Сокол у портала -1. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА
            
                Амелия Пибоди-11

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА.

Предвидя множество вопросов от недоумевающих читателей, привожу цитату из Википедии:
«Первая книга серии, «Крокодил на песке», была впервые опубликована в 1975 году. Первоначально задумав это произведение как отдельный роман, Питерс не писала продолжений в течение шести лет. Вначале сериал «Амелия Пибоди» прогрессировал медленно, и новые части публиковались от случая к случаю с интервалами от двух до четырёх лет. Но к середине девяностых годов серия становилась всё более коммерчески успешной, темпы соответственно увеличились, и к концу десятилетия новые книги появлялись со скоростью один роман в год.
Первые восемнадцать книг серии написаны в хронологическом порядке, за исключением «Стража горизонта» – романа, шестнадцатого по порядку выпуска, но одиннадцатого по хронологии. В 2003 году, выступая в Библиотеке Конгресса, Элизабет Питерс сообщила: её общий план состоял в том, чтобы продолжить серию в хронологическом порядке через Первую мировую войну и закончить событиями, связанными с открытием гробницы Тутанхамона в 1922 году (поскольку старение персонажей в реальном времени представляло собой проблему для дальнейших продолжений. Хотя возраст главной героини  указан только в первой книге, к 1922 году Амелии Пибоди исполнилось бы уже семьдесят лет, а Эмерсону – 67 или 68, в результате чего их акты героизма – в том числе связанные с проявлением физической силы – всё меньше и меньше заслуживали доверия). Заявленная цель была достигнута с публикацией «Гробницы золотой птицы» в 2006 году. События этой книги завершили б;льшую часть свободных сюжетных линий серии, хотя и не привели её к определённому финалу.
В том же выступлении Питерс заявила, что романы, написанные после этого момента, «заполнят пробелы» в хронологии сериала, поскольку между некоторыми томами оказались промежутки в несколько лет. Следующая (и последняя) книга, которая готовилась к изданию, «Река в небе» (девятнадцатая по счёту) была задним числом вставлена в хронологический список как двенадцатая.
Питерс задумала двадцатый роман, «Раскрашенная королева», и написала часть его, но эту работу прервала смерть писательницы в 2013 году. Рукопись была завершена подругой Питерс, автором детективных романов Джоан Хесс, при содействии египтолога Сальмы Икрам, и вышла в свет в июле 2017 года».
Теперь читатели понимают, почему предлагаемый им роман, значащийся в хронологическом списке тринадцатым, представлен как одиннадцатый в серии.
От себя хочу добавить – вернее, напомнить – фрагмент из моего предисловия к восьмому роману, «Пруд гиппопотамов»:
«Восьмой роман, повествующий об Амелии Пибоди и её семействе, начинается с биографической справки. Внимательный читатель без труда может заметить несоответствие дат сведениям из предыдущих романов. Так, если в первом романе Амелия сообщала, что действие происходит на рубеже XIX и XX веков, и ей к тому времени уже перевалило за тридцать, то в этом – что она «не существовала» до 1884 года, когда ей было немногим более двадцати. Общепринятый хронологический список произведений, повествующих о её жизни, также имеет в качестве отправной точки 1884 год».
Впрочем, даже при этих условиях к двадцатым годам прошлого столетия чете Эмерсонов перевалило за шестьдесят. Но события книги, которую вам предстоит прочитать, происходят в 1911 году. И Эмерсоны ещё полны сил…

В. Борисов.
;

Рэю
Тысяча всякого хорошего и чистого… (1)

;;
ПРЕДИСЛОВИЕ
 
 Читатель, безусловно, заметит, что существует разрыв в несколько лет между датами выхода последнего тома мемуаров миссис Эмерсон и выпуска настоящей книги. Пока поиск недостающих рукописей оказался тщетным, но Издательница не оставила надежды найти их. Как и в предыдущем томе, она вставила фрагменты Рукописи H и письма из Коллекции B через надлежащие промежутки времени.
Цитаты в начале каждой главы взяты из книги «Пленник арабов» Персиваля Пибоди, эсквайра (2). (Частное издание (3), Лондон, 1911 г.) Нам посчастливилось получить копию этого чрезвычайно редкого тома благодаря доброте нашего лондонского друга, который нашёл эту книжку на уличной распродаже в Ковент-Гардене (4) (цена 50 пенсов). Текст представляет собой удивительную смесь худших из двух литературных форм: разудалой авантюрной романтики, популярной в те времена, и тогдашних воспоминаний путешественников и официальных лиц. Взгляды, выраженные мистером Пибоди, не более фанатичны и невежественны, чем взгляды многих его современников; однако параллели между его работой и другими мемуарами настолько точны, что позволяют предположить непосредственное заимствование. Слово «плагиат»  может дать основания для судебного преследования, поэтому Издательница не намерена его использовать.
Как всегда, я в долгу перед друзьями-египтологами за советы, предложения и труднодоступные материалы. Деннис Форбс (чей magnum opus (5) –  «Гробницы. Сокровища. Мумии» –  теперь доступен для чтения), Джордж Б. Джонсон, У. Рэймонд Джонсон, директор Дома Чикаго в Луксоре (6), и особенно Питер Дорман из Восточного института (7) прочитали всю объёмную рукопись и исправили ряд ошибок.
Я также признательна группе добродушных, эффективных и полных энтузиазма сотрудников издательства «Эвон Букс», взявших Эмерсонов под своё коллективное крыло: Майку Гринштейну и Лу Аронике, президенту и издателю; Джоан Шульхафер и Линде Джонс, суперпублицисткам; и особенно моей любимой издательнице всех времён, Триш Грейдер. Спасибо, ребята. Вы могли бы заставить Амелию пересмотреть её грубые замечания о «редакторах и издателях» (8).
И наконец, считаю уместным сделать заметку о переводе арабских и древнеегипетских слов. В письменности обоих языков гласные отсутствуют, а некоторые согласные не имеют точного английского эквивалента, поэтому транслитерация на английский язык может отличаться. Длинное «и» может отображаться как «и-и» или «ии»; длинный звук «у» может произноситься «у-у» с циркумфлексом (9) или без него, или «уу»; имя фараона Зосера начинается с согласной, которая иногда пишется как «Дж». Вышеуказанные факты дают лишь смутное представление о вариантах, которые неизбежно менялись со временем. Миссис Эмерсон склонна придерживаться правил правописания, принятых в её юности, но одновременно использует более современные варианты некоторых слов — например, Дахшур и Гиза. Издательница считает, что это довольно частая ошибка, и поэтому не собирается извиняться за несоответствия.


;
ГЛАВА 1


 
Они напали на рассвете. Я мгновенно проснулся от стука копыт, потому что знал, что он означает. Бедуины вышли на тропу войны!
 
– Что тебя так развеселило, милая? – спросила я.
Нефрет оторвалась от книги.
– Мне очень жаль, если я побеспокоила тебя, тётя Амелия, но не могла удержаться от смеха. Ты знала, что бедуины выходят на тропу войны? Естественно, в головных уборах из перьев и размахивая томагавками!
Библиотеке нашего дома в Кенте полагается быть личным убежищем моего мужа, но это такая приятная комната, что все члены семьи, как правило, собираются там, особенно в хорошую погоду. И в то прекрасное осеннее утро все мы — кроме моего сына Рамзеса — тоже сидели в библиотеке. Прохладный ветерок дул через широкие окна, выходящие в розарий, и солнечный свет играл на золотисто-рыжих волосах Нефрет.
Нефрет, удобно устроившаяся на диване, была одета в удобные раздельные юбку и блузку-рубашку вместо обычного платья. Она стала нам дорога, как дочь, с тех пор, как мы спасли её из далёкого оазиса в Нубийской пустыне, где она провела первые тринадцать лет своей жизни (10), но, несмотря на все мои усилия, мне не удалось искоренить странные убеждения, приобретённые ей в детстве и юности. Эмерсон утверждает, что некоторые из этих странных убеждений получены от меня. Я не считаю неприязнь к корсетам и твёрдую веру в равенство женского пола чем-то особенным, но должна признать, что привычка Нефрет спать с длинным ножом под подушкой кое-кому может показаться  выходящей за принятые рамки. Однако мне не пристало жаловаться на это, поскольку наша семья, судя по всему, имеет привычку сталкиваться с опасными людьми.
Сгорбившись над столом, Эмерсон ворчал, как сонный медведь, которого ткнули палкой. Мой выдающийся муж, величайший египтолог всех времён, в тот момент действительно больше походил на медведя: широкие плечи прикрывала отвратительная, плохо сидящая куртка из колючего коричневого твида (как-то раз он умудрился её приобрести, когда меня не оказалось рядом), а буйные соболиные кудри были жутко растрёпаны. Он работал над отчётом о наших раскопках в предыдущем сезоне и пребывал в угрюмом настроении, потому что, как обычно, отложил работу до последнего момента и отстал от графика.
– Ты читаешь проклятую книгу Перси? –  пробурчал он. – Я думал, что бросил эту чёртову штуку в огонь.
– Верно. –  Нефрет дерзко улыбнулась. Среди наших рабочих-египтян, искренне восхищающимся моим мужем, Эмерсон известен под прозвищем «Отец Проклятий»; его вспыльчивый нрав и геркулесово телосложение внушают страх во всём Египте, вдоль и поперёк. (В основном первое, поскольку, как известно всем образованным людям, Египет – очень длинная и узкая страна (11).) Однако тех, кто хорошо знает Эмерсона, нисколько не пугает его рычание, и Нефрет всегда удавалось обвести его вокруг своего тонкого пальчика.
– Я заказала ещё один экземпляр в Лондоне, – спокойно объяснила она. – Разве вам вообще не интересно, что он пишет? В конце концов, он же ваш племянник (12).
– Он не мой племянник. – Эмерсон откинулся на спинку стула. – Его отец – брат твоей тёти Амелии, а не мой. Джеймс – лицемерный, ханжеский, лживый идиот, а сыночек ещё хуже.
Нефрет усмехнулась.
– Какая вереница эпитетов! Я не понимаю, как Перси может быть хуже.
– Ха! – рявкнул Эмерсон.
Глаза Эмерсона ярко-голубые, как сапфир, и сверкают ещё ярче, когда он в гневе. Любое упоминание о любом члене моей семьи обычно приводит его в ярость, но в данном случае уверена, что он был не прочь, чтобы его прервали. Он погладил свой выдающийся подбородок, украшенный особенно красивой расщелиной (или ямочкой), и посмотрел на меня.
Или, как сказал бы писатель, более склонный к штампам, наши взгляды встретились. Это происходит достаточно часто, потому что мы с моим любимым Эмерсоном разделяем мысли друг друга с того счастливейшего дня, когда договорились объединить сердца, руки и жизни, будучи преданными египтологии. Мне казалось, что я отражаюсь в этих сапфировых шарах — не так (слава Богу), как я на самом деле выгляжу, а так, как меня видит Эмерсон: жёсткие чёрные волосы, стальные серые глаза и достаточно округлое телосложение преобразовывались его любовью в идеал женской красоты. В дополнение к трогательному восхищению, мерцавшему в его глазах, я увидела ещё и своего рода призыв. Он хотел, чтобы я заставила его прервать работу.
Да и сама я не возражала бы против перерыва. Поскольку уже несколько часов марала бумагу, составляя списки Того, Что Необходимо Сделать, и царапая записки торговцам. В этом году работы предстояло больше, чем обычно – не только обычные хлопоты перед ежегодным сезоном раскопок в Египте, но и подготовка к наплыву гостей и к предстоящему бракосочетанию двух близких и дорогих всем нам людей. Мои пальцы от непрерывного писания уже сводило судорогой, и, если быть полностью честной, должна признаться: я разозлилась на Эмерсона за то, что он сжёг книгу Перси, прежде чем я успела хотя бы взглянуть на неё.
Картину нашей семьи завершал сидевший неподалёку Давид. Строго говоря, он не был членом семьи, но скоро им станет, потому что его свадьба с моей племянницей Лией ожидалась через несколько недель. Эта помолвка, когда о ней объявили впервые, вызвала настоящий скандал. Давид был чистокровным египтянином, внуком нашего покойного, искренне оплакиваемого реиса Абдуллы (13); Лия — дочерью одного из лучших египтологов Англии Уолтера, брата Эмерсона, и моей милой подруги Эвелины, внучки графа Чалфонта (14). Тот факт, что Давид был талантливым художником и опытным египтологом, не имел никакого значения для людей, считавших всех представителей «тёмных рас» низшими. К счастью, всем нам наплевать на подобные мнения.
Давид смотрел в окно, длинные густые ресницы прикрывали глаза, а губы изогнулись в мечтательной улыбке. Молодой парень с тонко очерченным лицом и высоким крепким телом, говоря по чести, не мог похвастаться более тёмным цветом кожи, чем Рамзес, на которого (совершенно случайно) был очень похож.
– Можно почитать вам вслух? – спросила Нефрет. – Вы оба очень усердно трудились, так что вам не повредит посмеяться от души, а Давид вообще ничего не слушает. Он мечтает о Лие.
Упоминание его имени пробудило Давида от романтической мечтательности.
– Я слушаю, – возразил он, слегка покраснев.
– Не дразни его, Нефрет, – улыбнулась я, хотя и не думала, что он станет возражать; они были близки, как брат и сестра, а девушка к тому же была лучшей подругой Лии. – Почитай немного, если хочешь. Мои пальцы свело судорогой.
– Хм-мм, – пробурчал Эмерсон. Приняв это за согласие (что соответствовало истине), Нефрет прочистила горло и начала:
 
