Индийское кино с анапским ароматом...

Жизнь в Анапе, особенно если ты не просто отдыхающий, а местный уже «аксакал» с двадцатилетним стажем, имеет свои, ни с чем не сравнимые ритмы. Это не просто, как то, взять и  расслабиться у моря! Это  фоновое, сверхприятное расслабление, пропитывающее каждую твою  крохотную клеточку,  запахом нагретой хвои, морского бриза и пусть даже дымного шашлыка. Жизнь здесь и правда похожа на индийское кино: яркая, немножко сумбурная, с резкими перепадами от искромётной комедии к слезливой мелодраме, с  обязательной громкой музыкой и всеобщим танцем и  ликованием в финале...

Иван Васильевич Лопатин, он же просто Ваня, он же наш Ванёёёк!, соответствовал этому кино  идеально. В свои  пятьдесят он был,  не уставшим от жизни мужчиной, а счастливым обладателем собственной маленькой, но очень уютной мастерской с вывеской «Ваня-ремонт» в самом центре курортного посёлка Витязево, что под Анапой. Он чинил всё: от детских сандалий и пляжных зонтов до сложных кофемашин в кафе и квадрокоптеров, залетевших случайно в деревья или скалы. Руки у него были золотые, а душа широкая и весёлая. Седые чуток  виски, загорелое лицо в морщинках от смеха, добрые карие глаза и неизменная полуулыбка, таким его знал практически весь посёлок.

«Охота жить, охота и влюбляться... Не думать, что в годах, что бес в ребро!» — это был его коронный негласный девиз...
Жены себе он так и не нашёл, детей не завёл, как-то всё с этим не сложилось, но это его почти совсем  не омрачало. Он был счастлив своим миром: мастерской, морем в пяти минутах ходьбы, вечерними посиделками с друзьями за бокалом хорошего вина и бесконечным потоком людей, которым он как то и чем то помогал. Он был тем самым добряком, который несёт добро не из какого то  чувства долга, а потому что иначе не может по другому... Вторая строчка его личного гимна звучала бы как то так:

— «И каждую секунду удивляться! Что ты еще живой и всем несёшь добро!»

Удивляться было как раз чему... Например, вот хотя бы сегодняшнему заказу, когда в дверь его мастерской, звякнув колокольчиком, вошла  Даша...

Она была хозяйкой небольшого кафе-кондитерской «Пахлава и К°» на центральной аллее. Всё Витязево знало её,  как ту самую Дашу, у которой пирожки тают во рту, а глаза у нее цветом,  как синее  море в штиль.
Лет сорока пяти, с пышными  волосами и с очень  непослушными кудряшками. В больших серо-голубых глазах жила привычная усталость от ее  бесконечной работы, но в их глубине всё же пряталась искорка озорства. Сегодня она держала в руках предмет, от вида которого у Ивана непроизвольно  округлились глаза.

— Ваня, родненький, спасай! — с порога заявила она, водружая к нему  на прилавок здоровенный, блестящий… тандыр. Вернее, его верхнюю крышку-конус. Он был слегка помят, а сложный механизм крепления и регулировки тяги выглядел так, будто над ним поработал медведь с ломом...

— Даша, а что случилось-то? — обомлел Иван, обходя прилавок. — На твой тандыр танкисты наехали?

— Хуже, — вздохнула Даша, смахивая со лба прядь волос. — Мой новый повар, Арсен, какой то, блин, не тот совсем  энтузиаст! Решил не просто лепёшки в тандыре испечь, а… цыплёнка табака попробовать. Подвесил его на крюк внутри, а крышку, видимо, не до конца закрепил защелкой. Цыплёнок, понимаешь, запрыгал от жара, потёк жиром, вспыхнул…
Крышка слетела, как снаряд, сбила полку с пряностями, отрикошетила в ведро с водой и вот… — она показала на большую  вмятину. — Арсен сейчас в углу плачет, уборку всё еще делает. А я без тандыра, как без рук!
К вечеру надо, кровь из носу, но  сделать, заказ поступил на пятнадцать лепёшек к банкету!

Иван присвистнул. Осмотрел это  повреждение. Материал,  хорошая, кстати,  сталь. Деформация серьёзная, но не смертельная. Механизм закрывания, хмм… его придётся почти заново собирать!

