Шайка декабриста Семенова

Ветры… ветры… степные бураны… вот что тогда наполняло нашу омскую жизнь долгими зимними вечерами. Не слыхать было за ними ни речи человеческой, ни топота дорожного, ни звона колокольного. Один лишь свист да вой пугающий, будто бы стая волков и шайка разбойников встретились посреди великой степи да затеяли промеж собой спор, кто-де страшнее пропоет-просвистит… В один из таких вечеров, то ли тем самым ветром, то ли еще каким залетным вороном, принесло нам весть: «Декабристы едут!»
Кто декабристы? Зачем декабристы? Почто едут? Отчего к нам? Неведомо… Странно… Боязно.
Слухами о декабристах, конечно же, полнилась земля русская в тот непростой год, 1826-й от рождества Христова, да только до наших краев на границе обитаемого мира долетали они, как и все прочие новости, лишь обрывками, судить по которым о реальности было все равно, что судить о вкусе вина по форме осколков разбитой бутылки.
Говорили одни:
- Се есть враги отечества, восставшие против самого императора, вседержителя российского! Возжелавшие вместо единого царского правления ввести власть представительную…
Утверждали другие:
- Вовсе напротив, это те подлинные сыны России, что встали на защиту царя истинного, у коего брат его, подобно Каину, отобрал право первородства.
Ходили и прочие, самые невероятные слухи:
- В нарушение всех самых главных традиций на Руси, хотели оные дать крепостным вольную…
- Да и более того – самую землю русскую раздать собирались немцам да полякам!
- Да и восстали они не только против царя, помазанника Божьего, а и супротив самой святой церкви православной, дабы изжить ее силу и могущество на земле русской…
 - Тьфуй, антихристы! - сердито рявкали старые вояки.
- Ах, офицерики! - томно вздыхали барышни различных лет…
Как бы то ни было, но ныне ехали все они, царскою милостию оставленные в живых, в различные города и веси сибирских просторов, в места наиболее отдаленные, глухие, каторжные. Тяжким трудом отбывать свою вину пред отечеством.
Но места отдаленные – это дело одно. А вот как прознало наше городское сообщество, будто и в Омск занесет кого-либо из тех столичных пташек, то враз настало средь него тягостное ожидание. К добру ли то? К худу ли? Что принесет нам такое присутствие? Какие перемены? Неведомо. «Декабристы едут…»
С такими мыслями сидел я как-то вечером в одном из захудалых трактиров нашего сонного города, за чаркою кислого вина и остывшим рыбным пирогом, вслушиваясь в унылое завывание снежного бурана за наглухо захлопнутыми ставнями. И вместе с прочими посетителями угрюмо наблюдая за тем, как дразнят хозяина трактира, сухонького старого казаха, двое хлыщеватых недорослей, сынки крупных военных чинов из здешней администрации.
Затребовав у трактирщика половину жареного гуся, пару бутылок вишневой наливки и охапку еще какой-то снеди, они, как и ожидалось, собрались отправиться восвояси, даже и не думая оплатить заказанное. На причитавшего что-то им вслед то по-русски, то по-казахски трактирщика, никчемные юнцы с хохотом замахивались саблями, ругались непотребными словами… - словом, вели себя так, как и положено отпрыскам высокопоставленных родителей, привыкшим не получать от запуганного простонародья ни малейшего отпора.
Обрывок снежной поземки ворвался в неосвещенные сени, скрипнула и вновь захлопнулась дверь, и за спинами гогочущих мальчишек бесшумно и незаметно для них выросла темно-серая высокая фигура.
- С кем имею честь, джентльмены? – негромким ледяным голосом осведомился незнакомец.
- Аааэээ… что? – размашисто обернулся к нему один из юнцов, неловко взмахнув саблей и едва не выронив гуся из-под левой подмышки. Неуловимым движением вошедший выбил из пьяного вялого кулачка рукоять, и перехватив саблю в воздухе, уверенно направил ее конец в сторону груди обезоруженного противника.
- Узнаю в вас любителя «гусятины по-английски», - чуть улыбнувшись, произнес он и быстрым взглядом обвел комнату, как бы приглашая нас оценить сложившуюся ситуацию. - Забрать гуся и уйти не прощаясь. Не так ли? – продолжил он, не опуская клинка. За столами послышались негромкие смешки. Недоросли испуганно молчали.
- А теперь расплатитесь как следует, и вон отсюда, - все так же негромко и спокойно произнес незнакомец.
Швырнув в сторону трактирщика несколько монет, давешние забияки, теперь выглядящие будто нашкодившие гимназисты под строгим взором учителя, едва не шлепнувшись на пороге, поспешили покинуть помещение. Вслед за ними зазвенела на ступенях крыльца брошенная пришельцем «трофейная» сабля. Обстановка немедленно разрядилась, присутствующие шумно засмеялись и заговорили, выкрикивая у старика казаха и его дочери-помощницы еще чаю, вина и угощений. Обнаружив за моим столом свободное место, незнакомец приблизился и с легким полупоклоном представился:
- Семенов, Степан Михайлович. Бывший экспедитор по уголовной части в московском генерал-губернаторстве, ныне… - он чуть замешкался, подбирая слова. – Прибыл к месту отбытия ссылки, в распоряжение генерал-губернатора Западной Сибири.
Поднявшись, чтобы поприветствовать собеседника, я также назвал себя:
- Петр Мельников, письмоводитель судебного отдела генерал-губернаторства, - и жестом пригласил его присаживаться за широкий стол, где еще хватило бы места, без малого, для троих-четверых. – Будем знакомы и… будем, по всей вероятности, коллегами.
Вот так, с этого непогожего морозного вечера, и начались в нашем городе события, оказавшиеся способны хоть ненадолго, но все же вывести его из привычного полусонного существования и обрести надежду на благие изменения. Теперь многое пошло по-иному. Декабристы приехали.

***
Плач и стоны над омскою улицей, там где тянутся рядами убогие домишки  обывателей, мелких торговцев, вчерашних крестьян… Что это? Привычное дело. Судебные приставы явились описывать имущество недоимщиков, должников перед ростовщиками, прочих несчастных, так или иначе задолжавших государству… Таких случалось всегда немало. А уж в нынешние годы, когда от недавних пожаров были уничтожены во множестве и жилые дома, и различные предприятия, и какие-то накопленные на складах товары – и вовсе… Когда едва ли не треть города сгинула в огне, сложно говорить о возможности какого бы то ни было процветания, не так ли? Выжившим едва ли удавалось сводить концы с концами, чтобы не помереть с голоду, однако же ростовщики и прочие недоимщики, невзирая ни на какие обстоятельства, требовали свое, отказывая в отсрочках.
Своими приказами пытался каким-то образом это исправить весьма гуманный по своим взглядам начальник нашей Омской области, генерал Сент-Лоран. Однако на деле его указания о различных поблажках по отношению к пострадавшим от пожаров и прочих стихий едва ли выполнялись – и как и многое в нашем городе, только за определенную мзду исполнителю. Вот оттого и стояли едва ли не постоянные крики и плачи над городом – когда в счет своих реальных или мнимых долгов отбиралось у обывателя все, до последней курицы или кухонного горшка, чем обрекались целые семьи на голодную смерть…
Немногие сочувствующие из числа нашей чиновничьей братии, смотрели на такие поборы с осуждением, однако не вмешиваясь… Как же это свойственно человеческой натуре! – могу теперь, с высоты прожитых лет, воскликнуть я в ответ на это, вспоминая в качестве примера хотя бы даже и описанный выше случай с трактирщиком, за которого, обираемого любым наглым юнцом, годами не решался вступиться ни один из посетителей.
Но не таков был наш Семенов – как в том успели убедиться в нашем городе многие… С первых же дней своего пребывания в городе, и вступления в должность в канцелярии Омского областного совета, взял он себе за правило едва ли не ежедневно прохаживаться по самым захолустным улочкам, подобно горному орлу высматривая очередную «добычу» и пикируя на нее со всей страстью. Чаще всего сопровождал его в этих прогулках Иван Сумин, невысокого ранга молодой чиновник той же канцелярии, горячо сочувствовавший декабристскому движению, и пришедший в полный восторг от возможности соприкоснуться с ними, в лице прибывшего к нам Семенова.
