Болтовня

Эссе на эту тему я давно обещал сочинить одному моему знакомому по Прозе. Наша переписка длится уже долго и касается в основном политики. Как вы понимаете, это предмет, который приковывает внимание большинства, если не всех зрелых людей. Тех, которые возможно притворяются что они к этому равнодушны, но каждый день жадно ищут и поглощают политические новости, прогнозы, военные сводки. Тех, которые придя на работу, или в общении с родственниками демонстрируют показное равнодушие к злободневным темам, но вернувшись из общества политических профанов, сражаются с троллями в чатах, позабыв обо всем на свете К сожалению, СМИ очень мало размещают качественной аналитики, и по поводу хода боевых действий и по поводу новостей мировой политики. Взамен мы получаем тотальную документалистику, которая транслирует и доводит до нас каждый «пук» всякого рода Фондерляянов, и застывающие за мгновение до гибели фигурки солдат. Ежедневно совершающееся убийство немедленно выкладывается в сеть и конечно же попадает в цель. Цель – хрупкие человеческие души и слабые человеческие умы, которые непоправимо калечатся этими «нежными» прикосновениями современности.  Картина современной войны пишется мясом и кровью. Художникам, которые ее пишут (правителям и их слугам), безусловно гореть в Аду, а что делать тем, кто ее созерцает, кто способен ее понять и оценить? Ответ: осознанно страдать. Если не сейчас, так потом. Или, может, лучше избежать понимания? А такое возможно?
Не помню, кто из современных поэтов сказал: «После Бухенвальда поэзия невозможна»? И все растерянно умолкли. Остановились сюжеты, образы, рифмы. Замерли взволнованные голоса. Но, немного погодя, на фоне звенящей тишины из всех темных углов стал доноситься какой-то шум. Сначала он был похож на воркование голубей, но потом, когда стал достаточно громким и звуки обрели четкость, стало понятно, что это стальные клювы рвут мясо мертвых. Затем, все другие звуки заглушило чавканье. Падальщики и кровососы, быстро отклыгали и заполонили собой все газеты и журналы, обсели погибших, и выживших, затянули пиршественную песнь: «Никто не забыт!»
Здравомыслие и порядочность бессильно против алчности, а алчность изобретательна и беспринципна. Изначально было ясно, что слишком много слов девальвирует тему. Подростком я был вынослив, натягивался как струна при звуках торжественных слов, и оглядываясь вокруг с удивлением видел, как зевают мои сверстники.
-«Это нужно не мертвым, это нужно живым!»
- Для чего? Для чего живым нужны были эти слова, которые они в лучшем случае пропускали мимо ушей, а в худшем превращали в повод позубоскалить?
«Чтобы не было войны!»
- Как?! Как могла лицемерная болтовня спасти нас от этой беды?
Ответ мы знаем: никак. Но тогда… Попробуй только скажи, сразу получишь лицемерно-гневный ответ «Ты оскверняешь память погибших героев! Ты помогаешь нашим врагам!» Теперь мы знаем, что болтовня хороша была лишь для того, чтобы заполнить ею промежуток между двумя войнами. Скоротать его, сократить. Она также очень хороша, для того чтобы заполнить ею промежуток между двумя мирами, лежа на диване, или утопив жопу в компьютерном кресле, наблюдая за войной в прямом эфире…
Есть у меня одно детское воспоминание:
В школу прибежали пацаны: на автостанции драка! До автостанции одна минута быстрым шагом. Через минуту вся школа была там. Я в числе прочих: двое взрослых мужчин стояли на пятаке, где останавливаются автобусы, держа друг друга за грудки. Долго-долго  стояли. И зря мы так спешили. Собственно драки никакой не было. Но так думал видимо один я. Я видел, что они держат друг друга за одежду и говорят друг другу одни и те же слова: Ты что о(борз)ел? - Нет, это ты о(борз)ел! - Я тебе сейчас (вреж)у! - А я тебя тогда (зареж)у! - Пошел (к черту)! -  Сам иди (к черту)!
Один из них был высокий русоволосый, в светлой рубашке с оторванными пуговицами. Сразу видно: драчун. Второй – черноволосый, курчавый, в пиджаке и брюках. Разве что не в галстуке. Так я узнал, что чабаны не носят галстуков. Светлый был повыше, черный пониже. Но, хотя черный выглядел совершенно мирно, он не выказывал страха.
Какая-то тетка попыталась нас прогнать: идите мол отсюда, они говорят нехорошие слова. Матюкаются.
Мой одноклассник, со смехом, снисходительно поправил тетку, они не матюкаются, тетя, они махаются.
Махача, однако не было, хотя время шло. Уже начался следующий урок, но никто на него не пошел. Не подумайте, что в школе был бардак с дисциплиной. Нет, дисциплиной в школе заведовали серьезные люди, бывшие фронтовики. И она была хорошей. Но махач… Это святое. Это понимал любой школьный бюрократ. Тут все правила и законы мирного времени переставали действовать.