— Дашенька, — сказал он, честно глядя ей в глаза. — Это работа часов на шесть. Минимум. И она не из дешёвых!

— Ваня, — сказала она, и в её голосе появились нотки мольбы, от которых у него сразу  ёкнуло под ложечкой. — Я тебе двойную порцию пахлавы с фисташками подарю!
Самую свежую. И кофе  весь день буду тебе готовить. И… — она чуть замялась, — я тебе еще и  спою...

Иван приподнял бровь с удивлением:

— Споешь?

— Ага. Знаю, что ты любишь  слушать. Старые песни любишь! «Учкудук» или «Чёртово колесо». Выберу тогда уже сама. Но только,  если ты успеешь к пяти всё сделать!

Это был уже некий вызов ему... Нежданный, дурацкий, но  и очень милый. Иван смотрел на её взволнованное лицо, на искорку надежды в ее морских глазах, и чувствовал, как в груди пробуждается тот самый бес в ребро, о котором он принципиально как то и не думал. Но это был не бес разрушения. Это был бес уже азарта, бес желания совершить какой то подвиг и увидеть, как эти глаза засияют от радости.

— Ладно, — сдался он, широко улыбнувшись. — Гони пахлаву и кофе! И тренируй  свои голосовые связки. К пяти будет! Но если споёшь фальшиво,  заставлю всё  перепеть!

Даша всплеснула руками и неожиданно бросилась его обнимать:

— Ты спас мне жизнь, Ванёк! Я тебя никогда не забуду!

И выскочила из мастерской, оставив за собой длинный шлейф тепла и какого то легкого хаоса...

Иван остался один с помятым тандыром. Он погладил вмятину, словно утешая раненого зверя.

— Ну что, дружище, — сказал он этому  металлическому конусу. — Поживём, увидим? И споём тоже!

Работа закипела. Кофе от Даши, густой и ароматный, действительно поступал регулярно,  его приносила ему  юная официантка из кафе. А следом за ним прибыло и блюдо с пахлавой. Треугольники тончайшего теста, обильно политые сиропом и усыпанные дроблёными фисташками. Иван отломил кусочек, положил в рот и закрыл глаза от наслаждения. Это было божественно!
Охоту жить такая еда точно усиливала просто в разы!

К трём часам основная деформация была выправлена. К четырём Иван, весь в мыле и в полной концентрации от своей работы, собрал всё же хитрый механизм заслонки.
Он напевал под нос этот пресловутый «Учкудук» и всё думал о Даше. Они были давними знакомыми, будучи  витязевскими аборигенами.
Мило здоровались, иногда он заходил к ней за пирожками, она часто  приносила ему починить то свой  миксер или блендер. Но вот так… чтобы она просила о каком то  подвиге и обещала петь?… Это было впервые!
Иван ловил себя на мысли, что ему очень, очень хочется услышать, как она поёт...

Без десяти пять тандырная крышка была полностью готова. Она сияла, как новая, механизм работал плавно и бесшумно. Иван отнёс её в кафе сам, предвкушая приятный момент...

Кафе «Пахлава и К°» было маленьким, уютным, с синими ставнями и столиками во дворике под виноградной лозой. Сейчас там кипела предвечерняя суета. Даша в белом фартуке, замызганном мукой, суетилась у стойки, давая указания тому самому Арсену,  рослому, грустному парню с виноватыми глазами. Увидев Ивана с блестящим конусом в руках, она издала счастливый возглас:

— Ваня! Ты волшебник!

Она схватила крышку, осмотрела её, щёлкнула механизмом,  всё было идеально. Её лицо озарила такая яркая, радостная улыбка, что Иван на мгновение потерял дар речи. В эти секунды с неё слетели все заботы, вся усталость. Она сейчас выглядела на все  двадцать пять лет...

— Арсен! На, устанавливай, только  аккуратно! Быстро! — отдала она крышку повару и схватила Ивана за руку. — Идём. Твоё вознаграждение тебя уже ждёт!

Она увела его в маленькую кладовую за кухней, заставленную мешками с мукой, банками с сиропом и ящиками фруктов. Очень вкусно пахло  ванилью и изюмом. Даша закрыла дверь, отчего стало совсем тесно и очень даже интимно.

— Ну что, — сказала она, облокотившись на мешок с сахаром и сложив руки на груди. — Договор есть договор!