Они напали на рассвете. Я мгновенно проснулся от стука копыт, потому что знал, что он означает. Бедуины вышли на тропу войны!
Меня предупредили, что племена неспокойны. Мои любящие тётя и дядя, которым я помогал той зимой в их археологических раскопках, пытались отговорить меня от того, чтобы в одиночку бросить вызов опасностям пустыни, но я преисполнился решимости искать более благородную и простую жизнь, вдали от искусственности цивилизации...
 
– О Господи Всеблагий! – воскликнула я. – Он вообще ничем не помогал нам, и мы не могли дождаться момента, когда избавимся от него!
– Он проводил бОльшую часть времени в цивилизованной искусственности кафе и клубов Каира, – добавил Эмерсон. – И был чертовской помехой.
– Не ругайся, – отозвалась я. Хотя и не думала, что это замечание окажет даже минимальный эффект. В течение многих лет я пыталась помешать Эмерсону использовать ненормативную лексику, и столь же безуспешно — помешать детям подражать ему.
– Вы хотите, чтобы я продолжала? – поинтересовалась Нефрет.
– Прошу прощения, дорогая. Меня охватило негодование.
– Я пропущу несколько абзацев, – сообщила Нефрет. – Он без устали болтает о том, как ненавидел Каир и тосковал по суровому безмолвию пустыни. А теперь вернёмся к бедуинам:
 
Я схватил пистолет, который держал наготове у своей походной койки,  выбежал из палатки и выстрелил в упор в мчавшуюся ко мне тёмную фигуру. Пронзительный крик возвестил, что я попал в цель. Я снова выстрелил, но их было слишком много, и меня одолели числом: двое мужчин схватили меня, а третий вырвал  пистолет из руки.
При свете восхода я увидел тело моего верного слуги. Рукоять большого ножа торчала в груди из разорванной, окровавленной одежды Али; бедный мальчик — он умер, пытаясь защитить меня. Вождь, смуглый чернобородый злодей, подошёл ко мне.
– Что ж, инглизи (15), – прорычал он. – Ты убил пятерых моих людей. Ты заплатишь за это.
– Тогда убей меня, – ответил я. – Не жди, что я стану молить о пощаде. Это не путь англичан.
Злая улыбка исказила его жуткое лицо, изуродованное шрамами.
–  Быстрая смерть слишком хороша для тебя, – усмехнулся он. –  Заберите его с собой.
 
