашливо погрозил мне пальчиком.

- И это мне говорит человек, который в своей повести "Открытка" приводит сцену вскрытия бандитами чрева прекрасной девушки, чтобы достать таинственную открытку.
- Ты читал мою "Открытку"? - зело удивился я.
- Здравствуйте! Я всё у тебя читаю. Кстати, я рассматриваю Открытку", как болванку, как захватывающую идею, для своего грядущего фильма. Мне близка и люба твоя чарующая эстетика безобразного. Надеюсь ты не против?
- Да нет. - я зарделся от нечаянной похвалы своего кумира, - Мне тоже близка твоя эстетика утонченного безобразного. Ты только не забудь непременно упомянуть меня в титрах и в гонорарной ведомости. Хотя, можно даже без титров!
Лантимос снова рассмеялся еще веселее, чем раньше. Идея о моём гонораре показалась ему весьма потешной.
- Ваше просекко, ваша честь! - раскатом грома прогремел, истошный крик циркового шпрехшталмейстера Миклухо Мудиссона, от которого я вздрогншася всем своим телом.
- Чё ты все время хочахо встряваеши в речи господ, халдей? - устрашающе осуждати возмущахося я.
- Сами послаша: принеси просекко! Аще кривду сотворяша, теперь изрекоша хуления на меня яко рожаша! - голос Миклухин зело дрожал от обиды, - Ище Иоанн рек: "Не осужайте, да не осужени будете!".... Яко не достоит зло творите всяко овца пастисе....
- Будя! Поставь и ступай прочь!
Миклухо Мудисон, с видом оскорбленного вассала, постаивл ендову на журнальный столик и нарочито кобенясь, вышел вон, чеканя шаг, как гвардеец королевского караула.

- Так вот, Йоргос: В памяти моей возникли вдруг слова Ганса Христиана Андерсона, который рек: "Думающий атеист, живущий по совести, сам не понимает, насколько он близок к Богу, потому что, творит добро, не ожидая награды, в отличии от верующих лицемеров". (я разлил поровну просекко по кружкам) Твоя фильма, по сути, о взаимоотношении Богов и рабов божьих. Ты не боишься, что после просмотра твоих фильмов, зритель может справедливо заподозрить тебя в безумии?
- Да пох! Ты знаешь: у меня, к счастью, есть своя многочисленная аудитория, к которой принадлежат весьма достойные представители человеческого рода. Они, возможно, не трясут чреслами под музыку группы "Руки вверхъ", не смотрят ваши популярные сериалы, "Интерны" или "Реальные пацаны", и не знают, кто такой Степмен...
- Стэтхэм! - деликатно поправил я Лантимоса.
- Да ххх с ним, - отмахнулся он, - Безумие - весьма размытая психологическая категория! Многие безумцы были и Папами, и тиранами-правителями государств. Многие безумцы от попсы сейчас возглавляют ваши хит-парады! Христианские жрецы считали безумцам Джордано Бруно, а еврейские фарисеи Иисуса Христа! Тот же твой любимый Андерсен сказал: "Меня сделали писателем песни отца и речи безумных!"...
Лантимос вдруг приподнялся и что было силы, пнул меня ногою своею, обутою в солдатские кирзовые сапоги, прямо, точно в пах! И от этого внезапного, болезненного тычка, я тут же проснухося.

- Санёк! Ты храпишь и пукаешь! - раздался из темноты до боли знакомый голос Эммы Стоун.
- Правда? - с преувеличенным, драматическим удивлением переспросил я, будто услыхося эту фразу впервые в жизни...
- Известия! - ответила Эмма, и заразительно рассмеялась своей площадной, древней, как Греция, шутке. - Опять всю ночь, от заката до рассвета с Лантимосом спорил до хрипоты?
- Да, не... не спорили. Так... обменивались мнениями. А ты? Ты спорила с кем-нибудь до хрипоты? Кто тебе явился?
- Дональд как всегда, задолбал, будь он неладен! - гневливо рекла Эмма.
- Опять, по поводу Гренландии?
- Опять, будь она неладна. Спи, давай... Солнце ишшо не встало. Скоро ужо молочник приде - обняв меня за выю, прошептала она хриплым шепотом, дыхнув мне в ухо ароматом степи.
И мы заснули, трогательно похрапывая.