Те, кто успел к началу этой драки успели рассказать прибывшим, что светловолосый приехал на тракторе. Этот трактор, такой же задиристый, как его хозяин стоял рядом и затруднял нам возможность слышать бессмысленные реплики дерущихся. Его никто не глушил, ведь в те времена трактора заводили утром и глушили вечером. Черноволосый приехал на аккуратной бричке, запряженной смирной лошадкой, а костюм на нем был такой же как у нашего завуча. Он был не один. Его товарищ сидел на козлах и держал вожжи. Бричка была «современная», удобная, с резиновыми колесами. Сейчас я понимаю то, чего не понимал тогда: что в схватке на автобусном пятачке сошлись две культуры. С одной стороны бричка, с другой трактор. Но я разглядывал не только дерущихся и их имущество. Однообразие их диалога и отсутствие активных действий способствовало тому, что я от них отвлекся и стал разглядывать зрителей,  других пацанов. У тех горели глаза. Они аж пританцовывали и в воздухе делали боксерские движения. Гляди! Гляди! Как он его. А как тот его! Я снова перевел взгляд на дерущихся: у них было без изменений. Двое мужчин стояли неподвижно, и говорили друг другу детские маты. Мне удалось принять, что реальные битвы  не похожи на битвы в индийском кино, к которому мы имели неограниченный по сравнению с другими источниками познания жизни доступ, и через призму которого продолжали смотреть на дерущихся мои сверстники. Я просто увидел, что мужчины не знали, что им делать. Они «подвисли», и сколько это продлится не прогнозировалось. Но что-то все-таки произошло. Светлый сделал какое-то движение. Клинч распался. Н лице черного, на щеке появился горизонтальный разрез, из которого несколькими струйками неравной длины вниз потекла кровь. Толпа ахнула и подалась ближе, как во время смертельного циркового трюка, и мальчишки вытягивали шеи предвкушая еще большую кровь. Однако, как оказалось, все закончилось. Хотя, как я понимаю, могло стать и убийством. В таком вот бессмысленном стиле.
 Светлый прыгнул в свой трактор, к нему влез еще один в рубахе навыпуск, и трактор как-то сердито, победно, подпрыгивая на кочках развернулся и стал удаляться. В заднем стекле были видны спины трактористов и затылки с грязными сосульками мокрых волос. Затылки воинственно подпрыгивали до потолка. Как будто они бурно обсуждали то, что только что случилось, но это была иллюзия. Трактор работал громко и внутри него разговаривать было не возможно. А побитые кабардинцы (это были они) не спеша уселись на бричку. Черный, прижал платок к рассеченной щеке. Второй взмахнул вожжами. Мальчишки, пробежав за ними метров сто, отстали и группками двинулись на скучный урок. Я вспомнил впечатление от этого случая позже, когда взрослым смотрел фильм Куросавы «Расемон». Нелепый бесконечный поединок разбойника с самураем, множество неловких нерасчетливых движений, жалких слов. И на этом фоне торжественный мужской воинственный нарратив духа самурая, который претворяет в драму происходящий фарс.
Черт, я не хотел бы чтобы читающие эти строки подумали, что я считаю, что все, что говорится на тему войны говорится или из хвастовства, или из самооправдывания, или ради введения в заблуждение, или ради корыстных целей. Например, хайпануть на теме войны, притворяясь летописцем, призванным увековечить серьезность человеческих дел, или пророком, который предскажет драматическую победу «наших» в этой, не даст остыть решимости победить в следующей войне. Черт побери, но чего же они все хотят, давая один неверное предсказание за другим? Неужели они подло спекулируют на человеческом страхе за судьбу своих детей? Не может быть!
Давайте просто считать, что в нас осталось еще очень много от наших предков, обезьян. Обезьяны не умели говорить, но нашу пустую болтовню мне почему-то хочется назвать обезьяньей. Если бы обезьяны мира внезапно заговорили, они бы начали превращать в слова все свои мелкие эмоции.  Именно это происходит, когда собирается толпа людей и они один за другим, словно неся эстафету, несут околесицу, в которой исчезают все оттенки мысли, наития, сомнения, логика. Люди превращаются в орущих обезьян. А сейчас им даже не надо собираться вместе. 
Да простят меня те, кто искренне тревожится и искренне печалится, особенно те, кто познал утрату.
Да простят меня те, кто искренне заблуждается в своих прогнозах, пытаясь разглядеть нашу судьбу в тумане будущего.
Да простят меня даже те, кто сошел с ума слишком пристально вглядываясь в бездну прошлого.
Их мало, они одиноки, их легко узнать. Многие умерли от сердечно сосудистых проблем, которые усугубились в первые же месяцы боев. Некоторые сгинули бесследно, ибо их слова были «как иглы и вбитые гвозди», слишком опасные, позволить им продолжать раздаваться. Словно кто-то «заботливо» вынул все палки из колес войны. И вот, повсюду словесная пена вспухающая, как на дрожжах. А надо взять себя в руки, сжать в упрямой усмешке рот, и делать что то что будет полезным для себя и для страны. Это должно подсказать сердце, с явными (или зачаточными) признаками сердечно-сосудистых проблем, которому очевидна хрупкость, спонтанность и конечность мира.
Но будет конечно не так. Болтуны вечны. Они продолжат болтать, уверенные в своем бессмертии, в незыблемости своего мира. В том, что у них бесконечно много времени  на болтовню.