— Жду-ссс, — с напускной важностью произнёс Иван, прислонившись к притолоке.
Даша смущённо улыбнулась, откашлялась и… запела. Тихо, чуть неуверенно, но очень душевно. И не этот «Учкудук», а старую, трогательную песню из кинофильма «Моя улица»:

— «А годы летят, наши годы летят, как птицы...
И некогда нам оглянуться назад...»

У неё оказался лёгкий, чистый, немного как бы грудной голос. Она пела не для зала, а именно для него одного. Смотрела в пол, потом подняла глаза и улыбнулась прямо ему в глаза. Иван слушал, затаив дыхание. В этой тесной кладовой, под аккомпанемент шума кухни, рождалось сейчас что-то волшебное. Его сердце забилось  необычно быстро, быстрее ее слов  песни...
И не от его возраста, а от внезапно нахлынувшего чувства. Оно было тёплым, светлым и очень знакомым, как будто он ждал его всю свою жизнь...

Она закончила на тихой ноте:

— «...чтоб снова увидеть в глазах доброту».

Наступила тишина, нарушаемая только бульканьем где-то кофемашины.

— Ну как? — робко спросила Даша.

— Дашенька, — проговорил Иван, с трудом находя нужные слова. — У тебя... у тебя голос, как твоя пахлава! Сладкий, тёплый и от него на душе становится очень хорошо! Спасибо тебе!

Она чуть покраснела, что было удивительно и прелестно для такой  взрослой, уверенной в себе женщины...

— Ой, ладно тебе... Я ж не профессионал!

— Профессионально,  это когда за деньги. А это... это от души! Это намного дороже!

Он хотел сказать что-то ещё, но дверь распахнулась, и в проёме показалась голова Арсена:

— Даша, простите, что вмешиваюсь... Там тесто на чурчхелу подходит, а крышка уже на месте, всё хорошо  работает!

— Иду, иду! — крикнула Даша и, прежде чем выскочить, на мгновение задержала ладонь на руке Ивана. Быстрое, лёгкое, тёплое прикосновение. — Спасибо, Ванечка. Правда спасибо! Заходи вечером, угощу тебя  чурчхелой свежей!

— Обязательно, — кивнул он.

Вечером он зашёл к ней. В кафе   было полно народу. Даша носилась между столиками, но, увидев его, махнула рукой, мол, садись и  подожди...

Он сел за столик в углу, заказал вина и наблюдал за ней. Она была,  как дирижёр оркестра, полного  разных  вкусов, звуков  и запахов. Легко, с улыбкой управляясь и с клиентами, и с поварами, и с официантами... Сила в ней чувствовалась недюжинная, но какая-то очень светлая, жизнеутверждающая...

Присев к нему на пару минут, она принесла тарелку с только что приготовленной чурчхелой,  орехами в застывшем виноградном соке.

— Ну, как банкет? — спросил Иван.

— Лепёшки ушли на ура. Тандыр работает, как швейцарские часы! Ты гений!
Арсен предлагает тебе пожизненную скидку на цыплёнка табака. И прощения просит!

— Цыплёнок, говоришь, запрыгал? — усмехнулся Иван. — Хорошая у него энергия. Охота жить, значит!

Даша рассмеялась:

— О да. У нас тут все живут в охотку. Иначе тут нельзя!

Они помолчали, слушая вечерний гул посёлка.

— А ты, Ваня, — спросила она вдруг, — никогда не хотел своё дело расширить? Не только чтобы  ремонт, а что-то ещё ... своё? Изобрести чего то?

— Думал, — честно признался он. — Да всё как-то... То одно, то другое!
А тут... жизнь и так хороша! Солнце, море, люди хорошие. Работы хватает. Чего ещё?

— А детей? Семью? — спросила она, и в её глазах промелькнуло что-то неуловимое и потаённое...

Иван пожал плечами:

— Не сложилось как то...
А семья... она ведь разная бывает. Вот у меня, например, всё Витязево,  почти что моя семья. И ты в том числе, — добавил он, немного рискуя таким признанием.

Она улыбнулась, но ничего на это не ответила. Позвонил колокольчик на входе,  пришла новая группа туристов.

— Бегу! — сказала она, вскакивая. — Спасибо, что зашёл. И за всё тебе спасибо!