В своих целенаправленных прогулках представляли они собой довольно любопытное зрелище. Никак не желавший носить форменных мундиров и шинелей Семенов, облаченный зимою в свой овчинный тулуп и глубоко надвинутый картуз с большим козырьком, подходящий скорее какому-нибудь мелковатому торговцу, чем столичному, пусть и ссыльному, но все же дворянину… И в нескольких шагах от него – следовал Сумин, в щеголеватой широкополой шинели с поднятым меховым воротником и всеми знаками и регалиями своих, пусть и невысоких, чинов.
Поиски их едва ли не ежедневно увенчивались успехом. Зорким взглядом обнаружив в отдалении группу солдат или казаков, которые покраснев от натуги, волокли из очередной избенки ветхие сундуки, мешки с припасами и прочую рухлядь, Семенов немедленно приближался. Выискивал среди всеобщего шума и хлопотания фигуру пристава, или еще какого начальника, руководящего этим разорением, и приступал к делу.
- …если человек уполномочен быть судьею, то естественный закон предписывает, ему судить беспристрастно. Ибо в противном случае споры между людьми могут быть разрешены лишь войной. Поэтому тот, кто пристрастен в роли судьи, делает все, чтобы отклонить людей от уважения к закону, и, следовательно, является причиной войны…
Примерно такими словами, вольно трактуя тезисы одного из своих любимейших философов, Томаса Гоббса, Семенов начинал обрабатывать такого разорителя, только что пребывавшего в полной уверенности своей правоты и безнаказанности. Несмотря на отсутствие в его облачении каких бы то ни было статусов и регалий, слова его, чрезвычайно уверенные и безаппеляционные, и выразительная внешность, однозначно выдававшая человека знатного и влиятельного, производили, как правило достаточное впечатление на привыкших исключительно к безответным действиям приставов.
- Не могу знать. Так положено. Не мешать процессу! – часто было единственными словами, что они могли противопоставить рассуждениям Семенова.
Будучи в отличие от них изрядным знатоком как российского, так и местного законодательства, Семенов в ответ на это приводил им некие нормы и указы, специально выбранные им из числа наиболее гуманных правовых актов, какие только ему удавалось выискать. Из чего неизменно выходило, что претензии к еще минуту назад разоряемому торговцу или обывателю столь ничтожны, а предписываемые послабления столь однозначны, что приставу следует немедленно покинуть сей двор, дабы…
Дабы… А вот тут уже, наконец, вступал в действие и стоявший по сию пору чуть поодаль Сумин:
- Сие служит разжиганием конфликтов и причиной войн! – нарочито угрожающим тоном повторял он заученные вслед за Семеновым слова цитат из европейских философов…- Так кого нам винить в военных бедствиях и гражданских беспорядках? Его? – жестко кивал он в сторону оторопевшего пристава, и резкими движениями записывая что-то на листах из вечно сопровождавшей его черной папки с неразборчивыми надписями.
Очевидно, в настоящем суде, где столкнулись бы с обеих сторон знатоки правосудия, подобный спектакль и не возымел бы никакого воздействия. Однако здесь, посреди улицы, в отношении урядника или пристава, в полной мере осознающего собственное «рыльце в пушку», это срабатывало безотказно. Смущенный и обеспокоенный обвинениями едва ли не в государственной измене, он давал своим подчиненным команду «Отставить!» и часто погрозив кулаком в адрес еще не поверившего в свое избавление обывателя, отправлялся прочь.
Семенов и Сумин же, не дожидаясь благодарных слов, столь же молниеносно и неожиданно как появились, исчезали с места недавней битвы, оставив обывателей затаскивать обратно в свои хижины едва не расхищенное добро и обсуждать, крестясь и охая, что же это за народные избавители от бедствий и тягот появились в городе…
В силу не весьма значительного количества населения Омска, инкогнито Семенова, конечно же, вскоре было раскрыто. Не принимая никаких подношений и материальных выражений благодарности, он лишь иногда соглашался заглянуть к спасенным в качестве почетного гостя на ужин. А однажды, в некотором смущении, сообщил нам, кружку из нескольких заинтересованных в его затеях сослуживцев, что был приглашен в качестве крестного отца, в одну из спасенных им таким образом семей.
Впоследствии «породнился» он таким образом не менее чем с десятком городских семейств самого различного ранга, от фабричных рабочих до казаков.
В скором времени дошли сведения о похождениях Семенова с товарищами, в первую очередь с Суминым, и до областного начальства… И если Капцевич на первых порах почти не придал этому значения, едва только поморщившись со словами: «Что это еще за самоуправство от ссыльно-каторжного…», то Де-Сент-Лоран воспринял подобные новости едва ли не с восторгом, принял Семенова в своем кабинете для долгого разговора, и казалось, готов его назначить на любую значимую должность в городе, чтобы продемонстрировать свое расположение борцу с неизбывными омскими реалиями… Однако этому помешал статус Семенова как все же почти заключенного, прибывшего в Омск для отбытия наказания, потому областной начальник отпустил его всего лишь с обещаниями всяческой поддержки и расположения в сих деяниях.
Впрочем, такими походами по городу в поисках несправедливостей Семенов не ограничивался. Найдя в нашем лице благодарных слушателей, он всячески стремился привить хотя бы какой-то незначительной части здешних городских служащих, высокие понятия о порядочности в деле служения отечеству.
- «Репутации искренних люди лишаются в том случае, когда делают или говорят вещи, доказывающие отсутствие у них самих той веры, которой они требуют от других», - утверждал он, настаивая на том, чтобы мы – те кто решил следовать его путем, мечтая о усовершенствовании жизни в нашем городе – никогда и ни при каких обстоятельствах не принимали от просителей не предусмотренных законом подношений. Ни от богатого ни от бедного. Невзирая на всеобщие традиции мздоимства, полностью пронизывавшие все этажи городского управления.
И нужно было только видеть изумление купцов и обывателей, получавших ответы на свои челобитные без привычных подношений! Среди сослуживцев такая позиция в какой-то момент сделала нас едва ли не изгоями: в ней увидели посягательство на вечный порядок, нарушение общественного спокойствия… хотя, казалось бы, в наших поступках не было ничего, помимо соблюдения существующего закона…
- «И как в отношении других вещей, так и в отношении людей определяет цену не продавец, а покупатель. Пусть люди ценят самих себя как угодно высоко, их истинная цена не выше той, в которую их оценивают другие», - в ответ на это дарил нам очередную мудрую цитату Степан Семенов. – Отказываясь от того, чтобы вас оценивали как товар на рынке, в монетах и ассигнациях, вы обретаете совершенно иную, подлинно достойную цену – по уровню его человеческого достоинства.

***
- Друзья, мне потребуется ваша помощь, - заявил как-то Семенов в первую же минуту нашего очередного собрания, едва успев поприветствовать собравшихся.
Все наши товарищи немедленно, не задавая вопросов, уверенно согласились, предчувствуя новое занимательное приключение. Проблема оказалась следующей:
- Буквально через несколько дней здесь, через Омск, будет проходить обоз каторжан, следующий значительно далее, в направлении норд-ост…
- …северо-восток, - меланхолично отметил дотошный Сумин.
- В сем обозе, среди прочих несчастных, будет присутствовать некоторое количество моих бывших сотоварищей по Северному обществу. Точно знаю минимум о трех, хотя возможно, что будет их и несколько более…
- … и мы должны будем их освободить?! – это, конечно, со своей неизменной горячностью, выпалил юный Юрий Гославский, совершенно романтический мальчишка, недавно присоединившийся к нашему содружеству.