Эмерсон всплеснул руками.
– Стой! Хватит! Проза Перси парализует не меньше его глубочайшего  невежества, но не так плоха, как его умопомрачающее тщеславие. Могу я бросить эту книгу в огонь, Нефрет? 
Нефрет усмехнулась и прижала к груди томик, подвергнутый опасности.
– Нет, сэр, она моя, и вам не достанется. Я с нетерпением жду, что о ней скажет  Рамзес.
– Что вы имеете против Перси, сэр? – поинтересовался Давид. –  Возможно, я не должен называть его так…
– Называй его как хочешь, – прорычал Эмерсон.
– Разве Рамзес не рассказывал тебе о своих столкновениях с Перси? – спросила я. Моя уверенность основывалась на том, что Давид был лучшим другом и доверенным лицом сына.
– Я присутствовал при некоторых, – напомнил мне Давид. – Когда… э-э… Перси был в Египте три года назад. Можно сказать, что Рамзес… э-э… не испытывает особой любви к своему кузену, но от него и слова не добьёшься. Вы сами знаете
– Да, – кивнула я. – Это так. Он слишком много держит в себе. Как и всегда. Отношения между ним и Перси на заладились с того самого лета, когда сам Перси и его сестра Виолетта провели с нами несколько месяцев. Перси исполнилось всего десять лет, но он был уже законченным подлецом и лгуном, да и «малютка Виолетта»  не так уж сильно ему уступала. Они сделали Рамзеса жертвой своих злобных проделок, а также шантажировали его. Даже в том нежном возрасте он был уязвим для шантажа, – призналась я. – Он не хотел, чтобы мы были осведомлены о ряде его обычных поступков. Однако его личные прегрешения полностью меркли по сравнению с тем, что творил Перси. Вера в невинность маленьких детей никогда не была моей слабостью, но я никогда не встречала такого хитрого и беспринципного ребёнка, как Перси. (16)
– Но это было давным-давно, – возразил Давид. – А три года назад он вёл себя достаточно сердечно.
– По отношению к профессору и тёте Амелии, – поправила Нефрет. – Он был высокомерно-снисходителен к Рамзесу и чуть ли не грубил тебе, Давид. И постоянно делал мне предложение.
Эта фраза мгновенно привлекла внимание Эмерсона. Вскочив со стула, он швырнул ручку через комнату. Чернила испачкали мраморное лицо Сократа – бедняга не в первый раз принимал такое крещение (17).
– Что? – проревел он (Эмерсон, естественно). – Брачное предложение? Почему ты не сказала мне об этом раньше? –
– Потому что вы вышли бы из себя и попытались бы расправиться с Перси, – последовал холодный ответ.
Я и не сомневалась, что Эмерсон мог бы это сделать — и сделал бы. Великолепные физические данные моего супруга с годами не ухудшились, равно как и не смягчился его характер.
– Так, Эмерсон, успокойся, – вмешалась я. – Ты не можешь прикончить каждого, кто делает предложение Нефрет.
– Это займёт у вас слишком много времени, – рассмеялся Давид. – Предложения не прекращаются, не так ли, Нефрет?
Нефрет скривила очаровательные губки:
– У меня много денег и, благодаря профессору, я могу распоряжаться ими, как мне нравится. Вот вам и объяснение.
Но не единственное объяснение. Она — красивая молодая женщина, типичная англичанка: васильковые глаза, золотые волосы с лёгким намеком на медь, и такая же светлая кожа... в общем, была бы такой же чудесной, как лилия, если бы  согласилась носить шляпу на улице.
Нефрет отбросила книгу и встала.
– Я собираюсь прокатиться перед обедом. А ты, Давид?
– Я посмотрю книгу Перси, если ты закончила с ней.
– Ну и лентяй же ты! Где Рамзес? Может, он поедет со мной.
Уверена: мне не нужно объяснять, что я не давала своему сыну это языческое имя. Его назвали Уолтером в честь дяди, но никто и никогда к нему так не обращался. Ещё в раннем детстве отец дал ему прозвище «Рамзес», потому что он был смугл, как египтянин, и высокомерен, как фараон. Воспитание Рамзеса стало незаурядным испытанием для моих нервов, но упорные усилия принесли плоды: безрассудство и откровенность заметно уменьшились, а природный талант к языкам развился до такой степени, что мой сын, несмотря на  сравнительную молодость, пользовался всеобщим уважением как эксперт по древнеегипетской лингвистике. Давид сообщил Нефрет, что Рамзес сейчас находится в своей комнате, работая над текстами для будущего тома о храмах Карнака.
– Он сказал мне оставить его в покое, – решительно добавил Давид. – Тебе лучше сделать то же самое.
– Чепуха,–  отмахнулась Нефрет. Но вышла из комнаты через окно, а не направилась в холл к лестнице (18). Давид взял книгу и устроился на стуле. Я вернулась к своим спискам, а Эмерсон – к рукописи, но ненадолго. Вскоре нас прервал наш дворецкий Гарджери, который вошёл и объявил о визите некоей персоны, желающей увидеться с Эмерсоном.
Эмерсон протянул руку. Гарджери, оцепеневший от неодобрения, покачал головой.
– У него не было карточки, сэр. Он не пожелал назвать мне своё имя и сообщить о цели посещения, за исключением того, что дело связано с какой-то древностью. Я бы дал ему от ворот поворот, сэр, только... ну, сэр, он сказал, что вы будете сожалеть, если с ним не увидитесь.
– Сожалеть, вот как? –  Густые чёрные брови Эмерсона сошлись. Ничто так не возбуждает грозный характер моего мужа, как угроза, явная или завуалированная. – Где вы его оставили, Гарджери? В гостиной?
Гарджери выпрямился во весь рост и попытался выглядеть выше. Так как он едва достигает пяти с половиной футов (19), а курносому лицу не свойственно насмешливое выражение, попытка не удалась.
– Я оставил его в столовой, сэр.
Растущий гнев Эмерсона сменился весельем; сапфирово-голубые глаза засверкали. Он полностью лишён социального снобизма, и поэтому его искренне развлекают демонстрации Гарджери.
– Полагаю, что «персона» без визитной карточки не заслуживает того, чтобы ему предлагали стул, разве что в столовой? Вы не боитесь, что он убежит с тарелкой?
– Боб караулит за дверью столовой, сэр.
– Ну, слава Богу. Похоже, эта «персона» имеет исключительно злодейский вид. Вы разожгли моё любопытство, Гарджери. Покажите ему – нет, лучше я сам пойду к нему, так как он, похоже, хочет сохранить свою личность в секрете.
Я, конечно, отправилась вместе с Эмерсоном. Он высказал несколько слабых возражений, от которых я отмахнулась.
Столовая – не самая привлекательная комната в доме. Низкий потолок и малое количество окон создаёт мрачную атмосферу, которую усиливают тяжёлая, потемневшая от времени якобианская мебель (20) и маски мумий, украшающие обшитые панелями стены. Сложив руки за спиной, наш посетитель рассматривал одну из этих масок. Вместо зловещей «персоны», описанной Гарджери, я увидела сутулого седого мужчину. Его одежда была потёртой, а ботинки — изношенными, но выглядел он достаточно респектабельно. И Эмерсон знал его.
– Ренфрю! К чему, дьявол вас побери, это театральное поведение? Почему вы не... 
– Шшшшш! –  Человек приложил палец к губам. – У меня есть причины, с которыми вы согласитесь, когда услышите их. Избавьтесь от дворецкого. Это ваша жена? Не представляйте меня, терпеть не могу подобную ерунду. Нет смысла пытаться избавиться от неё — полагаю, вы всё равно ей расскажете. Хорошо, ваше дело. Присаживайтесь, миссис Эмерсон, если хотите. Я останусь стоять. Мне не нужно освежиться. В полдень — поезд, на который я собираюсь успеть. И не стану тратить время на это дело. Слишком много уже потратил. И исключительно из любезности к вам. Вот так.
Слова произносились резко, кратко и отрывисто, почти без пауз для дыхания, и, хотя он не глотал букву «х» в начале слов и не допускал грамматических ошибок, в его акценте присутствовали следы Восточного Лондона (21). Одежда и ботинки явно нуждались в чистке, а лицо казалось покрытым тонким слоем пыли. Я поймала себя на мысли, что ищу паутину, свисающую с его ушей. Но бледно-серые глаза под тёмно-серыми бровями не уступали остротой наточенному ножу. Я поняла, почему Гарджери неправильно охарактеризовал нашего посетителя, но не собиралась допускать ту же ошибку. Эмерсон рассказывал мне о Ренфрю. Человек, добившийся всего собственными силами, самоучка, женоненавистник и отшельник, он коллекционировал китайские и египетские древности, персидские миниатюры и вообще всё, что соответствовало его эксцентричной фантазии.
Эмерсон кивнул.
– Приступайте. Подлинность какого вашего очередного приобретения мне следует подтвердить?
Ренфрю усмехнулся. Его зубы были того же серовато-коричневого цвета, что и кожа.
– Вот почему вы мне нравитесь, Эмерсон. Вы тоже не ходите вокруг да около. Вот.
Сунув руку в карман, он небрежно бросил на стол какой-то предмет, и тот приземлился с глухим стуком.
Это был скарабей, один из самых больших, которых я когда-либо видела, изготовленный из зеленовато-голубого фаянса (стекловидной пасты), обычно используемого в древние времена. Спина была округлой, как панцирь жука, а голова и конечности стилизованы.
Маленькие скарабеи были популярными амулетами, которые носили как живые, так и мёртвые, чтобы привлечь удачу. Более крупные разновидности — такие, как знаменитый «брачный скарабей»  Аменхотепа III (22) — часто использовались для записи важных событий. Очевидно, лежавший жук принадлежал ко второму типу; когда Эмерсон поднял его и перевернул, я увидела ряды выпуклых иероглифов, покрывавших плоское основание.
– Что там написано? –  спросила я.
Эмерсон пощупал расщелину на подбородке — как обычно, когда пребывает в недоумении или задумчивости.
– Насколько я могу понять, это отчёт о плавании вокруг Африки в двенадцатом году царствования Сенусерта Третьего (23).
– Что?! Это исторический документ уникальной важности, Эмерсон!
– Хм-мм, – отозвался Эмерсон. – Итак, Ренфрю?
– Что ж, сэр, –  снова показал Ренфрю грязные зубы, – я собираюсь продать его вам за ту же сумму, которую заплатил сам. И не потребую за молчание никакой дополнительной платы.
– За молчание? – повторила я. В его поведении – и в поведении Эмерсона — было что-то странное. Я всерьёз встревожилась. – О чём он говорит, Эмерсон?
– Это подделка, – отрывисто бросил Эмерсон. – И он это знает. Но, очевидно, не знал, когда купил её. С кем вы консультировались, Ренфрю? 
Из приоткрытых губ Ренфрю вырвался сухой шелестящий звук – его версия смеха, как я предположила.
– Я так и думал, что вы заметите это, Эмерсон. Вы правы, я понятия не имел, что это подделка. Мне нужен был точный перевод, поэтому я отправил изображение надписи мистеру Фрэнку Гриффиту (24). Он – лучший переводчик с древнеегипетского языка после ваших брата и сына. Его мнение было таким же, как и ваше.
– А, – Эмерсон бросил скарабея на стол. – Тогда вам не нужно второе мнение.
– Здравомыслящий человек всегда интересуется вторым мнением. Вы хотите скарабея или нет? Я не собираюсь терять из-за него деньги. Я продам его кому-нибудь другому – не упоминая заключение Гриффита – и раньше или позже кто-то обнаружит, что он не подлинный, и проследит его путь до продавца, как сделал я, и узнают имя. Не думаю, что вам хочется, чтобы это случилось, профессор Эмерсон. Мальчик у вас на хорошем счету, не так ли? И как я понимаю, собирается жениться и таким образом войти в вашу семью. Было бы, мягко говоря, неловко, если бы его поймали на подделке древностей.
– Ах вы подлый старый… старый негодяй! – воскликнула я. – Как вы посмели предположить, что это работа Давида?
– Я ничего не предполагаю, миссис Эмерсон. Отправляйтесь к торговцу, у которого я купил скарабея, и спросите у него имя человека, который продал ему эту вещь.
 

Из Рукописи H:
Рамзес повернулся на стуле, уронил ручку и выругался.
– Я стучал, – сообщил Давид из дверного проёма. – Ты не слышал? 
– Я пытаюсь закончить это.
– Уже почти время чаепития (25). Ты сидишь над бумагами весь день. И даже не прикоснулся к подносу с ланчем (26).
– Не начинай, Давид. Вполне хватает того, что меня всё время изводят матушка и Нефрет.
Нахмурившись, он изучил тщательно начертанные иероглифические знаки. Ручка выскользнула, когда Давид открыл дверь, превратив сову в монстра со змеиным хвостом. Он взял кусок промокательной бумаги и решил, что ему лучше подождать, пока чернила высохнут, прежде чем пытаться исправить повреждение.
– Ты был очень болен. – Давид вошёл и закрыл дверь. – Мы все волновались.
– Уже прошло несколько месяцев. Сейчас я в отличной форме. Мне не нужно напоминать о том, чтобы я съел овсянку и лёг спать пораньше, будто я – ребёнок.
– Нефрет – врач, – мягко напомнил Давид.
– Она так и не закончила обучение. – Рамзес потёр глаза. – Извини. Я не это имел в виду. Её усилия для получения медицинского образования в условиях ограничений, от которых страдают женщины, достойны восхищения. Я бы только хотел, чтобы она не практиковалась на мне! –  Он взял с подноса стакан, сделал глоток и скривился. – Молоко скисло.
– А как насчёт пива? Я только что достал бутылки из ящика со льдом, – отозвался Давид.
Коричневые бутылки вспотели от холода. Напряжённые плечи Рамзеса расслабились, и он одобрительно кивнул своему другу:
– Удачная мысль. Давид, я прошу прощения за то, что сказал сегодня утром.
– Друзья не всегда должны соглашаться. Это ерунда.
– Дело не в том, что я не согласен с твоими взглядами. Я просто не думаю…
– Я знаю. И повторяю: это не имеет значения.
Он предложил Рамзесу сигарету и раскурил её, прежде чем закурить свою. Это было похоже на старые времена, когда они ускользали от матери Рамзеса, чтобы предаться запретным удовольствиям — курению и распитию пива. Рамзес задался вопросом, намеренно ли Давид устроил сцену.
Их совместное времяпрепровождение частично потеряло свою непринуждённость с тех пор, как Давид оказался вовлечён в дело, которое Рамзес считал опасным и бесполезным. Он сочувствовал стремлению нового поколения египтян к независимости, но был уверен, что в настоящее время у них нет шансов на успех. Египет был британским протекторатом во всём, кроме названия, и при столь неустойчивой политической ситуации на Ближнем Востоке Великобритания не могла рисковать потерей контроля над страной, находящейся недалеко от Суэцкого канала. Недавнее назначение грозного Китченера (27) из Хартума на пост генерального консула, несомненно, свидетельствовало об ужесточении политики в отношении националистического движения. Давида ожидали блестящая карьера и счастливый брак. Было бы безумием ставить их на кон, рискуя ссылкой или тюрьмой.
– Мне интересно, видел ли ты это. – Давид вытащил из кармана куртки тонкий томик.
Рамзес с облегчением принял смену темы.
–  Шедевр Перси? Я знал, что он есть у Нефрет, но не читал.
– Взгляни на эту главу. Ты быстро читаешь. Это не займёт много времени.
Он положил кусочек бумаги, чтобы отметить это место.
– Хорошо, что ты принёс пиво, – взял книгу Рамзес. – Я подозреваю, что проза Перси потребует обезболивающего действия алкоголя.
 