Иван шёл домой по тёплой, напоённой ароматами ночной улице и чувствовал себя как то  странно. Лёгкость и радость, свойственные ему всегда, теперь были окрашены в новый, более яркий цвет. В цвет её голоса. В цвет её улыбки в этой  кладовке для него.

— «Охота влюбляться», — подумал он. И улыбнулся сам себе. Да уж! Похоже, это состояние вернулось к нему. И с каким еще аппетитом!

На следующее утро Иван обнаружил у двери своей мастерской небольшой глиняный горшочек с цветущим базиликом и запиской:

— «Чтобы пахло не только машинным маслом. Спасибо ещё раз тебе!  Д.»...

Он поставил горшочек на окошке и всё утро улыбался про себя.
Работа спорилась хорошо. Казалось ему теперь, что даже сломанные вещи ломались сегодня как-то более оптимистично!

После обеда в мастерскую заглянул его старый друг и собутыльник, дядя Миша,  бывший рыбак, а ныне владелец маленькой  лодочной станции. Человек громадного роста, с бородой, как у греческого бога морей, и с неизменной трубкой.

— Вань, привет! Что это у тебя лицо такое сегодня...  лучистое? Солнцем, что ли, с той стороны ударило? — пошутил дядя Миша, имея в виду сторону кафе «Пахлава и К°».

— Ага, — не стал отпираться Иван. — Дашка тандыр мне на ремонт принесла. Песней и пахлавой  рассчиталась!

— Песней даже? — дядя Миша поднял густые брови. — Ну, значит, дело серьёзное!
Ты же знаешь, у неё там своя история была. Муж ее был, совсем непутевый, пил так, что  потом даже от этого полностью  прогорел их общий ресторан в Анапе. Она всё сама и вытянула, здесь, с нуля, когда этот уголок открыла. Дочку одну подняла, та теперь в Краснодаре учится. Женщина  кремень!
И золото. Редкое золото, кстати!

— Знаю, — кивнул Иван. — Потому и уважаю!

— Уважать, это одно, — многозначительно хмыкнул дядя Миша. — А ты смотри, не обожгись. Хотя... — он оглядел сияющего Ивана, — кажется, поздно тебя уже предупреждать. Сам,  как тандыр после ремонта,  весь блестишь и сияешь!

Иван только отмахнулся. Но слова друга засели в голове. Кремень и золото?
Точно!
Именно так он её и почувствовал тогда...

Дальше, больше...
Даша то приносила на пробу новый ее рецепт рахат-лукума, то просила взглянуть на барахлящую вытяжку. Иван заходил в кафе не только уже по делу, а просто так,  выпить кофе, посмотреть, как она работает. Они разговаривали обо всём: о ценах на виноград, о наглости курортников, о старых фильмах, о смысле жизни в курортном посёлке. Оказалось даже, что они оба обожают индийское кино за его безудержный оптимизм и веру в чудо!

— Там всегда в конце все танцуют, — говорила ему Даша, замешивая тесто. — И неважно, что было до этого,  во;йны, интриги, какие то злодеи. Все после  весело танцуют! И поют! Вот и у нас так должно быть везде и всегда!

— А давай станцуем? — как-то в шутку предложил Иван.

— Обязательно, — серьёзно ответила она. — Но попозже! Когда чурчхела застынет!

Они вместе ходили на море на закаты...
Не как влюблённые подростки, а как уже старые друзья, которым теперь  вместе очень  хорошо. Сидели на песке, смотрели, как солнце тонет в воде, окрашивая всё в пурпур и золото. Иван рассказывал смешные  истории о своей мастерской, анекдоты о ремонте,  Даша слушала его внимательно и весело смеялась...

— Знаешь, Ваня, — сказала она как-то раз, запустив пальцы в тёплый песок. — А я вот  иногда так устаю, что кажется, ну  всё, конец! Никаких сил нет!
А потом выйду сюда, на берег, глотну этого воздуха, посмотрю на это... — она махнула рукой в сторону моря и неба, — и понимаю: ради этого стоит крутиться!
Ради этой красоты. И ради людей, которые после моих пирожков улыбаются так же счастливо!

— Ты даёшь людям не просто еду, Даша, — сказал Иван. — Ты даёшь им кусочек этого солнца, и вот  этого моря. Вкус какого то счастья. Это дорого стоит!

Она посмотрела на него, и в её глазах была искренняя  благодарность. И что-то ещё даже... Что-то сейчас очень тёплое и трепетное...