- Увы, нет, - печально улыбнулся Семенов. – Пойти на настоящее антигосударственное преступление я вас призвать не могу… Однако мы могли бы значительно облегчить их путь к месту назначения. Известно, что их достаточно легкая одежда совершенно не соответствует сибирскому климату, они попросту замерзают, особенно по ночам, при температуре в минус 40 градусов цельсия… Кроме того, предводитель обоза, мерзейший человечишка Желдыбин, гонит их вперед с утроенной скоростью, не заботясь ни об отдыхе, ни о пропитании, причем спешка его столь велика, что он уже насмерть забил саблей ямщика своей повозки, да и среди арестантов смертность весьма значительна…
Возмущению нашему не было предела… но что же мы могли сделать? Согласно плану Семенова, следующее: обеспечить его товарищей теплой одеждой; устроить обозу хотя бы один день отдыха и передышки; хорошенько их накормить в период пребывания в нашем городе. И все это, конечно же, по возможности тайно от областного начальства.
- А ведь известны случаи, когда именно от местных властей проходившие через город декабристы получали всяческую помощь и поддержку, - рассказывал Семенов. – Вот как случилось недавно в городе Каинске… Местный городничий Степанов явился поприветствовать ссыльных в сопровождении двоих своих подчиненных, волочивших преогромнейшую корзину с винами и съестными угощениями. Все, что не было съедено на месте, он заставил их взять с собою в дорогу, а помимо этого предлагал им еще и крупную сумму ассигнациями. Дескать: «Возьмите эти деньги, облегчите мою совесть – нажил я их неправедно, взятками и поборами, в чем раскаиваюсь, и желаю обратить их на доброе дело…»
Но все же такое поведение чиновников было скорее редкостью, и в нашем случае приходилось рассчитывать только на собственные силы.
Задачка не из легких…
- Ну предположим, где раздобыть для них шубы и другие теплые вещи, я знаю… - задумчиво произнес Сумин. – Помните дело купца Карасева?
Про купца второй гильдии Елизара Карасева, доморощенного омского Отелло, несомненно, знали все. Удушив из ревности свою далеко не молодую супругу, он намедни был отправлен в бессрочную каторгу на северные рудники, имущество же сего почтенного семейства, как водится, было конфисковано и поступило в распоряжение городского хозяйства… И по принципу «Что храним, то и имеем», уже отчасти начало растаскиваться по личным закромам всех причастных к городским складам чиновников. Нам предстояло каким-то образом получить из этого роскошного наследия несколько шуб, шапок и прочей меховой рухляди, дабы передать их друзьям Семенова.
Второю частью плана было – каким-то образом заставить Желдыбина на день-два прервать свой высокоскоростной забег обоза. Было известно, что родственники некоторых подконвойных, настигая обоз на перегонах, всячески пытались его задарить и задобрить, однако он без зазрения совести принимал все подношения, и невзирая на то, нимало не озаботился облегчением судьбы своих подопечных. Так что вручение ему некоей суммы денег проблему бы не решило – требовался творческий подход, и за этим дело также не стало…
Вернемся, однако же, к Сумину. Напомнив нам о деле купца Карасева, поведал он и о том, каким образом, по его мнению, можно было бы нам получить искомое.
- Дело в том, - стал раскрывать нам Иван тайную ночную жизнь Омска. – Что втайне от городской и губернской администрации, в городе пышно цветут игорные дома, где порою выигрываются и проигрываются целые состояния. Причем нередко игра идет не на наличные деньги, как в прочих порядочных заведениях, а на самые невероятные ставки. Купцы, чиновники, офицеры ставят на кон подряды на строительство и закупки, земельные участки, крепостных крестьян, находящиеся в распоряжении солдатские отряды и арестантские роты… О таких мелочах как конфискованное имущество различных осужденных и говорить не приходится.
Доступ в подобные тайные заведения, конечно же, имелся только «для своих», однако Сумин, находясь в более-менее приятельских отношениях с некоторыми из своих сослуживцев, причастных к сему, несомненно преступному, расхищению городской собственности, все же сумел какое-то время назад разузнать координаты и условия входа в один из таких ночных притонов, чем мы и порешили воспользоваться. И судя по тем мимолетным разговорам, что велись среди его сослуживцев, конфискованное наследство осужденного Карасева как раз в эти дни должно было попасть на игорный стол, дело оставалось за немногим – гарантированно выиграть!
Возможно ли это?!
- Нет. Никак невозможно. Карточный выигрыш – есть дело случая, улыбка фортуны, и обещать победу в такой игре не может никто, ежели только не прибегнуть к черной магии, - подал я свой, как мне казалось, голос разума.
- Не спешите с выводами, друг мой, - чуть нахмурившись отвечал Семенов. – Как говорил великий Спиноза, «…как только вы вообразите, что не в состоянии выполнить определенное дело, с этого момента его осуществление становится для вас невозможным»! Кроме того, мне известны способы выигрыша значительно более честные и безопасные, нежели упомянутая вами черная магия… основанные на методах математической статистики, которую мне довелось изучать на досуге.
(тут надобно отметить, что Степан Михайлович оказался не просто обладателем незаурядных умственных способностей, но еще и использовал их для упражнения в самых различных, порою неожиданных, областях знаний).
- Однако же, не будем отрицать и влияние удачи… Новичкам, как известно, везет! А есть ли среди вас, господа, те, кто никогда прежде не осквернил своих рук азартной игрою?
Единственным из нас оказался Гославский – ему-то Семенов и взялся втолковать за ближайшие пару дней математические принципы беспроигрышной игры – столь сложные и запутанные, что я даже не буду и пытаться их воспроизвести. Сопровождать его в злачное место должен был Иван Сумин, как человек, по службе имевший близкое знакомство с этими, скажем по чести, расхитителями государевой собственности… Мы же, вдвоем с Семеновым, взяли на себя не менее опасное приключение, которое можно назвать «Умиротворение Желдыбина».
Итак, в назначенную ночь… О, я полагаю, за все более чем столетие существования города Омска, не было в нем еще столь насыщенной событиями ночи! Наш юный Гославский расписал свою дебютную картежную парию как по нотам. Проникнуть в искомый игорный дом для него труда не составило – здесь сказались положительно и знакомства Сумина, и происхождение самого Юрия из весьма порядочной и известной семьи, что стало достаточным залогом его платежеспособности. Оказавшись внутри и определив нужного партнера, готового, как было заранее выяснено, выставить на кон необходимые нам меховые лоты, Гославский предался, как говорится, пороку азарта.
Как и было задумано, первые несколько ставок, все более и более повышавшихся, были им благополучно проиграны. Игра раскалялась, вот уже сошли с круга и крикливый бородатый купец, и двое похожих, будто братья, немолодых, изрядно проспиртованных офицеров – и вот уже только и остались в игре лишь они двое: сосредоточенный на продуманной математической стратегии Юрий Гославский и благодушно расслабленный вследствие нескольких выигрышей подряд комендант складов судебного ведомства Алексей Свечников.
Новый кон – и вот уже Фортуна подмигивает нашему другу: выигрыш! Ленивое благодушие в сей же момент покидает Свечникова, но еще, казалось бы, не все потеряно, это была лишь одна ставка и можно отыграться… Но нет! Снова везение на стороне дебютанта…
- И откуда ты такой взялся, черт тебя дери! – в самых расстроенных чувствах выкрикнул комендант, и – гулять так гулять! – выставил-таки наконец на кон свою главную ставку, ради которой и была затеяна наша авантюра – возок с мехами купца Карасева… Хмуро переглядывались в стороне те самые двое офицеров, явно также рассчитывавших побороться за сей весомый куш, но не осилившие уровень ставок, достигнутый на этом столе… Гославский со своей стороны, также поставил на кон весь выигрыш… Если сейчас не сработает математическая стратегия нашего Семенова – или же все-таки Фортуна? – то все наши усилия оказались бы тщетны… Мы не смогли бы наших узников не только одеть, но даже и накормить…
- Как же я волновался! – рассказывал позже Юрий. – Вот казалось бы, всего лишь игра, а будто бы вся дальнейшая судьба твоя в эту секунду решается…. Но не игра ли и вся наша жизнь?