Я томился в заключении две недели. Заал приходил ко мне ежедневно. Вначале я слышал от него только угрозы и насмешки, но со временем он проявил ко мне странную привязанность. Мы провели много часов, обсуждая Коран и учение Пророка.
– У тебя храброе сердце, англичанин, – сказал он однажды. – Я надеюсь, что твои друзья заплатят выкуп; мне было бы грустно перерезать тебе горло.
Естественно, я не собирался ждать, пока мой несчастный отец и любящие друзья придут мне на помощь. Оправившись от ран, полученных во время пленения, я уделял несколько часов каждый день тем упражнениям, которые позволяли ограниченные пределы моей темницы. Бокс с тенью, бег на месте и энергичная гимнастика вскоре восстановили мои силы. Я скрыл эти действия от Заала. Когда он входил в мою камеру, то всегда находил меня лежавшим на кушетке. Я надеялся, что моя мнимая слабость и присущее ему врождённое высокомерие заставят его потерять бдительность. Однажды он придёт один, без охраны, и тогда… тогда  окажется в моей власти!
Как-то днём я ждал его обычного визита. Но дверь распахнулась, и я увидел не Заала, а двух его головорезов, державших третьего мужчину. С него сорвали одежду, оставив лишь просторные шаровары; смуглая кожа и растрёпанные чёрные волосы выдавали его расу. Голова была опущена, а босые ноги волочились, пока злодеи тащили узника через комнату и бросали на диван.
В дверях появился злобно ухмылявшийся Заал:
– У тебя есть лекарства, англичанин. Используй их. Он сын моего величайшего врага, и я не хочу, чтобы он умер слишком быстро.
Дверь хлопнула, и я услышал лязг цепей и засовов.
Я повернулся, чтобы посмотреть на своего неожиданного гостя. Он соскользнул с дивана и упал на спину. Чёрная борода и усы обрамляли типичные арабские черты: тонкие губы, выдающийся ястребиный нос и густые тёмные брови. На груди и руках было несколько синяков, но серьёзно он не пострадал. Скорее всего, просто потерял сознание от страха.
Я привёл его в чувство, но когда усадил его и попытался дать ему глоток бренди, он выплюнул напиток.
– Это запрещено, – пробормотал он на гортанном арабском языке, а затем повторил это заявление на неуверенном английском. Он был моложе, чем я предполагал, высокий для араба, но слабого телосложения.
– Я говорю на твоём языке, – сказал я. – Кто ты и почему в плену?
– Мой отец – Шейх Мохаммед. Я Фейсал, его старший сын. Между ним и Заалом — кровная вражда.
– Значит, речь не идёт о выкупе?
Юноша судорожно вздрогнул.
– Нет. Он замучает меня и отправит мою голову – и другие части тела – моему отцу.
– Тогда мы должны сбежать, и поскорее.
– Мы? –  Он смотрел на меня с удивлением. – Зачем тебе рисковать? Заал не причинит тебе вреда. Твои друзья, безусловно, заплатят выкуп.
Я не стал объяснять. Это мог понять только англичанин.
Я планировал скрыться с ним той же ночью, прежде чем Заал приступит к расчленению, но, к сожалению, Заалу пришла в голову мысль повторно навестить нас тем же вечером. Ему нездоровилось от питья, и он искал развлечений. Я не могу из приличия повторить ни мерзкое предложение, которое он сделал моему товарищу, ни слова, которыми Фейсал (надо отдать ему должное) выразил свой отказ. Заметив: «Так ты предпочитаешь побои?» –  Заал приказал четверым своим людям схватить хрупкое, съёжившееся тело парня и держать его.
Не только благородство заставило меня вызваться занять место Фейсала. Мой план побега оказывался под серьёзной угрозой, если бы мне пришлось обременить себя товарищем, находящимся без сознания или искалеченным – потому что, конечно, было бы немыслимо бросить его. Я знал, что выдержу пытки лучше, чем араб.
Заал был слишком разгорячён страстью, питьём и кровожадностью, чтобы устоять перед искушением. Этому ничтожеству доставило бы огромное удовольствие услышать мольбу англичанина о пощаде. Естественно, я не собирался этого делать. Фейсал сделал десять шагов ко мне. Я крикнул ему, чтобы он не сопротивлялся, а затем плотно сжал губы, решив, что ни один звук не должен слететь с них. С меня сорвали рубашку и бросили на диван. Двое схватили меня за лодыжки, двое других скрутили мне запястья и держали их. Палка Заала упала мне на спину. Я с силой сжал зубы, чтобы выдержать боль, охватившую мою спину, словно пламя...
 
Рукавом Рамзес вытер лужу пролитого пива, прежде чем она успела испачкать страницу, над которой он провёл чуть ли не весь день. Продолжая трястись от смеха,  он бросил книгу Давиду.
– Нет, больше я не выдержу.
– Ты пропустил самое лучшее, – сообщил Давид, перелистывая несколько страниц. – Когда вы с ним клянётесь в кровном братстве, прежде чем он благополучно доставит тебя в шатёр твоего отца и, одинокий, скроется в ночи.
– На верном белом жеребце, под холодным светом далёких звёзд пустыни, без сомнения. Он определённо любит банальные прилагательные, я... –  Рамзес с опозданием осознал значение нескольких местоимений. Он перестал смеяться. – О чём ты говоришь?
Давид бросил книгу на пол.
– Может быть, я немного медлительный, Рамзес, но не дурак. Той весной Перси ускакал в пустыню, а все остальные уже собирались уезжать в Англию, когда профессор и тётя Амелия получили от Заала требование о выкупе. Ты уже договорился провести лето, работая с Рейснером (28) в Самарии. Я ничего не заподозрил, когда ты решил начать на несколько дней раньше, чем планировал, но когда вскоре после твоего отъезда из Каира вдруг появился Перси, пухлый, чванливый и без следов каких-либо повреждений, я призадумался. Теперь я знаю. Б;льшая часть того, что он написал — полнейшая чушь, но он не сумел бы уйти без посторонней помощи, а кто ещё мог быть хрупким арабским принцем, если не ты? Определённо не Фейсал. Он убьёт тебя, когда узнает, что ты употребил его имя всуе.
– Я скажу ему, что это был ты.
Давид усмехнулся, но покачал головой.
– Я бы не стал рисковать своей шеей ради Перси. Почему ты?
– Будь я проклят, если знаю.
Давид раздражённо поинтересовался:
– Насколько этот... абсурд правдив?
– Ну... –  Рамзес допил пиво и вытер рот другим рукавом. – Ну, если ты действительно хочешь знать – не так уж сильно.
 

Рамзес понял, что должен предпринять, как только они получили записку о выкупе. Сомнений в её подлинности не было ни малейших; Перси собственноручно прибавил неистовый призыв. Даже отец признал, что они не могут рисковать, оставив Перси на милость Заала; разбойник был вероотступником и пьяницей, и одному Богу известно, что он мог сделать, когда им овладевал очередной припадок буйства.
– Тогда, – мрачно пробурчал Эмерсон, – Британия почувствует себя обязанной отомстить за этого чёртова идиота, и погибнут невинные люди. Проклятие! Придётся собирать деньги.
– От дяди Джеймса ты не получишь ни гроша, – бросил Рамзес. – Он заберёт у голодной подёнщицы последнее полпенни.
Никто не потрудился отрицать это, даже матушка. Она отлично знала своего брата и ненавидела его даже больше, чем Эмерсон. Однако честь семьи требовала действий, и процесс шёл полным ходом, когда Рамзес отправился в Палестину – на несколько дней раньше, чем планировал.
Он знал, где найти Заала. Он много слышал об этом типе годом ранее, когда вместе с Рейснером проводил раскопки в Палестине. Заал был бандитом старого образца, охотился как на арабов, так и на европейцев, и после каждого набега отступал в разрушенный замок, который сделал своей штаб-квартирой. Его последователи были столь же неряшливыми, трусливыми и продажными, как и сам Заал, но прямая атака на это место была опасна из-за его месторасположения и оставшихся укреплений. Старые крестоносцы умели строить крепости.