Их этот курортный роман не остался незамеченным. Всё  Витязево с интересом наблюдало за развитием этих  событий. Сочувствовали даже очень  и  подбадривали. Арсен, повар, при виде Ивана начинал почтительно кланяться, видимо, считая его своим спасителем от гнева хозяйки. Дядя Миша подмигивал и всё спрашивал:

— «Что, Ванёк, уже танцуете?»

Но любое индийское кино не бывает без какого-нибудь обязательного конфликта. И он появился в лице Егора, сына Даши...

Молодой человек, лет двадцати пяти, приехал из Краснодара на выходные проведать свою  мать.
Парень был современный, деловой, в дорогих часах и с постоянной оценкой всего происходящего с точки зрения рентабельности и дальнейших перспектив. Вобщем, современный молодой человек!

Увидев Ивана, который как раз помогал Даше занести в подвал мешки с мукой, Егор сразу как то  насторожился. А за ужином, за которым Иван тоже присутствовал (по настоянию Даши), устроил допрос ему с пристрастием.

— Так Вы, Иван Васильевич, мастер на все руки? — спросил он, вежливо, но как то немного холодно.

— Ну, бывает, что-то делаю, — скромно ответил Иван.

— А бизнес Ваш приносит какой-нибудь  стабильный доход? Планируете расширение его? — сыпал Егор умными словами.

— Егор! — пожурила его Даша. — Ваня не бизнесмен, он  мастер. И ценится здесь даже очень!

— Мама, я просто беспокоюсь о тебе, — парировал сын. — У тебя и так был один негативный опыт с... одним очень  недальновидным партнёром. Хочется, чтобы ты была окружена надёжными людьми. С твёрдым финансовым положением и хорошими  планами на будущее!

Иван чувствовал себя так, будто он не в уютной кухне, а на собеседовании в крупной корпорации. Он видел, как сжимаются губы Даши от обиды за него.

— Егор, моя жизнь и мои друзья — это моя забота, — твёрдо сказала она. — Иван  надёжный и прекрасный человек. И его планы на будущее заключаются в том, чтобы делать людей счастливыми уже сегодня. И у него это отлично получается!

— Счастье,  это, конечно, хорошо, — снисходительно улыбнулся ей  Егор. — Но счета за электричество и налоги оно не оплачивает!

— Егор, — вдруг мягко вступил Иван. — Знаешь, я тут живу давно уже!
И понял одну простую вещь. Можно зарабатывать миллионы и чувствовать себя несчастным. А можно чинить чайники, видеть благодарность в глазах людей, пить кофе с друзьями на закате и быть самым богатым человеком на свете! Я выбрал второе. И, кажется, твоя мама тоже!

Егор не нашёл сейчас , что ответить на это...
Ужин закончился в немного  напряжённой атмосфере. Уходя, Иван чувствовал на себе этот  колющий взгляд молодого человека.

— Прости его, — сказала Даша, провожая Ивана до калитки. — Он просто хочет для меня лучшего. По-своему!

— Ничего, — успокоил её Иван. — Он прав, живя  в своём мире. Просто наши миры разные. Я его не осуждаю совсем!

— Спасибо, — прошептала она и, оглянувшись, быстро поцеловала его в щёку. — За понимание. И за слова про это  счастье!

Это был их первый поцелуй. Мимолётный, нежный, на грани дружеского и романтического. Но для Ивана он прозвучал громче любого признания.

Конфликт с сыном слегка омрачил настроение, но ненадолго. Индийское кино набирало обороты, и сценаристам на небесах явно было скучно.

Наступил день, когда в Витязево должен был проходить ежегодный фестиваль «Вкусы Кубани». Даша готовилась к нему,  как к главному сражению в этом  в году. Она вывозила на площадь перед ДК огромный тандыр, горы теста и уйму разных начинок. Её кафе представляло честь всего посёлка. Иван, естественно, был мобилизован в качестве технического специалиста и главного морального поддерживателя...

Утро было сумасшедшим. Они вместе устанавливали тандыр, налаживали навес, раскладывали столы. Погода, изначально ясная, начала портиться. На горизонте клубились тяжёлые, свинцовые тучи.

— Ваня, только бы не дождь, умоляю! — говорила Даша, суеверно поглядывая на небо. — Все труды тогда  насмарку!