«Однако же, переживания оказались напрасными, - рассказывал нам позднее все подробности совершенной авантюры Сумин. - Миг – и победа за нами! Не мешкая ни секунды, не поддаваясь на окружающие возгласы с предложениями сыграть еще, дать отыграться и так далее, мы покинули сие заведение, с тем чтобы захватить выигранный возок и убираться восвояси. Вскоре следом за нами выскользнули из зала и давешние офицеры – те что, пожалуй, излишне пристально наблюдали за ходом игры…
- Постойте-ка, любезнейшие! Уделите нам время для небольшого разговора. – послышалось за спинами. Не сговариваясь, мы синхронно подняли воротники и плотнее надвинули на лоб шапки – отчасти из-за мороза, отчасти – чтобы надежнее затеряться в ночной тьме от нежданных преследователей… Скорее бы прочь отсюда! Где же этот возок…
- Мне знаком этот метод игры, - послышался в отдалении голос и второго офицера. – Это же счетчики. Почитай что шулера. В хороших игорных домах Европы за такое немедленно выставляют вон – и в черный список, без права когда-либо вернуться…
- «Европы, Европы», - проворчал я негромко. – Мы-то, чай, не в Европе. Азия-с кругом, насколько глаз охватит, учите географию. Степь да тайга…
А вот, наконец, и искомый возок! Немедля мы с Юрием вскочили в него и пустились с места галопом, успев еще заметить весьма близко фигуры преследователей, будто бы пытавшихся нас остановить, но вынужденных отскочить с дороги… Уфф. Ну вот теперь точно – победа! Даже если они пожелают преследовать нас в пути, то пока они оседлают своих лошадей, мы будем уже далеко. Переведя дух, мы отправились со своей, скажем так, честной добычей в условленное место…»

***
Этим условленным местом, как нетрудно догадаться, был тот самый трактир, где мы впервые и познакомились с Семеновым в тот памятный день, когда карусель приключений захватила нашу компанию… С хозяином трактира, Тулегеном Кошеновым, защищенным им от посягательств распоясавшихся юнцов, с той поры ни разу там не появлявшихся, у Семенова установились отношения сердечной дружбы.
Здесь надобно отметить, что ему и в целом было присуще удивительное для многих качество – простоты и человечности в общении с любым собеседником, будь то даже человек из крестьянского сословия, простой солдат или вовсе инородец из степных или таежных племен… Он не пытался поучать в этом нас, сдружившихся с ним омичей. Однако нам порою было достаточно единственного его удивленно-неодобрительного взгляда, чтобы вдруг стало неловко от проявленного тобой барства или высокомерия в отношении просителя из низших чинов или сословий.
Так вот… Дружеское расположение трактирщика к Семенову, а также и ко всему нашему сообществу, оказалось весьма кстати. С ним удалось договориться о том, чтобы на одну ночь он предоставил залу своего трактира в наше распоряжение… где мы и разыграли небольшой спектакль, полностью обеспечивший успех нашего плана.
Обоз каторжников, как и ожидалось, прибыл в наш город уже заполночь. Несмотря на то, в планах фельдъегеря Желдыбина было – не дав людям отдохнуть хотя бы до утра, отправиться в дальнейший путь немедленно, только лишь сменив лошадей, как он и поступал уже неоднократно по пути своего следования… На это время, которое составило бы менее часа, закованных в кандалы арестантов разместили в пустующих камерах местного острога (где мы предусмотрительно разложили тюки свежей соломы и достаточное количество солдатских одеял).
Самого же Желдыбина принявший обоз чиновник (несомненно, также участвующий в нашем заговоре, но оставшийся вне подозрений в силу изрядного возраста Никита Тимофеевич) пригласил провести час ожидания за поздним ужином в трактире… в том самом трактире, где его уже поджидало персональное театральное представление.
Вошедшего в зал, изрядно утомленного долгой дорогой без отдыха, сонного Желдыбина, трактир встретил тишиной, пустотой и мистически мерцающим светом свечей… спустя несколько секунд к его ногам с жалобными стенаниями рухнуло окровавленное, но сияющее фосфоресцирующим блеском тело в бедняцкой одеже и изодранном полушубке. Эта роль ямщика, умерщвленного руками зарвавшегося фельдъегеря, досталась мне.
Когда же суетливо крестящийся, перепуганный Желдыбин попытался броситься к выходу, перед ним бесшумно выросла фигура… должная изображать, по нашему замышлению, карающего архангела. Его с успехом удалось изобразить самому Семенову благодаря устроенному нами мистическому освещению зала, а также его собственным качествам – высокому росту, светло-серому плащу и совершенным чертам лица, в которых, при желании, действительно можно было уловить нечто возвышенно-ангельское.
- Domine Iesus, dimitte nobis debita nostra, salva nos ab igne inferiori, perduc in caelum omnes animas, praesertim eas, quae misericordiae tuae maxime indigent… - глухим замогильным голосом начал свою речь Семенов, в которой можно было уловить как молитвенные фразы латинянских христиан, так и цитаты из его любимых европейских философов… Что, впрочем, вряд ли было сколько-нибудь понятно не слишком просвещенному фельдъегерю.
Далее же все было просто. Со словами наподобие «Прими же чашу сию…» «архангел» передал Желдыбину кубок с вином с добавлением сильного снотворного – после чего тот едва ли не мгновенно крепчайшим образом заснул и был перенесен нами в одну из пустующих комнат трактира. В таком состоянии он благополучно и пребывал ровно в течение суток! – за время которых подконвойные успели отдохнуть, несколько раз славно отобедать; к тому же мы передали им и теплую одежду, и запасы продуктов на остаток пути…
А Желдыбина, конечно же не знавшего о прошедшем времени, разбудили спустя сутки, в такой же ночной час – и предложили ехать далее. Работающий в ту пору, наполненный поздними посетителями трактир, ничуть уже не напоминал ему вчерашнее мистически освещенное место, и таким образом, ночное приключение представилось ему не более чем жутким видением во время краткого сна. Вот таким образом каторжный обоз отправился в дальнейший путь с предводителем, не подозревающим о потере целых суток.

***
Доводилось ли вам, почтенный читатель, встречать Рождество в Омске? В силах ли фантазия ваша сопоставить празднования, присущие столичным Москве, Киеву, Петербургу, да и не только им, а и любому крупному русскому городу, с тем, что происходило в эти светлые праздничные дни в нашей степной крепости на краю ойкумены? Представляются ли вам многодневные праздничные гулянья на площадях, богатые пестрые ярмарки для простонародья и гимназической молодежи, ежевечерние торжественные балы во всех приличных домах и семействах? Катания на нарядно запряженных тройках, на санях с пригорков, на коньках по льду замерзших рек? Празднично освещенные бульвары для вечерних прогулок и восхитительные ночные фейерверки?
Увы, все эти привычные столичной, или же европейской публике, зимние забавы в весьма малой степени были доступны в те времена нашим горожанам. Помимо подобающих сему торжеству праздничных церковных служб, да повисшего над городом колокольного звона, не столь уж многое напоминало омичам о приходе праздничных дней. Губернские и городские власти были в те времена более озабочены всяческой насущной рутиной и сохранением порядка и безопасности, крупное купечество – преумножением прибыли, а мелкое – поиском средств к ежедневному выживанию… так что праздничное развлечение жителей никто не почитал первоочередным делом.
Потому рождественские гуляния в Омске сводились едва ли не полностью к тому, что все улицы были заполнены отпущенными на зимние каникулы воспитанниками казачьего войскового училища и приходских школ – публикой нередко весьма грубонравной. И ежели доводилось встретиться на площади ватагам ребят из разных учебных заведений, то как правило, не гнушались они приветствовать друг друга не рождественскими поздравлениями, а кулаками и зуботычинами. Что порою перерастало и в серьезные площадные побоища с участием десятков скучающих недорослей.
Городским обывателям в такие дни только и оставалось, что сторониться любых подобных «праздничных гуляний». Что, впрочем, отнюдь не мешало многочисленным праздничным застольям в семейных или дружеских кругах и неким подобиям светских салонов, которые только-только начали появляться в Омске в эти самые годы.
- Нет, друзья мои, это не дело! – задумчиво сказал Семенов, после того как мы рассказали ему об этих особенностях рождественских торжеств в нашем городе. – Как же это можно так жить – без праздников? Когда единственное развлечение – глупейшее, никому не нужное уличное мордобитие, после которого все участники еще и получат наказания и взыскания?