Рамзес не собирался атаковать напрямую. Приготовления не заняли много времени — у него повсюду были друзья. Выбранный им небольшой оазис находился неподалёку от замка. С внушительной бородой, в роскошном халате, подражая хорошо известному местному джентльмену, он приступил к ожиданию, будучи уверенным, что весть вскоре дойдёт до Заала. Одинокий путник, богато одетый и сопровождаемый тяжело нагруженным верблюдом — непреодолимое искушение.
Он оказал лишь символическое сопротивление, когда пёстрая толпа всадников обрушилась на него. Небрежно удерживаемый двумя мужчинами, он с традиционным арабским стоицизмом выдерживал удары ногами и руками, пока восторженные возгласы товарищей, исследовавших содержимое навьюченных на верблюда ящиков, не отвлекли его мучителей. Жадной свинье и в голову не пришло спросить, что за несчастье задержало его здесь так долго, или поразмыслить, почему благородный, набожный принц Фейсал сидел на корточках рядом с верблюдом, нагруженным виски.
Они опорожнили несколько бутылок, передавая их из рук в руки, прежде чем посадили его на лошадь и привязали ноги к стременам. Рамзес хотел, чтобы поскорее отправились в путь. Один из злодеев забрал его элегантный халат и кожаные ботинки, и солнце обжигало голую кожу. Он был доволен, но не удивлён, увидев, как бандиты разбирают бутылки с виски перед тем, как отправиться наверх. Люди Заала разделяли безразличие своего вождя к законам ислама, но им не доставалось спиртное, которое он оставлял для себя и своих любимцев.
По мере приближения на фоне неба вырисовывались разрушенные крепостные стены, крутая тропа виляла между выступами скал. Под оклик человека, возглавлявшего процессию, ворота распахнулись, и Рамзес внимательно изучил внутреннее устройство. Открытый двор, несколько грубых построек для укрытия людей и лошадей, утяжелённый засов внутри ворот... Нет, это не составит труда, если Перси в состоянии передвигаться.
Он с нетерпением ждал встречи с кузеном, но прежде ему пришлось столкнуться с Заалом. Встреча не обошлась без интересных моментов и стала лишь немного неприятнее, чем он ожидал. Заал, должно быть, добился своего главенствующего положения явной жестокостью, поскольку его физические способности не впечатляли. Среднего роста, с бородой и волосами с проседью, он был настолько толст, что походил на толстоногого египетского божка Беса (29), ковылявшего к своему пленнику.
– И что это за крестьянин? –  крикнул он. – Зачем ты привёл его сюда?
– Это очень важная личность, – настаивал главарь захватчиков. – Он носил шёлковые одежды, отороченные золотом...
– А? И где же они?
Последовала горячая дискуссия о местонахождении одежды. Рамзес оборвал её. Скрестив руки на груди, он свысока посмотрел на Заала и провозгласил своё новое имя.
– Так. –  Поросячьи глазки Заала заблестели. – Сын шейха Мохаммеда?
– Старший сын, – поправил Рамзес с соответствующим высокомерием.
– Таааак. Он заплатил бы большую цену, чтобы вернуть тебя?
– Чтобы вернуть меня в целости и сохранности — да.
Он подчеркнул главные слова. Он слышал о некоторых привычках Заала, и его не особо заботило выражение прищуренных глазок, скользивших по его телу.
Заал ухмыльнулся и почесал бок.
– Конечно. Я хотел бы остаться в хороших отношениях с твоим уважаемым отцом. Присядем и поговорим. Выпей со мной чаю.
Рамзес подумал: вполне можно оставаться в образе, тем более он соответствует его собственным наклонностям.
– Сын отца не садится рядом с отступниками и бандитами.
Заал всего лишь ещё шире ухмыльнулся:
– Это невежливо, мой юный друг. Шакир, научи его манерам.
Двое держали его, пока Шакир выполнял приказ. После нескольких ударов Рамзес решил, что усвоил урок, и обмяк — с некоторым запозданием; он лишь смутно осознавал, что его выволокли из комнаты и потащили по лестнице. Камера, в которую его доставили, не походила на тюремную; сквозь полузакрытые глаза он увидел солнечный свет, покрытый ковром пол – и своего кузена, удобно растянувшегося на груде подушек. Затем похитители бросили его лицом вниз через диван, и он решил, что спокойно может остаться там.
Это было мудрое решение. Последовавший диалог между Перси и Заалом был поучительным.
– Кто это, чёрт возьми? –  был первый вопрос его кузена.
– Молодой человек, который, я надеюсь, станет моим большим другом.
– А как насчёт выкупа? – не унимался Перси. – Есть новости?
– Нет. Ещё рано. На что ты жалуешься? Ты живёшь, как паша. Хочешь ещё бренди? Гашиша? Женщину? Тебе достаточно только попросить.
– Ну да...
– Будь добр к моему новому другу, – промурлыкал Заал. – Скажи ему, как удобно он сможет устроиться, если будет так же отзывчив, как ты.
После того, как Заал ушёл, Перси какое-то время расхаживал по комнате и что-то бормотал. Затем Рамзес услышал бульканье жидкости. Он перевернулся и сел. Перси кисло посмотрел на него поверх стакана, из которого пил.
– Бренди, – объяснил он. – Хочешь?
Рамзес покачал головой.
– Запрещено.
– Ты проиграл. –  Перси допил остаток бренди.
Он явно не узнал Рамзеса. Последний встал и подошёл к окну, которое было открыто и не заперто. Оно выходило во двор, а в шести футах под ним находилась крыша другого строения.
Однако Перси не отреагировал на план побега «Фейсала»  с энтузиазмом.
– Какого дьявола я должен рисковать? Мои любящие родственники пришлют выкуп.
– Как и мой отец. Но я не хочу сидеть здесь, как девчонка или младенец, пока он собирает деньги.
По необходимости они говорили по-английски, поскольку арабский Перси практически не знал. И даже не поинтересовался у товарища, где он выучил язык. Он по-прежнему угрюмо сопротивлялся предложениям Рамзеса, который начинал приходить к выводу, что ему придётся ударом лишить Перси сознания и унести его на руках, но тут вмешалась Судьба в неприятном лице Заала.
Стемнело. Перси зажёг одну из ламп и сидел на куче подушек, ворча, потому что ужин задержался. Когда дверь открылась, он нахмурился. В комнату ввалился Заал. Он изрядно набрался и пребывал в исключительно влюбчивом настроении, но не был настолько глуп, чтобы прийти один. Рядом с ним шагали двое из самых крепких разбойников в банде. Когда он обратился к пленным с увлекательным предложением, Перси протестующе заблеял:
– Не трогай меня! О, Боже... пожалуйста... возьми его! –  Он махнул рукой, показывая на своего товарища, и быстро отступил в самый дальний угол комнаты.
– С удовольствием, – хмыкнул Заал. – Я спросил тебя только из любезности по отношению к гостю.
Он протянул руки и принялся подкрадываться к Рамзесу, качаясь из стороны в сторону. Рамзес без труда ускользнул от него и покачал головой.
– Нет.
– Нет? –  Заал казался скорее довольным, чем наоборот. – Неповиновение становится твоим вторым именем, мой милый, но сопротивляться неразумно.
– Обними себе подобных, – предложил Рамзес, используя более грубый глагол. – Наверняка вокруг навозных куч бродят собаки.
Охранники приблизились к нему, а Заал начал бормотать и раскачиваться. Взглянув на двоюродного братца, Рамзес с отвращением осознал, что ждать от него помощи бессмысленно. Если бы Перси набрался храбрости, чтобы дать отпор, они оба могли бы справиться и с охранниками, и с Заалом, и путь к побегу был бы открыт — вместе с Заалом в качестве заложника.
Лучшее, что он мог сделать – не дать Заалу причинить вред кузену и свести к минимуму ущерб себе. Первая часть не была сложной; очевидно, Заал не интересовался Перси, пока ему в голову не пришла захватывающая идея любви ; trois (30). Однако у благородства и доблести имелись свои пределы, и он не собирался подчиняться тому, что имел в виду Заал. Тщательно отрегулированный удар завершил работу, начатую спиртным, и гарантировал, что Заал будет временно неспособен к упомянутой деятельности. Избиение послушных приспешников Заала стало в некоторой степени небрежным – и чертовски лучшим, чем альтернатива. Когда несколько часов спустя Рамзес указал, что им пора уходить, Перси не сопротивлялся.
 