— Не будет дождя, — авторитетно заявил дядя Миша, появившийся с несколькими вёдрами свежепойманной кефали для своего шашлычного пункта. — По моим приметам, пронесёт!

Приметы дяди Миши в этот раз подвели. Ровно в полдень, когда площадь заполнилась народом, а Даша с Арсеном выложили первые лепёшки в раскалённый тандыр, небо как будто раскололось. Сначала редкие капли, а потом хлынул такой ливень, какого не было всё это лето. Настоящий тропический ливень, с грозой и шквалистым ветром...

На площади началась паника. Туристы и местные бросились врассыпную, спасая детей, сумки и еду. Навес над тандыром Даши затрещал и сложился, как карточный домик, под напором воды и ветра. Горячий тандыр оказался под открытым небом, на него лил ледяной дождь. Раздался резкий, тревожный шипящий звук,  раскалённый металл встречался с водой.

— Нет! Тандыр мой бедный! — закричала Даша и бросилась к нему, не обращая внимания на потоки воды, заливавшие её с головы до ног.
Иван схватил её за руку, оттащив в сторону.

— Куда ты?! Он сейчас может треснуть!

— Но он же мой! Вся моя  надежда! — в её голосе прозвучали слёзы, смешанные с дождём.

— Стоять здесь! — приказал Иван так, как никогда с ней не разговаривал.
Он сорвал с ближайшего лотка огромный брезент, которым укрывали сувениры, и, как плащ-палатку, накинул его на себя и на тандыр. Дядя Миша и Арсен, поняв его замысел, подхватили другие концы брезента, создав импровизированный навес над драгоценной печью.

— Действуй, Арсен, не давай огню погаснуть! — кричал Иван над рёвом ливня. — Подбрасывай угли! Мы его удержать должны!

Картина была сюрреалистическая. Под хлёстким дождём, в центре опустевшей площади, три взрослых мужчины, промокшие до нитки, держали тряпку над печкой, а внутри неё, вопреки стихии, продолжали печься лепёшки. Даша стояла рядом, закрыв рот ладонями, и смотрела на них. Смотрела на Ивана, который, смешной и героический, командовал этой  операцией по спасению ее  тандыра. Во взгляде  было всё: и страх, и восхищение, и та самая благодарность, которая уже прямо на глазах  перерастала в нечто большее.

Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Через двадцать минут выглянуло солнце, заиграло в лужах. Тандыр был спасён. Лепёшки не пострадали, более того, пропитавшись дымком и этим  азартом спасения, они приобрели какой-то совершенно невероятный, легендарный вкус. Очередь к Дашиному лотку выстроилась моментально. История о тандыре, пережившем потоп, разлетелась по фестивалю со скоростью света.

Вечером, когда всё закончилось и они убирали уцелевшее имущество, Даша подошла к Ивану. Он был грязный, мокрый, но сияющий, как это самое солнце после дождя.

— Ваня, — сказала она тихо. — Я сегодня поняла одну вещь!

— Какую? — улыбнулся он.

— Что ты не просто мастер на все руки. Ты... ты мой богатырь! Самый настоящий. Спасибо!

— Да ладно, — смутился он. — Дяде Мише и Арсену спасибо!

— Нет, — она покачала головой. — Это ты всё организовал. Ты не дал мне сделать глупость. Ты защитил... моё дело. И меня тоже!

Она подошла ближе, обняла его, прижалась мокрой щекой к его мокрой куртке. И простояла так несколько секунд. Это было уже не дружеское объятие. Это было ее  признание ему. Без всяких слов...

— Даша, — прошептал он. — Я бы и не только тандыр для тебя спас. Я бы...

— Знаю, — ответила она. — Я это  всё вижу!

Они стояли посреди опустевшей площади, в лужах, отражавших закатное небо, и мир вокруг них пел, ликовал и танцевал, как в самом лучшем индийском фильме. Фильме, в котором главные роли играли уже  они...

После этого фестиваля уже всё было другое...
Их отношения вышли на новый уровень. Они не просто встречались,  они  теперь часто были вместе. Иван помогал ей в кафе уже постоянно, Даша тоже приходила к нему в мастерскую, чтобы просто посидеть и поговорить, пока он что то делал. Они вместе ходили и на рынок, вместе готовили ужины на её маленькой кухне, вместе смеялись над некоторой абсурдностью курортной жизни в поселке...