Это наш кружок единомышленников собрался как-то, накануне праздничных дней, снова в том же трактире. О чем только не говорили! Зашел однажды разговор и  предстоящих зимних праздниках.
- А у нас уже привыкли к этому… Традиция, можно сказать, - ответил ему Сумин. – Даже и не только на рождество, а едва ли не на любой праздник.
- Традиция, что ж… Дурные традиции не стоят того, чтобы их хранить. Поверьте, в наших силах создать совершенно новые традиции. «Всё, что почитается очень старым, было когда-то новым. И то, что мы сегодня подкрепляем примерами, также когда-нибудь станет примером», - как говорил великий римский историк Тацит. Давайте для начала придумаем хотя бы – что можно сделать, чтобы предотвратить эти бессмысленные потасовки?
- Наверное, занять их, этих учеников на вакациях, чем-то другим? А чем же, если не учебой, не муштрой, не всем тем, что составляет их будни?
- Именно! Занять… чем-то очень интересным. А вот чем? Это мы с вами и придумаем…
И что же вы думаете? Придумать новую авантюру, которая увлекла бы большую часть омских школяров разных мастей, удалось нам совместными усилиями достаточно быстро. Мы поделились с Семеновым теми городскими байками и быличками, которые были известны, пожалуй, каждому, кто бы прожил в Омске хотя бы несколько лет, и уж тем более – здесь родившимся. О зачарованных кладах и загадках самых старых омских улиц. О том мифическом городе, якобы стоявшим на месте Омска века и тысячелетия назад. О тайных местах и, обладающих волшебными свойствами, разбросанных по всему городу - от центральной площади до окрестных лесов…
Семенов выслушал наши речи с буквально загоревшимися глазами – а рассказать каждому из нас было что!
- Отлично, замечательно, magnifico! – приговаривал он, узнавая все новые подробности об этих, поколениями передававшихся из уст в уста, городских сказаниях. – Это именно то, что нам нужно…
Дальнейший его план был достаточно прост. Мы набросали несколько прелюбопытнейших документов… далее, те из наших товарищей, кто имел доступ к архивам в своих ведомствах, раздобыли старые, вековой давности, городские официальные печати, которыми мы и «заверили» написанное… готовые же бумаги, старательно потрепав и испачкав, привели мы в такое состояние, будто бы и хранились они не менее века. Создав за ближайшие дни достаточное количество таких «исторических документов», мы изыскали возможности разместить их таким образом, чтобы они как можно скорее были обнаружены нашими школярами – и в войсковом училище, и в окрестных приходских школах.
Результат оказался превосходным! Внезапные находки тайных рукописей и заверенных старинными печатями документов, заставили наших школяров и кадетов буквально дрожать от нетерпения в ожидании скорых рождественских каникул. И как только наступили для них свободные дни зимней вакации, юные исследователи бросились на поиски кладов. Прочим же горожанам оставалось только в изумлении наблюдать, как десятки юнцов, еще только недавно пугавших торговцев и обывателей своими грубыми выходками, с сосредоточенными лицами бродят по городу, нашептывая самим себе какие-то непонятные цифры, знаки и походящие на заклинания фразы…
- Вы только посмотрите-ка. Степан Михайлович! Вот ведь как сработала ваша идея! – то и дело обращались мы к Семенову, прогуливаясь по улицам, совершенно свободным от каких бы то ни было потасовок и прочих неприятностей. На все наши восторги и изумления он лишь усмехался: в успехе этого безобидного и полезного для всех розыгрыша у него не было сомнений с самого начала.
Увлечь секретными поисками древних кладов удалось едва ли не большую половину школяров, причем, несомненно, самых боевитых сорвиголов, из тех, что вечно находятся в поисках приключений. Немногие оставшиеся в стороне уже совершенно не имели желания устроить обычные для этого времени поединки со своими сотоварищами из соседствующих учебных заведений.
Конечно, для того, чтобы превратить здешнее рождество в такой же всеохватывающий праздник, какие доводилось лицезреть столичным жителям, этого было недостаточно… однако же мы успели заметить, что всего лишь за эти несколько дней, успели празднично приукрасить свои лавочки многие торговцы – уже не опасаясь, что тем самым привлекут они внимание не покупателей, а все тех же беспощадных драчливых ватаг.
Особенно отличились в этом деле здешние немногочисленные немецкие лавочники, пытаясь воссоздать ту сказочно-сусальную рождественскую атмосферу, что хорошо знакома путешественникам, посещавшим в подобные зимние дни их немецкие, польские и прочие европейские городки. Эти, пусть и пока незначительные новшества, пришлись нашим горожанам весьма по вкусу – а ведь еще о прошлый год они даже не задумывались об этом!
- «Если вы хотите, чтобы жизнь улыбалась вам, подарите ей сначала свое хорошее настроение», - многозначительно замечал на это Семенов, вновь цитируя своих любимых классиков философии. – Многого бы мы добились, если бы взялись, как того требовали многие из обывателей, за то, чтобы силой и угрозами предотвратить на городских улицах очередные безобразия, учиненные скучающими мальчишками? Полагаю, таких попыток и в прежние годы случалось немало…
- Это верно, что только не пробовали, - заметил я. – И улицы патрулировали, и проповеди всяческие читали уходящим на каникулы… и наказывали виновных, как без этого! И год за годом, никакого результата. А тут… Нет, Степан Михайлович, что ни говорите, но это и вправду было абсолютно замечательной идеей! И хотелось бы верить, что вдохновленные нынешними благодатными деньками, наши горожане и в последующие годы найдут способ обустроить для себя настоящий праздник.
Несколько отрываясь от линии данного повествования, считаю необходимым отметить, что и в дальнейшем, в последующие годы, поиски неких старинных кладов, якобы заложенных в стены и подвалы самых первых зданий города, или же зарытых в близлежащих лесах, стали для омской молодежи – а  потом уж и не только молодежи, занятием на многие годы. Весьма забавно было нам, знающим источники сего действа, внезапно обнаруживать составленные нами, шутки ради, таинственные бумаги, в уже самом ветхом и заветренном состоянии, в руках безумных искателей – десять, а то и двадцать лет спустя. Множество раз встречались нам толкователи загадочных знаков и формул, разгадка которых должна была, по их мнению, привести к древней сокровищнице или к тайникам ушедших века назад цивилизаций… Тем не менее, улыбаясь в душе наивности очередных искателей. Мы решили строго хранить эту нашу общую тайну, и никому не рассказывать о том, как появились на свет эти бумаги со старинными печатями… Да нам бы, пожалуй, уже и никто не поверил!

***
А все же празднования рождественские празднования в Омске проходили – пусть не в привычных столичным жителям всегородских масштабах, но в семейных и дружеских кругах, и в тех светских салонах и гостиных, которые как раз в те годы и начинали впервые образовываться в нашем городе.
Еще несколько десятилетий тому назад, об этом было невозможно и мечтать. Беседуя с горожанами прежних поколений, ныне уже старожилов нашего города, по возрасту совсем юного, в сравнении со стоящими веками, и будто бы вечными – Москвой, Псковом, Рязанью – мысленно отмечал я, как же быстро летит время! Вот всего лишь на протяжении жизни одного человека, какого-либо из почтенных наших сослуживцев, Омск превратился из основанного на гладкой степной земле военного поселения, гарнизонной крепости, наполненной лишь солдатами да казаками, во вполне пристойный город, пусть покуда и без какого-либо лоска и блеска, однако же пригодный для проживания.
Вот уже и продовольствие не завозится сюда из возделанных земель подводами на человечьем ходу, а выращивается на раскинувшихся близ городских границ полях и огородах. Вот уже и заполняются городские улицы не одними лишь свирепыми лицами бывалых солдат, а милыми личиками барышень, простодушными глазенками ребятишек, беспечными физиономиями прибывших на заработки деревенских парней… И выросли, будто на дрожжах, за эти же минувшие десятилетия, вместо одних только казарменных зданий да фортификаций, весьма солидные, а порою даже роскошные, дома купеческие, а также и жилища, принадлежащие высшим чинам администрации…
Вот так постепенно, буквально что на наших глазах, стало складываться в Омске и некоторое подобие аристократического общества, которому потребовались, несомненно, и гостиные для проходивших время от времени встреч, по самым различных поводам, как общественным, так и семейным торжествам. Изголодавшаяся по каким бы то ни было развлечениям городская публика, с невероятной живостию собиралась в гостиных то одного, то другого приглашающего хозяина.