– Прямо под окном Перси располагалась плоская крыша, откуда было легко спуститься на землю, – закончил Рамзес. – Он мог бы скрыться почти в любое время, если бы не был таким… э-э… осторожным человеком. Я знал, что люди Заала в ту ночь напьются допьяна, поэтому мы подождали, пока звуки разгула перешли в храп, и продолжили свой путь. Самым сложным оказались попытки не споткнуться о лежачие тела.
– Так это ты принял на себя побои.
Рамзес пожал плечами.
– Я хотел уйти той же ночью, и я боялся, что Перси полностью выйдет из строя, если кто-нибудь прикоснётся к нему. Всё было не так уж плохо. Заал сохранял меня для... О, чёрт с ним, но я надеюсь, что ты никому не расскажешь. Особенно Перси.
– Почему бы и нет? Унизить его публично, полагаю, было бы нарушением приличий, но что плохого в том, чтобы заставить его испытывать глубочайший стыд за самого себя?
– Боже милостивый, Давид, неужели ты так наивен в отношении человеческой натуры? Перси затаил на меня злобу ещё с тех пор, как мы были детьми. Как ты думаешь, что он почувствует, если узнает, что единственный свидетель его презренного поведения – это я? –  Рамзес встал и растянул застывшие мышцы. – Я лучше переодену рубашку, прежде чем спущусь вниз. Кажется, я пролил на неё порядочно пива.
Давида было не так легко сбить с толку.
– Что ты собираешься с этим делать?
– С чем? А, с занятными выдумками Перси? Ничего. И ты тоже. Если ты обмолвишься об этом хоть словом…
– Даже Нефрет?
– Особенно Нефрет.
– Опять ты начинаешь! – воскликнул Давид. – К чему возражать против того, чтобы показать себя в благоприятном свете девушке, на которую хочешь произвести впечатление? Ты любишь её много лет. И не говори мне, что любовь исчезла.
– Скажем так: я решил перестать ломать себе голову о каменную стену её безразличия. Если к нынешнему времени она не научилась ценить мой безупречный характер и потрясающую внешность, вряд ли это произойдёт в дальнейшем.
– Но ты ей очень...
– Нравишься? –  Рамзес преодолел детское желание бросить в Давида свою залитую пивом рубашку. – Я знаю, что это так. Именно поэтому ты не должен ни словом упоминать об этом. Даже если ты заставишь её поклясться сохранить тайну, однажды её пылкий нрав возьмёт верх, и она то ли не сможет сопротивляться насмешкам Перси, то ли выпалит правду тому, кто сделает грубое замечание обо мне. Тогда известие дойдёт до Перси, и он разъярится на меня ещё больше. А у меня и так достаточно врагов.
– Я не могу с этим спорить. – Давид взял ненавистную книгу и встал. – Но какой вред может причинить тебе кузен? Он слишком труслив, чтобы напасть на тебя открыто, а ни один английский джентльмен не станет бить врага ножом в спину, разве не так?
Рамзес повернулся и начал рыться в шкафу. Трудно было не огрызнуться, когда Давид высмеивал надлежащие формальности, благородство и поведение, изображая английского джентльмена. Он презирал подобный снобизм так же, как и Давид, и Давид знал это.
Преодолев раздражение, он достал чистую рубашку и повернулся к другу.
– Скажи матушке, что я скоро спущусь.
Прежде чем выйти, Давид пристально посмотрел на Рамзеса. Всё равно, что видеть своё отражение в зеркале, подумал Рамзес. Ни один внимательный наблюдатель не принял бы одного за другого, но поверхностное описание подошло бы любому – рост шесть футов, волосы и глаза чёрные, лицо длинное, кожа оливкового цвета, нос выдающийся, телосложение... хрупкое?
Улыбаясь, он натянул рубашку и стал застёгивать пуговицы. Перси был посмешищем – скверным посмешищем, хвастуном, трусом и подлецом. Нет, нож под рёбра — не в его стиле, но существовали и другие способы нанести урон врагу – методы, которых порядочный человек вроде Давида никогда не мог понять. Улыбка Рамзеса исчезла, и по спине пробежала лёгкая дрожь, как будто кто-то прошёл по тому месту, которое однажды станет его могилой (31).

Мы все уже сидели за завтраком, когда Рамзес вошёл в комнату. Накануне вечером я посчитала необходимым прочитать ему небольшую лекцию о том, следует ли много работать и не высыпаться, и с радостью отметила, что он, по-видимому, принял это близко к сердцу – то, на что я далеко не всегда могла рассчитывать – так как безошибочные (для матери) признаки усталости не были видны. Как и у египтян, на которых он так похож, у Рамзеса чёрные глаза и длинные густые ресницы. Когда он устаёт, глаза прикрываются опущенными веками, а тёмные круги подчёркивают их. Он сделал вид, что не заметил моего пристального внимания, и приступил к поглощению яиц с беконом, тостов и кексов.
Остальные спорили о том, кто поедет на встречу с нашими египетскими друзьями, чей пароход в тот день прибывал в Лондон.
Было бы немыслимо провести свадьбу без тех членов семьи Давида, которые были наиболее близки и ему, и нам. Теперь, когда наш милый Абдулла покинул нас, их осталось только трое. Селим, младший сын Абдуллы, заменил отца в качестве нашего реиса; Дауд, один из бесчисленных кузенов Давида, был глубоко привязан к Лии, а она – к нему; Фатима, верный друг, присматривала за нашим домом в Египте.
Все хотели их встречать, включая Гарджери. Спор усиливался. Язык Эмерсона становился всё более несдержанным. Роза, наша преданная домработница, продолжала намазывать Рамзесу кексы маслом и убеждала его остаться дома и хорошо отдохнуть. Честно говоря, подумала я с нарастающим раздражением, нигде не существует дома, в котором так много людей могут свободно высказывать своё непрошеное мнение! Вынуждена признаться, что наши отношения со слугами несколько необычны, отчасти из-за криминальных событий, которые столь часто нарушали уравновешенный уклад семейной жизни. Дворецкий, владеющий дубиной так же ловко, как умением нарезать мясо, имеет право на определённые привилегии. Роза была верной защитницей Рамзеса с трёх лет, и её любовь не поколебали ни мумифицированные мыши, ни взрывы различных химикатов, ни акры (32) грязи, которыми он умудрялся засеивать дом.
– Роза права, Рамзес, – кивнула я ей. – Погода выглядит неустойчивой, и тебе не следует выходить, рискуя простудиться.
Рамзес поднял глаза от тарелки.
– Как скажешь, матушка.
– Так, что ты задумал? – требовательно поинтересовалась я.
– Я не могу себе представить, – ответил сын, – почему ты полагаешь, что моё однозначное согласие с твоим продуманным предложением следует рассматривать как указание на…
– Совершенно верно, – перебил Эмерсон, который знал, что Рамзес может продолжать фразу, пока подлежащее и глагол не будут похоронены под лавиной придаточных предложений. – Я займу твоё место.
Я боялась, что услышу это. Эмерсон, сопровождающий приветственный комитет – это одно; Эмерсон за рулём автомобиля, на чём он настаивал — совершенно другое. Обитатели Кента уже давно привыкли, и быстро очищают дорогу при виде машины. Но нельзя рассчитывать на подобную услужливость жителей Лондона.
Позволив каждому высказать своё мнение — что является неотъемлемым правом каждого гражданина демократической страны — я сообщила всем о своём решении:
– Нефрет должна ехать: Фатиме будет удобнее в присутствии другой женщины. Давид должен ехать — это его родственники. В машине не останется места для кого-либо ещё. Дауд, знаете ли, очень крупный. Так что всё решено. Вам лучше собираться немедленно. Позвоните, если пароход опаздывает, или вы задержитесь по другой причине. Осторожно за рулём. Оденьтесь потеплее. До свидания.