Но Егор, сын Даши, всё еще не сдавался. Он звонил очень часто, настойчиво уговаривал мать заняться своей личной жизнью более разумно или даже переехать к нему в Краснодар. Даша отнекивалась, но Иван видел, как эти разговоры её сильно  расстраивают...

Решающая битва произошла, когда Егор приехал специально, чтобы поговорить по-мужски с Иваном. Он пригласил его в самое дорогое кафе на набережной Анапы. Вид тут был шикарный, цены  соответствующие...

— Иван Васильевич, я буду очень  краток, — начал Егор, отхлебнув кофе. — Я ценю то, что Вы делаете для моей матери. Вы очень  помогли ей. Но я не могу позволить, чтобы она снова связала свою жизнь с человеком, у которого нет... как бы сказать,  стабильной почвы что ли  под ногами. У Вас нет нормальной  недвижимости, кроме Вашей мастерской, которую Вы, как я понимаю, тоже  пока не собираетесь расширять. Нет никаких  сбережений. Нет дальнейших планов. Вы живёте одним днём! Моя мать заслуживает большего!

Иван слушал его спокойно, попивая свой, заказанный по настоянию Егора, кофе...

— Егор, — сказал он. — Я не буду с тобой спорить о деньгах и недвижимости. У меня есть мои руки, моя голова и моё сердце. И всё это я готов отдать твоей матери. Я не обещаю ей виллу на Лазурном  берегу. Но я обещаю ей каждый день, полный уважения, заботы и радости. Я обещаю быть с ней в дождь и в солнце, в тандырной катастрофе и в кухонной суете. Я могу починить всё, что сломается в её жизни. И главное, я могу сделать её счастливой. Здесь и сейчас! Считаешь, этого мало?

Егор скептически улыбнулся:

— Красивые слова! Но жизнь состоит не только из красивых слов. Она состоит из счетов, договоров, пенсионных накоплений. Что Вы можете ей предложить в этом плане?

— Счастье, Егор, — повторил опять  Иван. — А оно, как ни странно, лучший антидепрессант и даже, говорят, продлевает жизнь! А насчёт остального... мы справимся вдвоем. Мы уже справляемся!

Разговор всё же зашёл в тупик. Егор заплатил по счёту (Иван не спорил даже) и уехал, оставив после себя тяжёлую атмосферу...

Иван рассказал об этом разговоре Даше. Она выслушала, стиснув свои кулачки.

— Он не имеет права! — горячо сказала она. — Он мой сын, и я его люблю, но моя жизнь,  это моё решение!

— Он просто очень беспокоится, — успокаивал её Иван. — Он хочет для тебя лучшего, как он это понимает!

— Лучшее для меня,  это ты! — выпалила Даша и тут же смутилась, но не стала отнекиваться. — Я устала доказывать всем, что я взрослая и могу сама решать, с кем мне быть счастливой!

В этот момент Иван и понял, что нужно действовать энергичней. Не словами, а делом! Поступком, который будет понятен и ей, и её сыну, и всему Витязево. Нужен был какой то жест. Яркий, дурацкий, незабываемый. Как в том самом индийском кино!

И он придумал как...

Через неделю, в субботу вечером, когда на центральном пляже Витязево было больше всего народа, случилось невероятное. По громкой связи, обычно объявлявшей о потерявшихся детях, раздалась знакомая мелодия. Это была зажигательная лезгинка в современной аранжировке.

И из толпы на песок вышел Иван. Но не один. Рядом с ним шла Даша, с недоумением и с улыбкой на лице. Иван был одет в нелепый, но очень красочный костюм, напоминавший не то грузинского танцора, не то артиста цирка. На голове у него была кепка с пропеллером (рабочая, от детской игрушки, которую он починил). В руках он держал… конечно же, маленький, блестящий, идеально отремонтированный тандырчик-сувенирчик...

Подойдя к центру пляжа, Иван включил еще и портативную колонку, и музыка зазвучала громче. Он поставил тандырчик на песок, взял Дашу за руки и… начал танцевать. Танцевать так, как умел,  без особого профессионализма, но с невероятным энтузиазмом, задором и любовью, светившейся в его глазах. Он притопывал, прихлопывал, кружил смущённую, но всё больше заражающуюся его настроением Дашу...