- А вы слышали, в салоне супруги вице-губернатора Аделаиды Сергеевны появился настоящий белый рояль, привезенный с превеликим трудом, прямым ходом из Петербурга? В ближайшее же воскресение мы приглашены на вечер музицирования! –без умолку обсуждали очередную новость местные кумушки.
- Ах, да что там рояль! Видели ли вы, на прошлой неделе, представление домашнего театра в доме генеральши Воскобойниковой? Принадлежащие ей крестьяне оказались способны разыгрывать уморительнейшие спектакли, с пением и плясками!
- А слыхали ли вы, что уж в следующем месяце настоящий бал в своем особняке дает купец Коробейников, в честь совершеннолетия обеих своих дочек, готовых на выданье?
Впрочем, несмотря на всю эту живость и охоту, с которою мелькали с одного светского приема на другой представители и представительницы омского «высшего света», сами эти приемы представляли собой, с точки зрения повидавшего и столичную жизнь человека, зрелище весьма прескучное. Обсуждались на них, как правило, не более чем надоевшие всем сплетни об очередном романе какой-либо вдовушки с новым штабным лекарем или свеженазначенным в город полковником; или же боязливые слухи о новом пришествии Buonaparte, который бы вдруг, внезапно, оказался со своим войском не у приличествующих ему западных границ империи, а где-то в омских окрестностях, грозно наступая на наш город откуда-то со стороны Тобольска…
Представления и ужимки местного «крепостного театра», или правильнее было бы сказать, цирка, оказывались глупы и жалки; роскошный белый рояль оказывался самым возмутительным образом расстроен за долгую дорогу, найти же в Омске профессионального настройщика – было делом практически безнадежным… Пухлощекие дочки купца Коробейникова оказывались глупы и жеманны… что, впрочем, отнюдь не исключало для них скорейшего нахождения достаточно выгодной партии…
При этом на какие-либо более разнообразные развлечения, а уж тем более - на сколько-нибудь интеллектуальную дискуссию, увы, рассчитывать не приходилось. Так что скрашивало унылое впечатление от очередного бессмысленно проведенного вечера исключительно обильная трапеза – вот уж в этом отношении ни одна из омских гостиных не уступила бы ни столичному, ни европейскому, самому аристократическому дворцу!
Пусть здешние хозяйки салонов обходились и без особо модных и изысканных кушаний, наподобие устриц, бланманже и турецких зефиров, однако подобного здешнему разнообразию самых необыкновенных по вкусу русских пирогов со множеством начинок, мясных, грибных и рыбных… ягодных варений и киселей… ухи «царской», «боярской» и «купеческой»… самых невероятных рулетов, паштетов, поджарок и закусок… а также, что немаловажно – настоек, наливок, медовух и травяных бальзамов… будьте уверены, не довелось бы вам встретить и в столицах!
С первых же дней прибытия Степана Семенова в Омск, он сделался одним из самых желанных гостей в каждом приличествующем доме Омска. Пусть вас не удивляет такое внимание к, по сути, отбывающему наказание государственному преступнику! «У государства свои дела, у нас свои» - так резонно думал, пожалуй, каждый из горожан, не желающий упустить неожиданной оказии – свести знакомство, а то и дружбу, с петербургским, блистательно образованным и чины имеющим, соотечественником.

***
Все же, невзирая на подобные салонные успехи, наибольшее удовольствие для меня, как и для остальных единомышленников, составляло времяпрепровождение в нашем узком кругу. Наше сообщество людей, привлеченных деятельностью Степана Семенова, все более приобретало качества некоего тайного братства. В течение будних дней, находясь в присутствии, мы как и прежде – продолжали исполнять обязанности верноподданнических чиновников губернской администрации, пожалуй что ничем не выдавая на рабочем месте особенностей своих взглядов.
По завершении же рабочего дня, а также в выходные, мы все чаще спешили к месту нашего ставшего традиционным собрания, в трактир старого Тулегена, где едва ли не каждый день придумывали для себя новые забавные приключения. А в последующие дни, нередко хохоча как мальчишки, с удовольствием вспоминали о произошедшем.
Так, например, с какого-то времени повелось у нас «патрулировать» городские базарчики, где продавали разнообразную нехитрую снедь прибывшие из окрестных поселений мелкие торговцы. До Семенова дошли каким-то образом жалобы этих несчастных на околоточных и городовых различных чинов, повадившихся в любое время дня подходить, якобы в целях проверки, к их жалким прилавкам. Встав возле прилавка, и иногда произнеся «для порядку» некоторые устрашающие фразы, а порою и просто молча, полюбилось им грести целыми горстями разложенные торговцами съедобные товары, будь то ягоды, орехи, подсолнечные семена, плоды яблок или слив, стручки гороху, да и что угодно еще, чем богата земля сибирская…
Менее всего страдали от этого, конечно же, те, чьим товаром была, предположим, горькая редька, или же морковь, или еще какой корнефрукт, весьма испачканный землею, и потому не годящийся к немедленному употреблению в пищу. Те же из торговцев, кто промышлял сбором в близлежащих лесах вкуснейших ягод и лесных орехов, лишались таким образом едва ли не половины своей добычи! Долженствующие осуществлять охрану общественного порядка чины, наведывались к ним, бывало, и по нескольку раз за день, прямо-таки бессовестно опустошая их туески и лукошки – конечно же, никогда даже и не заикаясь о том, чтобы оплатить съеденное.
Высокому губернскому и областному начальству жалобы лавочников на подобное с ними обращение считались слишком мелким и незначимым делом, и потому годами игнорировались. Городовые же благодаря тому стали почитать это своей прямой и законною добычей. Семенов, во главе нашего тайного сообщества, решил по возможности прекратить, или же по крайней мере, сократить сию порочную практику. Не получив на то официального решения, мы, как и во многих других случаях, стали действовать на собственное усмотрение…
Происходило это так. Разбившись на пары – а порою и в одиночестве, прохаживались мы, в полном своем официальном облачении, в мундирах и шинелях, по торговым рядам, в поисках еще одного «оголодавшего» околоточного надзирателя. И как только видели его жадную руку, запущенную в очередное ягодное лукошко, быстро приближались к нему и… и собственно, ничего не предпринимали. Почему же?
- Дабы не нарушать ни буквы, ни духа закона, не должны мы своими действиями напрямую препятствовать тому, что совершает должностное лицо при исполнении своих служебных обязанностей… - растолковывал нам Семенов. Так что, увы, перехватить загребущую руку околоточного мы никак не могли… однако же, встав по бокам от него, начинали пристальными взглядами сопровождать каждое движение руки его, от чужого товара к собственному рту… и снова к товару, и снова ко рту…
Приходилось ли когда вам, почтенный читатель, угощаться чем-либо, пусть даже и вполне законно принадлежащими вам яствами, под неотступными взглядами присутствующих? Даже глаза бессловесной твари, вроде пса или канарейки, в таких условиях бывают совершенно невыносимыми! А ежели окружают тебя своими взглядами вовсе не канарейки, а губернские служащие в полном облачении? А ежели знаешь, что вкушаешь не свое, а, скажем по чести, краденное? А ежели наблюдают чуть поодаль за сей сценой и окрестные торговцы, и уличные мальчишки, и всяческие добропорядочные обыватели? Которые прежде были готовы всегда скромно отвести взгляд каждый раз, как видели творимое должностным лицом беззаконие, а теперь, внезапно, вслед за этими наглыми молодыми чиновниками, взгляда отводить не желающие?
Вот то-то и оно… Дольше нескольких секунд выдержать нашего молчаливого присутствия при своей хищной трапезе не сумел ни один из городовых и околоточных чинов. Багровея от смущения, бросал он обратно в туесок лавочника уже зачерпнутую горсть вожделенных орехов или семечек и под скрываемые, но все же пробивающиеся смешки окружающих, скорым шагом ретировался с места своего позора.