Ближе к вечеру пошёл дождь, и облачное небо породило ранние сумерки. Нефрет позвонила вскоре после полудня и сообщила, что пароход опаздывает на несколько часов. Всё было готово. Я приказала зажечь яркие лампы в каждой комнате, и огни приветственно сияли в полумраке. Я стояла у окна гостиной и глядела на дорогу, когда чей– то голос заставил меня вздрогнуть.
– Их не будет по меньшей мере ещё час, матушка. Ты ведь не волнуешься? Давид —  отличный водитель.
– Он не сядет за руль, Рамзес. Нефрет будет настаивать на том, чтобы показать себя, а у него не хватит смекалки помешать ей. – Я отвернулась от окна. Рамзес стоял рядом со мной, хотя я и не слышала, как он приблизился. Мне очень не нравится его бесшумная кошачья походка, и когда я увидела, что плечи куртки потемнели от влаги, а волосы сверкают каплями дождя, раздражительность побудила меня заметить: – Ты опять расхаживал под дождём без шляпы. Сколько раз тебе говорить...
– Я высоко ценю твою заботу, но она совершенно излишня, матушка. Почему бы тебе не сесть у огня, а я позвоню и попрошу чаю? Нефрет сказала не ждать её.
Я не могла отрицать разумности его предложения, поэтому уселась на стул, который он мне пододвинул. Позвонив в колокольчик, он прислонился к камину.
– Я хочу спросить тебя об этом, – начал Рамзес, залезая в карман.
Я с удивлением уставилась на предмет, который он вынул. Этот предмет лежал, свернувшись клубочком на ладони, мигая голубыми глазками и подёргивая крохотными усиками. Он был настолько расслаблен, что скатился бы на пол, если бы длинные пальцы Рамзеса не охватывали его тело. И выглядел таким же удивлённым, как и я.
– Это кошка, дорогой, – рассмеялась я. – Вернее, котёнок. Вот куда ты пошёл — в конюшню, чтобы осмотреть новый помёт Хатхор (33).
– Я забыл, что он в кармане, – смущённо сказал Рамзес. – Он заполз и заснул, так что я… э-э… это не то, что я хотел тебе показать, матушка.
Грохот посуды возвестил прибытие Гарджери и одной из служанок с чайными подносами. За ними по пятам следовал Эмерсон: смятая рубашка, изящно растрёпанные волосы, руки в чернильных пятнах, лицо сияет.
– Ещё не приехали? – спросил он, осматривая комнату, как будто считал, что Фатима прячется за стулом, а Дауд скрывается за драпировками. – Рамзес, почему ты стоишь там с кошкой? Опусти её, мальчик мой, и сядь на стул. Привет, Пибоди, моя дорогая. Привет, Гарджери. Привет, э-э… кто это?
– Сара, сэр, – ответил Гарджери. – Она работает у нас с прошлой недели, и теперь, я думаю, сможет управляться в гостиной.
– Конечно. Привет, Сара. – Он подошёл к бедной девушке с очевидным намерением пожать руку.
Эмерсон абсолютно не понимает, как держать себя со слугами. Он обращается с ними как с равными ему по положению, что для них очень тяжело. Те, кто остаются у нас на службе, со временем привыкают, но девушка была молода и довольно хороша, и хотя Гарджери, скорее всего, предупреждал её об Эмерсоне, она испустила лёгкий тревожный писк, когда он навис над ней с приветливой заинтересованностью, придававшей тёплое выражение его красивому лицу.
Рамзес пришёл на помощь, положив котёнка на протянутую руку Эмерсона и освободив горничную от тяжёлого подноса, который поставил на соседний стол. Глаза девушки следили за сыном с собачьим обожанием. Я неслышно вздохнула. Значит, это Рамзес. Все новые служанки влюблялись либо в моего мужа, либо в сына, или в обоих. Это доставляло лишь незначительное неудобство, поскольку Эмерсон ничего не замечал, а Рамзес был слишком воспитан, чтобы вести себя неподобающе – во всяком случае, не в моём доме! – но я порядком-таки устала натыкаться на женщин с затуманенным взором.
Я сказала Гарджери, что мы хотим остаться одни, и они с Сарой удалились. Эмерсон уселся, положив котёнка на колени. Большинство наших нынешних кошек были потомками двух египетских, и полностью соответствовали своему типу – тигрово-коричневый окрас, большие уши и высокий уровень интеллекта. Невозможно было сказать, что вырастет из этого крошечного существа, но лицо обладало поразительным сходством со своей великой – или, возможно, самой великой, величайшей (я сбилась) – бабушкой Бастет, занимавшей особое место в сердце и в жизни Рамзеса. Проснувшись и с любопытством оглядевшись, она вскарабкалась по рубашке Эмерсона и уселась ему на плечо.
Эмерсон усмехнулся.
– Как назвали?
– Ей всего шесть недель, – ответил Рамзес. – Нефрет ещё не выбирала имена для этого помёта. Отец, я собирался спросить матушку…
– Хорошо, что египетский пантеон настолько обширен, – заметил Эмерсон. – Мы использовали очевидные имена – Хатор, Гор, Анубис, Сехмет – но осталось множество неясных божеств, поэтому в будущем… лови её, Рамзес, она направляется к кувшину со сливками.
Кошечка спрыгнула с его плеча на чайный столик. Рамзес подхватил её и держал, несмотря на вопли и царапины, пока я наливала сливки в блюдце и ставила его на пол. Эмерсона очень развлекали попытки котёнка пить и мурлыкать одновременно. А вот я не испытала веселья, увидев персидский ковёр, залитый сливками.
– Матушка, – произнёс Рамзес, рассеянно вытирая кровоточащие пальцы о рубашку, – я собирался спросить…
–  Не делай так! – закричала я. – Возьми салфетку. Боже праведный, да ты ничуть не лучше отца; невозможно добиться, чтобы ваши рубашки были чисты. Что скажет Роза...
– Почему ты так сварлива, Пибоди? – поинтересовался Эмерсон. – Надеюсь, у тебя не возникло очередное из твоих знаменитых предчувствий. А если да, то я не хочу об этом слышать.
Использование этого имени наводило на мысль, что, несмотря на ворчание, он находится в приветливом настроении. Когда мы впервые встретились, он обратился ко мне по фамилии, как если бы обращался к профессионалу, равному ему – другими словами, к мужчине – и с годами это стало выражением привязанности и одобрения. Я никогда не называла его настоящим именем — Рэдклифф, так как оно ему не нравится.
– Вовсе нет, любимый, – улыбнулась я. – Мои нынешние заботы — заботы любящего  друга и хозяйки. Я действительно хочу, чтобы всё прошло хорошо! Я не слишком беспокоюсь о Селиме, он уже бывал в Англии и считает себя светским человеком, но Дауд за границей впервые, а Фатима почти всю свою жизнь была обычной мусульманской женой – закутанной в покрывало, неграмотной и покорной. Боюсь, она будет совершенно подавлена множеством новых переживаний, с которыми ей придётся столкнуться. И как она поладит с Розой?
– Я не могу понять, – ответил Эмерсон, – почему мнение Розы имеет такое значение для тебя. Проклятие, Пибоди, ты изобретаешь трудности там, где их нет. Фатима набралась смелости прийти к тебе и попросить место домохозяйки после смерти мужа; у неё хватило ума и инициативы, чтобы научиться читать, писать и говорить по-английски (34). Держу пари, она наслаждалась каждым моментом поездки
– Ну ладно, Эмерсон, признаюсь! Я на пределе. Мне не нравится, что Нефрет ведёт машину ночью, в дождь и туман; я беспокоюсь, что наши друзья простудятся – они не привыкли к нашей злополучной сырой погоде. Я беспокоюсь о свадьбе. Что, если они не будут счастливы?
Лицо Эмерсона прояснилось.
– Ах, вон оно что. Женщины всегда впадают в подобное состояние перед свадьбой, – объяснил он Рамзесу. – Не знаю, почему. Они всем сердцем желают, чтобы люди поженились, но, как только вопрос решён, начинают тревожиться и беспокоиться. Почему бы Лии и Давиду не быть счастливыми?
– Им предстоит столько трудностей, Эмерсон! Они будут подвергаться пренебрежению и оскорблениям со стороны невежественных европейцев, которые  не видят дальше своего носа, а если Давида к тому же заподозрят в подделке древностей…
Сдавленный возглас Рамзеса остановил меня.
– О Боже, – выдохнула я. – Мне не следовало этого говорить.
– Почему, чёрт возьми, не следовало? – резко возразил Эмерсон. – Ты прекрасно знаешь, что у нас не было намерения хранить это в секрете от Рамзеса. Мы ждали подходящей возможности, вот и всё. Перестань сердиться, мой мальчик.
Брови Рамзеса, такие же тяжёлые и чёрные, как у отца, вернулись на место.
– Сейчас подходящая возможность, сэр?
– Похоже, так оно и есть, – признал Эмерсон. – Давид – один из тех, кого нужно держать в неведении; по крайней мере, в настоящее время. Пибоди, могу я затруднить тебя просьбой принести… э-э… предмет из моего стола, пока я расскажу о нём Рамзесу?
– Не беспокойся, матушка, – сказал Рамзес. – Я полагаю, это тот самый предмет, о котором идёт речь.
Он вынул скарабея из кармана, в котором до этого не сидел котёнок.
– Проклятие, – буркнул Эмерсон. – В этом доме нет надежды на уединение! Полагаю, ты случайно наткнулся на него, когда искал конверт или марку? 
– Ручку, – уточнил Рамзес голосом мягким, как масло. – Ящик не был заперт, отец. Поскольку вы всё равно собирались посоветоваться со мной...
Пока Эмерсон рассказывал историю, кошечка забралась на штанину Рамзеса, оставив за собой затяжки. Она уселась ему на колено и принялась энергично, но неумело умывать мордочку.
– Ты беседовал с торговцем? – спросил Рамзес.
– Не было времени. – Эмерсон достал трубку и кисет. – Необходима осторожность, мой мальчик. Если станет известно, что скарабей является подделкой, Давид – первый, кого заподозрят. Все знают его историю. Когда мы впервые встретили его, он был учеником Абд эль-Хамеда, одного из лучших фальсификаторов древностей, когда-либо рождавшихся в Луксоре (35). С тех пор мальчик стал квалифицированным египтологом, в совершенстве владеющим древним языком, и заработал репутацию профессионального скульптора. Этот скарабей –  не обычная неуклюжая подделка; её создал человек, знающий язык и древние техники изготовления. Какого чёрта, я бы сам мгновенно заподозрил Давида, если бы не знал его как облупленного!
– Отец... – начал Рамзес.
– Благодаря твоей быстрой сообразительности мы можем какое-то время хранить тайну, – задумчиво промолвила я. – Ты купил молчание мистера Ренфрю с помощью скарабея. Предположительно, торговец, продавший ему артефакт, не сомневается в его подлинности, а Гриффит не видел самого жука — только копию надписи. Так вот, это действительно подделка?
– Ты сомневаешься в моём опыте, Пибоди? –  ухмыльнулся Эмерсон. – Я первым призна;юсь, что не являюсь знатоком языка, но у меня развился определённый инстинкт. Проклятая штука просто не казалась мне правильной! Кроме того, ты никогда не убедишь меня, что египтяне того периода имели подходящие корабли или достаточно владели наукой мореходства для такого путешествия.
– Сэр, – довольно громко произнёс Рамзес.
– Ты, конечно, перевёл надпись?
– Да, сэр.
– Ну? И не будь таким формальным.
– Это сборник из нескольких различных источников, включая записи о путешествии Хатшепсут в Пунт (36), и малоизвестный греческий текст второго века до нашей эры. Есть определённые аномалии...
– Не углубляйся в детали, – перебила я, вскочив со стула и поспешно подойдя к окну. Машины не было видно; звук, который я услышала, очевидно, был порывом ветра. –  Вывод кажется неопровержимым. Что же нам предпринять?
– Кто-то должен поговорить с торговцем, – сказал Эмерсон. – Запросы должны быть косвенными, поскольку мы не хотим вызывать у него подозрения. Кроме того, нам необходимо попытаться отследить другие подделки.
– Другие? –  Моя голова была занята иными мыслями, иначе я сама бы пришла к такому выводу. – Господи всемогущий, да! Мы должны предположить, что существуют и другие, так ведь?
Эмерсон задумчиво жевал черенок своей трубки.
– Подделка древностей – прибыльная деятельность, и такой умелый мастер, как этот парень, не остановится на одном экземпляре. Но если другие так же хороши, как скарабей, их будет нелегко обнаружить.
– Тогда и нам будет нелегко их идентифицировать, – кивнула я. – Как же, к дьяволу, искать? Мы определённо не хотим, чтобы люди заподозрили появление нового, чрезвычайно опытного фальсификатора.
Рамзес встал и переместил котёнка с колена на плечо.
– Могу я вставить слово? – спросил он.
– Можешь попробовать, – ответил Эмерсон, критически взглянув на меня.
– Тогда, при всём уважении, – продолжил Рамзес, – не берём ли мы на себя слишком много? Я сомневаюсь, что Давид поблагодарил бы вас – вернее, нас – за то, что мы скрыли эти факты от него. Он не ребёнок, и его репутация находится под угрозой.
– Не только его репутация, – проворчал Эмерсон, теребя расщелину на подбородке. – Помнишь случай с молодым Бурианом (37)? Он попал в тюрьму за продажу поддельных древностей. А Давиду придётся ещё хуже. Он египтянин, и его будут судить как такового.
Последняя фраза подействовала, как ведро холодной воды на голову, но вскоре я собралась с мыслями.
– Эти случаи не идентичны, Эмерсон; Давид невиновен, и мы докажем это! Конечно, рано или поздно нам придётся всё рассказать ему, но сейчас его нервы напряжены до предела; он заслуживает наслаждения свадьбой и... э… и всем прочим без лишних отвлекающих факторов. Полагаю, мы сможем справиться с этой небольшой трудностью за несколько недель.
– Как? – с необычайным жаром вопросил Рамзес. – Как мы можем найти какие-либо фальсификаты, если не признаемся, что ищем именно их? Вы хоть представляете, сколько египетских древностей появилось на рынке в последнее время? Мы даже не знаем, как долго это продолжается! Если другие подделки (да, мы должны предположить, что есть и другие) так же хороши, как эта, их никогда не заподозрят.
– Скарабей сделан слишком уж хорошо, – заметил Эмерсон.
Рамзес кивнул.
– Великолепная работа, но текст настолько абсурден по своей сути, что невозможно не задаться вопросом: это шутка для посвящённых или своего рода высокомерный вызов. Остальные подделки, возможно, не так легко обнаружить.
Он шагал по комнате взад и вперёд. Затем остановился у камина и остановился, глядя на то, что стояло на каминной полке, защищённое рамкой от тепла и дыма. Маленькая гипсовая головка Нефрет была одной из первых скульптур, которые Давид создал после того, как присоединился к нашей семье. Хотя по сравнению с его последующими работами она выглядела грубовато, но была неприятным напоминанием об уникальном таланте Давида.
Свет от камина бросил тёплый блик на худое бесстрастное смуглое лицо Рамзеса. А также предъявил нашим взорам пятна крови на его рубашке, дыры на брюках и куртке, оставленные когтями котёнка, и вьющиеся локоны, неопрятно спадавшие на лоб. Его волосы всегда вились, когда были влажными, и кошечка была занята тем, что старалась их высушить.
– Ради Бога, Рамзес, пойди и переоденься, – сказала я. – И верни кошку туда, откуда взял.
Эмерсон вскочил.
– Нет времени. Они приехали. Поговорим об этом позже. А пока что – ни слова никому, договорились?
Луч света скользнул по окну, и серия триумфальных криков возвестила о благополучном прибытии автомобиля и его пассажиров. Эмерсон направился к двери. Рамзес вернул котёнка в карман.
– Дай мне скарабея, – быстро проговорила я. – Я положу его обратно в отцовский стол.
Торопливо выходя из комнаты, я услышала, как открылась входная дверь, затем – смех и весёлые голоса, и весь этот шум заглушил сердечный приветственный крик Эмерсона:
– Салам алейхум! Мархаба! (38)