Народ на пляже замер, а потом взорвался аплодисментами, смехом, одобрительными криками. Дядя Миша, сидевший неподалёку за бутылочкой пива, удивлённо выронил трубку, а потом расхохотался и присоединился к танцу, выписывая сложные па своими ногами. За ним потянулись другие,  туристы, местные, дети. Пляж превратился в одну большую танцплощадку под зажигательную кавказскую музыку...

Иван, не переставая танцевать, подвёл Дашу к тандыру, достал из него не лепёшку, а маленькую бархатную коробочку. Музыка стихла. Наступила тишина, нарушаемая только шумом прибоя.

— Дашенька! — крикнул Иван так, чтобы слышали все. — Ты говорила, что в индийском кино всегда в конце все танцуют! Так давай станцуем нашу жизнь! От начала и до самого конца! Со всеми дождями, тандырами, глупыми сыновьями и мудрыми друзьями! Я не предложу тебе виллу! Но я предложу тебе всё, что у меня есть: эти руки, это сердце и эту вечную охоту жить и влюбляться! В тебя! Каждую секунду! Даша, выйдешь за меня? Станешь моей женой, моей лучшей подругой и моим режиссёром в этом безумном, прекрасном, индийском кино под названием ,,Наша жизнь в Анапе"?

Он открыл коробочку. В ней лежало простое, но изящное серебряное кольцо с маленьким камешком цвета морской волны...

Даша стояла, закрыв лицо руками. Потом опустила их. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась. Улыбалась так счастливо, как не улыбалась, кажется, никогда.

— Ты сумасшедший, Иван Васильевич Лопатин! — крикнула она сквозь слёзы и смех. — Совершенно сумасшедший! И я... я обожаю это! Да! Тысячу раз да! Я хочу танцевать с тобой до конца! И не только на пляже!

Она протянула руку, и он надел кольцо. Толпа на пляже взревела от восторга. Музыка снова заиграла, теперь это была радостная, ликующая греческая сиртаки. Иван и Даша, обнявшись, пустились в пляс, а вокруг них кружилось почти всё   Витязево,  друзья, соседи, даже удивлённые туристы, для которых это стало самым ярким воспоминанием об отдыхе здесь.

На краю танцующей толпы стоял Егор. Он приехал в этот день неожиданно, чтобы снова поговорить с матерью. И увидел... увидел всё это представление. Он видел, как сияет его мать. Как она молода, красива и счастлива. Как все вокруг поддерживают эту безумную, прекрасную пару. И его каменное, деловое выражение лица стало таять. Он не мог сейчас  не улыбнуться. Потом покачал головой, но уже с другим выражением,  с каким то уже  принятием и согласием. И когда дядя Миша, проходя мимо, хлопнул его по плечу и сунул в руку стакан вина, Егор взял его и сделал глоток. А потом, немного неуверенно, начал притопывать в такт музыке...

Свадьбу они сыграли через месяц. Не в ЗАГСе, а на том же самом пляже. Скромно, но очень душевно. Гостей было почти  пол-Витязево. Дядя Миша был шафером, Арсен ответственным за еду (и следил за тандыром,  как ястреб). Егор приехал и даже произнёс красивый, искренний тост, пожелав матери и её сумасшедшему мужу бесконечного счастья.

Их жизнь мало изменилась внешне. Иван продолжал работать в своей мастерской, Даша  в кафе. Но теперь они делали это вместе. Мастерская «Ваня-ремонт» превратилась в «Ваня и Дашка: ремонт и вкусняшка».
В углу стояла кофемашина, угощавшая клиентов фирменным кофе по рецепту Даши, а на стене висела доска, где мелом все  писали заказы, а иногда и они  любовные послания друг другу.

Вечерами  всё так же выходили на море, смотрели на закат и удивлялись тому, как же всё-таки прекрасна жизнь. Охота жить превратилась в радость жить вместе.
Охота влюбляться  в счастье быть любимым...

А иногда, когда настроение было особенно хорошим, они включали музыку прямо в мастерской или во дворике кафе и танцевали. Просто так... Потому что в их личном индийском кино был бесконечный, счастливый финал, переходящий в ещё более счастливое продолжение. И в титрах этого фильма значилось:

—«Фильм снят жизнью.
В главных ролях  Иван и Даша. При участии моря, солнца и всей души солнечной Анапы и Витязево. Играть и танцевать рекомендуется в охотку. Всю оставшуюся жизнь!»...