Мы же, поставив на своем мысленном ружье еще одну зарубку – в честь «расправы» над очередной «жертвой» - отправлялись на поиски следующего беззаконного расхитителя товара у беднейших торговцев… или же, уже под вечер, собирались вновь нашим тесным кругом за полюбившимся столом трактира, чтобы поделиться достижениями еще одного дня, проведенного с пользой как для собственной души, так и для общественного порядка и справедливости, какими они должны были быть в нашем представлении. 

***
То ли какая-либо из совершенных нами авантюр была тому виной. То ли накопившееся раздражение от целого ряда предшествующих событий, вследствие которых о Степане Семенове сложилось впечатление как о подлинном возмутителе спокойствия в нашем сонном городке. Но вскоре, уже в феврале 1827 года, пришлось ему столкнуться с весьма неприязненным отношением генерал-губернатора Капцевича. Отнюдь не оценив новых веяний в среде городского чиновничества, ставшего отчасти отказываться, вслед за нашим примером, от излишних поборов и жестокостей в адрес простых обывателей, Петр Михайлович, оценив все «за и «против», принял решение. Степан Семенов для дальнейшего отбытия ссылки был отправлен в Усть-Каменогорск – крепостное военное поселение, в сравнении с которым Омск можно было бы представить блистательной столицей.
С огромным сожалением расставались мы с нашим другом (еще не зная, что не на долгий срок…), однако он успокаивал нас словами о том, что «не место красит человека, а человек место», и что в новых обстоятельствах он таки найдет возможность продолжить наше общее дело. Утешительным фактом в этих обстоятельствах было и то, что областной начальник Сент-Лоран, без согласования с Капцевичем, назначил Семенова в месте его нового пребывания на должность городского судьи, где он, на протяжении нескольких месяцев, успел показать все свои наилучшие качества.
О правосудии, достойном имени царя Соломона и лучших образцов римского права, заговорили повсюду, от дамских салонов до офицерских собраний. Из уст в уста, со смехом и восхищением передавались байки об остроумных решениях, принимаемых Семеновым по поводу самых различных тяжб и разбирательств. Правда, Капцевчем, до которого также докатилась волна этих слухов, это вновь было воспринято как нарушение общественного спокойствия, и наш Степан был понижен в должности до рядового канцелярского служащего при городском суде…
Неожиданные перемены случились летом того же года. По каким-то собственным причинам, Петр Михайлович принял решение об отставке, и новым губернатором Западной Сибири, взамен него, был назначен некий Вельяминов. О нем мы ничего не знали… как впрочем, и он сам покуда ничего не знал о сложившихся в сей области раскладах сил… И потому сразу же после отъезда Капцевича ставший его подлинным покровителем и защитником Сент-Лоран немедленно затребовал его из Усть-Каменогорска обратно в Омск, с  назначением на прежнюю должность в областном управлении.   

***
Не раз в своих воспоминаниях доводилось мне с благодарностью воскрешать в памяти образ добрейшей души человека, наиболее сердечного из всех встреченных мною на жизненном пути начальников, Василия Ивановича Де-Сент-Лорана. Не боявшегося окружать себя скорее людьми знающими и здравомыслящими, нежели льстецами и празднословами. Его искренняя симпатия к деятельности Степана Семенова, и многократное заступничество, не раз служило защитой нашего сообщества перед генерал-губернаторской администрацией.
Однако же, случилось так, что однажды именно инициатива Василия Ивановича послужила причиной для многолетней – а как нам на тот момент казалось – окончательной ссылке Семенова из Омска, и фактического прекращения существования нашего братства.
Связана была эта история с весьма примечательным событием. В нашу степную глушь, вдали от всех известных центров цивилизации, неожиданно должна была прибыть высокая иноземная делегация, во главе с именитым ученым-натуралистом Александром-Фридрихом Гумбольдтом.
- Вы только представьте, он уже успел побывать и в Поволжье, и на Урале, - делились мы друг с другом новостями о неожиданном госте наших мест. – И все это не только что не тайно, но по прямому указанию государя! Зачем? Почему?
- Для того, чтобы разведать здешние горные промыслы, - отвечали знающие, успев прочитать срочные депеши, повествующие о прибытии почтенной делегации. -  Чтобы дать рекомендации, где и каких предприятий, то ли добывающих из недр земных полезные ископаемые вещества, то ли превращающие их во всякого рода необходимые в хозяйстве предметы, следует разместить поболее, а в каких губерниях и вовсе не стоит…
- А что же в Омске? Как полагаете, следует ли строить что, или лучше погодить?
- А кто же то знает… Что он ищет, этот Гумбольдт, в наших землях, и по каким принципам строит свои планы-прожекты – о том ему одному и ведомо…
Как оказалось, едва ли не на каждом из этапов путешествия сей академической делегации, сопровождали их некие представители «из местных». В каждом городе, в каждом краю, желая то ли не ударить в грязь лицом перед иноземцами, то ли искренне стремясь показать все имеющиеся першпективы своей губернии, местный правитель предоставлял путешественникам наиболее подходящих сопровождающих. Как правило, или из числа имеющихся под его «крылом» ученых, или же из наиболее образованных офицеров.
И надобно же было такому случиться, чтобы выбор начальника Омской области при назначении такого сопровождающего, пал именно на Степана Семенова? Натурализм и естественная история отнюдь не были его профессиональной специальностью. Был он, как известно, специалистом в области философии и права, суть явлениями человеческой культуры, науками же о природе интересовался исключительно в пределах обычного человеческого любопытства.
Тем не менее…
- Достойнее вас, Степан Михайлович, никто наш город перед лицом сей делегации, представить не сможет, даже и не извольте спорить! - пересказывал нам позднее сам не ожидавший этой милости Семенов слова Василия Ивановича Де-Сент-Лорана. – Мне ли не знать, каково образование и прочие умственные качества у большей части здешних моих подчиненных? Ученых по естественным наукам здесь не водится, да и откуда бы им взяться? Университетов в нашей губернии для них пока что не построено. Потому готов я поручить эту важнейшую миссию скорее человеку, способному ухватывать главную суть из знания великого, и в то же время подмечающего любые сведения малые… А кто же это, если не вы, Степан Михайлович?
- Вот так и стал я официальным сопровождающим лицом для этих путешественников, - рассказывал Семенов. - Где мы только не побывали за эти несколько недель! Я, наверное, до той поры и половины здешних мест не только не видел, но даже и по названиям не был знаком! Вот вы слыхали ли, допустим, о Риддерских рудниках?
- Что-то очень смутно слышали… страшное место, тяжелое… каторжане в нем золото моют…
- Да, именно так… И на каторжных, и на крепостных наших глядя, господин Гумбольдт приходил в состояние весьма меланхолическое, обещая каждый раз донести до государя императора сведения о недопустимо тяжелейших, едва ли не гибельных условиях их труда и жизни…
А вот бывал ли кто из вас, допустим, в Барабинских степях?
- Слышали о таких… бывать не приходилось. Больно уж далече от нас, да и с чего бы ехать туда… там ведь даже и не построено ничего? Одна степь да пустота кругом, куда ни кинь взглядом, до самого до горизонта?
- Верно, пустота в этих степях, на версты и версты кругом ни одного человеческого лица… Зато какие там луга, какое разнотравье, какие поймы речные! А птиц сколько. А зверья дикого! Сколько же красоты окружающего мира теряем, не видим мы, городские жители! Для нас ведь все богатство природы зачастую сводится – дай бог, если хотя бы к какому палисадничку возле дома, с десятком каких-то ягодных кустиков, парой деревьев, да клетке с канарейкой под окном… А оказавшись внезапно, в первый раз на степном просторе только лишь тогда и понимаешь ее величие, и будто ребенок открываешь для себя: «Что такое небо?» «Что такое воздух?» «Что такое солнце?»