ПРИМЕЧАНИЯ.

1. Э. Питерс отсылает читателя к надписи на египетской стеле, которая гласит: «Тысяча хлеба, тысяча пива, тысяча быков, тысяча птиц и тысяча всякого хорошего и чистого». Эта надпись относится к желанию человека по имени Чайвет получить в загробной жизни то, что не было упомянуто отдельно: любой неназванный предмет включался во фразу «тысяча всякого хорошего и чистого».  Стела Чайвета относится примерно к 2250 – 2000 гг. до н. э. Судя по тексту, он был придворным кого-то из знати. (Здесь и далее примечания переводчика).
2. Эсквайр (англ.) обычно является титулом вежливого обращения. В Соединённом Королевстве эсквайр исторически был титулом, который присваивался мужчинам более высокого социального положения, особенно представителям землевладельческой знати выше ранга джентльмена и ниже ранга рыцаря. Некоторые источники утверждают, что этот титул присваивался «кандидатам в рыцари в Англии» и даже использовался в отношении других высокопоставленных лиц, таких как мировые судьи, шерифы и сержанты. В издании 1826 года книги Уильяма Блэкстоуна "Комментарии к законам Англии" говорится, что «титул должен присваиваться только тем, кто занимает руководящую должность при королевском дворе и кому король присваивает титул эсквайра в своих указах и назначениях; и я полагаю, что все, кто хоть раз удостоился от короля титула эсквайра, имеют право на это пожизненное отличие». Однако к началу 20-го века титул «эсквайр» стал использоваться в качестве общепринятого вежливого обращения к любому мужчине в официальной обстановке без какого-либо точного значения, обычно в качестве суффикса к его имени, и обычно только с инициалами. (Из «Википедии»).
3. Употреблённую фразу Privately printed можно перевести и как «собственное издание», «отпечатано по личному заказу».
4. Ковент-Гарден (англ. Covent Garden) — район в центре Лондона, в восточной части Вест-Энда между Сент-Мартинс-Лейн и Друри-Лейн.
5. Magnum opus — здесь: лучшая, наиболее успешная работа (лат.).
6. Дом Чикаго в Луксоре — исследовательский центр Чикагского университета в Египте.
7. Институт изучения античных культур, до 2023 года — Восточный институт — научная организация в Чикаго в штате Иллинойс, основанная при Чикагском университете профессором Джеймсом Генри Брэстедом в 1919 году.
8. В качестве примера приведу отрывок из седьмого романа серии — «Змея, крокодил и собака»:
«… некий предубеждённый издатель заявил мне, что я иду по ложному пути. Он утверждает: если автор хочет привлечь внимание своих читателей, то должен начать со сцены насилия и /или страсти.
– Я упомянула… ммм… необузданный восторг, – сказала я.
Редактор любезно улыбнулся мне.
– Поэзия, да? Мы не можем позволить себе поэзии, миссис Эмерсон. Она замедляет повествование и смущает Заурядного Читателя. (Это таинственное существо всегда упоминается предубеждёнными издателями со смесью снисходительности и суеверного благоговения; отсюда и мои заглавные буквы.)
– Нам нужна кровь, –  продолжал он с нараставшим энтузиазмом. – Реки крови! Вы справитесь с лёгкостью, миссис Эмерсон. Ведь вам множество раз приходилось сталкиваться с убийцами!
Я не впервые просматривала свои дневники и путевые записи, намереваясь опубликовать их, но никогда раньше не заходила так далеко, чтобы общаться с редактором, или как там ещё эти особы называются. Пришлось объяснить: если бы взгляды моего собеседника отражали мнение всей издательской отрасли, то этой отрасли пришлось бы прозябать без Амелии П. Эмерсон. Как я презираю характерные для современных литературных произведений дрянные трюки, цель которых – максимально шокировать читателя! Как опустилось благородное искусство литературы за последние годы! Вместо изящного, упорядоченного, неторопливого изложения внимание читателя привлекают изображением самых ничтожных и наиболее мерзких человеческих инстинктов.
Издатель удалился, качая головой и что-то бормоча об убийстве. Мне было жаль разочаровывать его, ибо он был достаточно приятным человеком – для американца. Я надеюсь, что это замечание не обрушит на меня обвинения в шовинизме: у американцев много замечательных черт характера, но литературный вкус к ним не относится и попадается довольно редко. Если мне снова придётся пройти через эту процедуру, я буду советоваться с британским издателем». (Перевод В. Борисова).
И позволю себе напомнить, что сама Э. Питерс — американка.
9. Циркумфлекс — это диакритический знак в латинском и греческом алфавитах, который также используется в письменных формах многих языков и в различных схемах латинизации и транскрипции. Он  обозначает долгую гласную в орфографии или транслитерации нескольких языков.
10. См. шестой роман – «Последний верблюд умер в полдень».
11. Естественно, по состоянию на 1911 год.
12. В английском языке слово «you» обозначает одновременно и «ты» и «вы», без разделения на единственное, множественное число и вежливое обращение, как в русском; ко всем обращаются одинаково, различие проявляется в иных деталях. Но по контексту романов складывается впечатление, что Нефрет с Амелией общается более близко, а вот в отношениях с Эмерсоном сохраняет дистанцию, периодически обращаясь к нему: «Профессор». Далее, принято считать, что обращение по имени среди англоязычных аналогично русскому «ты». Но, на мой взгляд, «тыканье», например,  в беседе между Эмерсонами и Вандергельтами совершенно неуместно, невзирая на давнюю дружбу с Сайрусом, а теперь — и с Кэтрин.
13. См. десятый роман – «Обезьяна — хранительница равновесия». Реис (арабск.) – вообще, начальник, здесь – бригадир рабочих Эмерсона.
14. Чалфонт – поместье, перешедшее к Эвелине по наследству от деда. Противоречие: в первой книге указывалось, что титул деда – граф Элсмир. Чалфонтом его именуют, начиная с пятого романа.
15. Инглизи – англичанин, англичане (арабск.)
16. См. пятый роман – «Не тяни леопарда за хвост».
17. См. шестой роман – «Последний верблюд умер в полдень».
18. Судя по всему, речь идёт о так называемом «французском окне». Это окно-дверь с распашными створками высотой от пола до потолка.
19. Английские меры длины: 1 ярд – примерно 0,91 метра. 1 ярд = 3 фута. 1 фут – примерно 30,5 см. 1 фут=12 дюймов. 1 дюйм – примерно 2,54 см. Так что рост Гарджери — примерно 165 см.
20. Якобианский (часто ошибочно называется якобинский) стиль мебели возник в Англии XVII века, в эпоху Якова I. Якобинский стиль по существу — смесь фламандских, французских и итальянских ренессансных влияний. Особенности стиля включают украшенный драгоценными камнями переплетающийся орнамент, гротескное украшение, использование геральдических эмблем, особенно в интерьерах. Мебель эпохи Якова отличалась геометрическими и симметричными формами с классическими мотивами и замысловатой резьбой . В отличие от более ранних образцов, мебель эпохи Якова была спроектирована таким образом, чтобы ее можно было рассматривать со всех сторон, и в ней особое внимание уделялось комфорту, впервые в истории была использована мягкая обивка. Яков I Стюарт (Яков I Английский, Яков VI Шотландский) (1566 — 1625 гг.) — король Шотландии (с 1567) и Англии (с 1603) из династии Стюартов. Был первым государем, правившим одновременно обоими королевствами Британских островов.
21. Кокни (cockney) — диалект английского языка, распространённый в лондонском Ист-Энде — части города к востоку от стены Сити. Имеет ряд существенных отличий от «классического» английского. Традиционно считается речью низших и малообразованных слоёв населения. А «сглатывание» буквы «х» — ещё одна характерная особенность английского просторечья, которое в ту пору бытовало среди низших классов. Элиза Дулиттл из пьесы Б. Шоу «Пигмалион» и созданного по этой пьесе мюзикла Ф. Лоу «Моя прекрасная леди» до обучения выражалась точно так же. Профессор Хиггинс заставляет её выучить скороговорку «In Hertford, Hereford and Hampshire hurricanes hardly ever happen» – сплошные «Х» в начале слов. А когда Элиза поёт «Подожди, Генри Хиггинс», на самом деле (в оригинале) она произносит: «Подожди, ‘Енри ‘Иггинс»!
22. Аменхотеп III — древнеегипетский фараон XVIII династии, правил около 1388–1351 годов до н. э. Время его правления рассматривается как один из величайших периодов расцвета древнеегипетской цивилизации.
23. Сенусерт III — фараон Древнего Египта из XII династии (Среднее царство), правивший приблизительно в 1878–1843 годах до н. э.. Сын Сенусерта II. Тронным именем было Ха-Кау-Ра — «Сияющие души Ра».
24. Фрэнсис Ллуэллин Гриффит (1862 — 1934 гг.) — один из ведущих британских египтологов своего времени; филолог.  В романах Э. Питерс наряду с вымышленными персонажами действуют реальные исторические личности. Я посчитал необходимым указать в сносках, кто из действующих лиц существовал на самом деле.
25. Чаепитие играет важную роль в английской культуре, превратившись в своеобразный ритуал. В течение дня выделяют три «основных» приёма чая: одиннадцатичасовой или полуденный («полуутренний»), пятичасовой («файв-о-клок», главное чаепитие дня) и поздний («высокий», «вечерний»), с 17.00 до 19.00. Другие источники добавляют к ним ранний (после пробуждения), «чай на завтрак» (примерно в 8.00) и перерыв на чай в середине рабочего дня.
26. Ланч — в англоговорящих странах сокращение, образованное от Luncheon и обозначающее приём пищи в полдень, полдник. Это было изначальным значением данного слова, но в наше время ланч могут есть и позже, чем в полдень (в зависимости от времени обеденного перерыва на работе).  Следует иметь в виду, что понятие ланч стало общеупотребимым лишь в XVIII—XIX веках, когда произошли важные изменения времени приёма пищи. Люди стали работать достаточно далеко от дома, и поэтому время основной еды сместилось на вечер. При этом в середине дня перекусывали тем, что захватили с собой (ланч). Именно поэтому в английском языке слово dinner, которое ранее означало обед (как основной приём пищи), стало обозначать ужин. Слово же supper (ужин) в настоящее время не очень употребимо.
27. Горацио Герберт Ки;тченер, 1-й граф Китченер (1850-1916 гг.) — английский военный деятель. С 1911 года - — британский агент и генеральный консул Великобритании в Египте, фактический правитель этой страны.
28. Джордж Эндрю Рейснер (1867 — 1942 гг.) — американский археолог-египтолог, первый профессиональный египтолог в США.
29. Бес (Бэс, Бесу, Беза) — в древнеегипетской мифологии собирательное название различных карликовых божеств, считавшихся хранителями домашнего очага, защитниками от злых духов и бедствий, покровитель семьи. Охранитель детей, особенно при рождении и от опасных животных. Покровитель будущих матерей. Бес — не отдельное божество, а собирательное название различных, отличающихся друг от друга карликовых божеств. Он изображался в виде уродливого карлика с бородкой, длинным высунутым языком, иронической усмешкой и короткими толстыми ногами. Иногда в чертах лица угадывались львиные или кошачьи признаки.
30. ; trois — втроём (фр.)
31. «Кто-то прошёл по моей могиле» — выражение, которое используют, когда говорят о внезапном ознобе, неприятном чувстве холода или дрожи. Происхождение выражения связано с поверьями, которые бытовали в Англии в средние века. Считалось, что если кто-то пройдёт по месту, где в будущем будет находиться могила человека, то он это почувствует.  В современных произведениях выражение может употребляться в значении «меня посетило плохое или потустороннее предчувствие».
32. 1 акр — примерно 4046,86 кв. м.
33. Коты и кошки семьи Эмерсон носят имена древнеегипетских богов. Гор, Хор — древнеегипетский бог неба и солнца в облике сокола, человека с головой сокола или крылатого солнца. Анубис — древнеегипетский бог погребальных ритуалов и мумификации (бальзамирования). Он также был «стражем весов» на суде Осириса в царстве мёртвых, знатоком целебных трав. Именно он помогал покойникам перейти через реку Стикс и достигнуть места их вечного покоя. Анубис изображался в облике человека с головой шакала. Его задачей было защитить умерших от зла и помочь им в их дальнейшем пути. Бастет (Башт) – имя богини радости, веселья и любви, женской красоты, плодородия и домашнего очага. Считалась защитницей фараона и бога солнца, покровительницей беременности и деторождения, защитницей от заразных болезней и злых духов. Изображалась женщиной с головой кошки. В гневе Бастет преображалась в Сахмет (Сехмет) — богиню-львицу, богиню войны, палящего солнца и яростной мести. Изображалась женщиной с головой львицы. Хатхор (уст. Хатор/Гатор) — богиня в древнеегипетской мифологии, олицетворявшая небо, радость, любовь, материнство, плодородие, веселье и танцы. Имя означает «дом Гора», то есть «небо».
34. См. десятый роман – «Обезьяна — хранительница равновесия».
35. См. восьмой роман – «Пруд гиппопотамов».
36. Хатшепсут — женщина-фараон (1490/1489—1468 до н. э., 1479—1458 до н. э. или 1504—1482 до н. э.) Нового царства Древнего Египта из XVIII династии.  До воцарения носила то же имя (Хатшепсут, то есть «Находящаяся впереди благородных дам»), которое не было изменено при восшествии на престол (хотя источники называют её тронным именем Мааткара — Маат-Ка-Ра). Фактически отстранив от власти несовершеннолетнего Тутмоса III и провозгласив себя фараоном, царица Хатшепсут закончила восстановление Египта после нашествия гиксосов, воздвигла множество памятников по всему Египту, отправила экспедицию в Пунт и, судя по всему, проводила военные походы. Так как фараон в Египте являлся воплощением бога Гора, он мог быть только мужчиной. Поэтому Хатшепсут часто надевала на официальных церемониях мужские одежды и искусственную бороду, однако далеко не в обязательном порядке: отдельные статуи царицы вроде выставленных в Музее Метрополитен продолжают изображать её в прежнем виде — в обтягивающей женской одежде, но в накидке и без накладной бороды.
Около 1482/1481 до н. э. царица Хатшепсут снарядила экспедицию в страну Пунт, известную также как Та-Нечер — «Земля Бога». Местонахождение этой страны точно не установлено, но считается, что она находилась на побережье Восточной Африки в районе Африканского Рога — современного полуострова Сомали.
37. Урбен Буриан (1849 – 1903 гг.) — французский египтолог.
38. Салам алейхум – мир тебе/вам, традиционное арабское приветствие. Мархаба – здравствуйте (арабск.).