- И что же еще… - продолжал Семенов. - На реке Катуни побывали. На Иртыше… Вы хотя бы можете себе представить, что такое – настоящая сибирская река, не скованная никакими гранитными или деревянными набережными, а расплескавшаяся по степному простору – на полное собственное усмотрение? А как мы гостили в казахских кочевьях!.. Какие это удивительные люди – вольные как птицы, живущие по своим степным законам… И насколько я могу судить, законы те, несмотря на кажущуюся дикость и варварство, порою не уступят по своей стройности и логичности и системе привычного нам государственного права… Нужно лишь присмотреться к сему непредвзятым взглядом, игнорируя свойственные нам предрассудки…
После этого путешествия Семенова было просто не остановить – без устали был он готов рассказывать нам о величественных красотах русской и казахской земли, о богатствах природных ископаемых, о которых, в свою очередь, сообщал ему, в ходе своих изысканий, сам Гумбольдт и его спутники – также ученые-естествоиспытатели, Густав Розе и Христиан Эренберг… Да мы и сами, преисполняясь светлой зависти, готовы были бесконечно слушать его рассказы, после которых от всей души хотелось расстаться с унылыми буднями канцелярий и присутствий, отбросить чиновничьи мундиры и чернильницы, и немедленно отправиться, верхом на добром коне, исследовать неизведанные дали, лежащие на версты окрест унылых серых улочек нашего городка…
Сам Александр Гумбольдт своим официальным сопровождающим остался чрезвычайно доволен – едва ли не в той же степени восхищения, что и Семенов, рассказывающий нам о степных просторах, горных отрогах и неведомых птицах, встретившихся ему в путешествии. Найдя в его лице великолепного собеседника, готового поддержать интеллектуальный разговор чуть не по любому вопросу, Гумбольдт провел эту часть своего долгого пути по России в бесчисленных обсуждениях… И далеко не только интересовавших его природных богатств, но и самых различных тем социального устройства и действующих на российских просторах не только природных, но и человеческих законов.
Спустя несколько месяцев, завершив свою длительную эпопею возвращением в Петербург и встречей с государем, Александр Гумбольдт в ходе аудиенции, будучи преисполнен самых добрых чувств и намерений по отношению к недавнему знакомцу, упомянул о Семенове в своем докладе о пребывании в омских землях. Будто бы «…есть-де в распоряжении местного управителя таковой ссыльный дворянин, чьи научные познания и умственные способности заслуживают-де много более высокого применения, чем прозябание на мелкой канцелярской должности в провинциальном судебном ведомстве…»
Расчету замечательного ученого на должные последовать вслед за тем послабления и поблажки в отношении ссыльного декабриста, увы, не суждено было сбыться. Государь император в ответ на указанное донесение изволил разгневаться, и устроить своим приближенным некоторый разнос касаемо того, что «…ссыльные наказуемые должны находиться в местах отбытия ссылки в положении близком к арестантскому! А не разгуливать, как им вздумается, в компании высоких академических делегаций, смущая иностранных гостей своими речами о социальном обустройстве отечества и положении крепостных!»
И как ни сокрушался впоследствии Гумбольдт, сожалея о своем неосторожном замечании, его доклад императору возымел действие прямо противоположное тому, что было ожидаемо. По прямому указанию из Петербурга, здешнему генерал-губернатору поступило распоряжение:
ссыльного Семенова, Степана Михайловича, немедленно перевести в места весьма более отдаленные, чем его нынешнее пребывание… Что и было немедленно исполнено новым для здешних мест генерал-губернатором Вельяминовым, недавно сменившим Капцевича на сей высокой должности. Степан Семенов был отправлен его распоряжением для дальнейшего отбытия ссылки в глухой таежный Туринск, откуда лишь спустя долгие годы сумел вернуться в Омск.
Помимо этого, позднее мы узнали, что доклад Гумбольдта был далеко не единственным дошедшим до столичных властей сведением о жизни и деятельности Степанова в Омске. Каким-то образом дошли до наших мест факты о том, что в предыдущий раз пребывание Степана в Омске было на несколько месяцев прервано не просто каким-либо капризом генерал-губернатора, как многим из нас чудилось ранее. В действительности же это произошло подлейшим образом – на основании доноса в высшие столичные инстанции.
Содержание его, благодаря различных административным связям, нам удалось-таки прояснить. Автор сего, потеряв всякое представление о чести и совести, отправил в III Отделение Канцелярии Его Величества, на имя графа Бенкендорфа, следующий текст:
«Здесь, в Омске, составилась шайка из гражданских чиновников, употребляющая разные средства к разрушению общего спокойствия. Лицо, управляющее вредными действиями, нарушающими порядок, есть некто Семёнов, тот самый, который был в тайном обществе, в числе государственных преступников.
Он вредным своим умом и хитрыми происками не только достиг того, что вызван в Омск, вопреки назначению бывшего генерал-губернатора, отправившего его в отдалённое место, Усть-Каменогорск. Успел даже снискать общую благосклонность, подобрал шайку областных чиновников и несколько месяцев действует с большой самонадеянностью. Через него благомыслящие люди оставили всякое знакомство, ибо встреча с сим коварным человеком причиняет отвращение. Все единогласно говорят, что для восстановления порядка, должно Семёнова удалить. Но шайка, им подобранная, защищает его в глазах начальства, которое не знает гнусного поведения этого человека.
Ревностный соучастник Семёнова в поступках и одинакового с ним образа мыслей, некто Сумин, живущий в городе Омске».
Содержание это было для нас вовсе не удивительным, хотя и изрядно позабавило всех наименование нашего сообщества «шайкой». Так и представили мы себя лихими людьми на горячих конях, с шумом врывающимися в города и селения… хотя на самом деле, веселого во всем этом было мало.
Автора же сего опуса определить нам так и не удалось, хотя и пытались это выяснить, задействуя самые различные связи, и просто обсуждая в нашем кругу различные догадки:
- Это Желдыбин, господа! Я просто уверен, что Желдыбин сумел выяснить подробности того, что таки произошло им в день посещения нашего города.
- Помилуйте, сударь! Отчего же Желдыбин? Предположим, мог бы он опознать во встретившем его «архангеле» нашего Семенова, и донести на него в силу своей естественной враждебности к декабристам. Но откуда бы ему знать фамилию Сумина, с коим даже косвенно никак не пересекался? Да и о множестве деталей предшествующего времени узнать он никак не мог… Нет, это совершенно точно был не какой-либо проезжий, а только лишь человек, сам живущий в Омске!
- А я полагаю, что это мог быть Жуковский… помните, один из тех офицеров, встреченных нами в игорном доме! Из тех, что так же, как и мы в тот вечер, положили глаз на меха купца Карасева?
- И он сумел выяснить, кто был организаторов всей той затеи, и с того самого момента затаил против него такую злобу, чтобы спустя столько времени написать сию кляузу? Гммм… Хотя… почему бы, собственно, и нет…
- А я думаю, это мог быть тот пристав, коего лишили мы его преступной добычи…
- А может, тот урядник, … помните, когда мы казаков от наказания спасали?
- А может…
- А может…
- А я думаю…
- А я…
И кого только не припоминали мы – из числа тех, что могли бы иметь против нас столь большой больной зуб! Эх, какое же это все-таки было веселое время, сколько всего удалось совершить!
Благодаря заступничеству нашего благородного и гуманного омского правителя Сент-Лорана, завершилась история нашей «шайки» почти безболезненно для всех ее участников. Сумина понизили в чине и отправили служить в какой-то еще из городов-крепостей, разбросанных по степным просторам к югу от Омска. Мне же, и остальным же нашим товарищам, чьим именам повезло не быть упомянутыми в доносе, посчастливилось избежать каких-либо последствий, хотя, к сожалению, сообщество наше, лишившись своего предводителя, вскоре распалось.
Кто-то по делам службы был переведен в другой город, кто-то по личным обстоятельствам вышел в отставку, многие обзавелись семьями – и сразу стало не до приключений… Мы, несомненно, продолжали обмениваться в письмах все новыми сведениями о деяниях «доброго барина» в его вечном овчинном тулупе и черном сюртуке… Спустя годы он все же вернулся в Омск, чего я уже не застал, к тому времени будучи переведен по службе в один из городов среднего Урала. Лично встретиться нам уж более не довелось, что не помешало нашей многолетней самой сердечной переписке о разнообразнейших предметах, от особенностей погоды в городах нашего пребывания до обсуждения принципов наилучшего государственного обустройства.