Повесть о первом омском фотосалоне

1875 год

В гостиной Вениамина Караваева, омского краеведа, стоял густой запах крепкого трубочного табака, разнообразных наливок и настоек на таежных ягодах и еловых шишках, а также приличествующих случаю закусок. Уже не первый час продолжалась встреча двух давних друзей, товарищей по юношеским затеям и мечтаниям, не видевшихся, волею судеб, добрый десяток лет. Главный знаток всех городских былей и небылиц, таинственных историй и загадочных происшествий, случившихся в Омске за его полуторавековую историю, принимал в этот день в своем доме старого приятеля, Мишку Валежного… ныне – Михаила Захаровича, помощника инспектора по судебным делам Западно-Сибирского губернаторства. Прибывшего ненадолго по служебных делам в Омск, город своего детства и юности.
 
О чем только не переговорили! Успели и прошлое вспомнить, и настоящее обсудить, и о будущем задуматься… Дошло дело и до любимого их когда-то совместного увлечения – поиска зачарованных мест на карте города, таких, в которых что-то да не так пойдет, как положено… то озноб посреди лета, то дождь среди ясного неба, а то ли вовсе нечто необъяснимое, будто гости из какого-то параллельного мира…

- А мест таких сейчас становится все меньше, - с сожалением отметил Караваев. – Как и рассказов про них. Раньше-то, в юности, у меня целая тетрадка была, вот такая! – показал он пальцами толщину. – Вся сплошь наполненная такими быличками, от старожилов записанных, да и не только… дети, бывало, играя, тоже находили что-то такое… от чего – либо мороз по коже, либо напротив, радость на душе. А казаки сколько рассказывали! И о том, что в патрулях доводилось видеть, на городских окраинах, и о всякого рода необъяснимом в окрестных селах да лесах… они все это чаще «нечистью», «поганой силой» кликали, а что это было на самом деле – поди узнай!

- А сейчас что? Разве иначе? – поддержал разговор Валежный.

- Совершенно иначе. Веришь ли, порой и за год ни одного нового случая не услышишь, ни одной новой точки в городе не обнаружишь… Почему? Не понимаю. Уходит, наверное, что-то из города. Сказка, тайна… Может быть, потому что ведем мы себя как-то неправильно. Не ценим то, что вокруг нас. А может и наоборот, слишком пристально всматриваемся в тайное – а оно от этого портится, вянет…

Помолчали. После повспоминали о том, как еще мальчишками облазили мрачные развалины складов в сгоревшем когда-то городском квартале… и старые фортификации, оставшиеся с тех времен, когда и самого Омска как города еще не было… и подгнившие мостки старой набережной… В поисках то ли старинных кладов, то ли каких-то неведомых мохнатых существ с почти человеческими лицами, то ли невидимых дверей, через которые можно заглянуть будто бы в другой мир.

- А все-таки знаешь, какое самое сильное, самое значимое место этих самых тайных сил было в Омске? Фотосалон Темкина. Помнишь?

- Помню ли… А! Это та самая история! Которую тебе и довелось расследовать! Так ведь?

- Да, именно… помню ее во всех подробностях, как будто вчера все было. Подобных приключений со мной, наверное, больше никогда в жизни и не происходило, хотя и повидать пришлось немало.

- А ведь я об этом, пожалуй, что почти ничего и не знаю, - задумчиво сказал Караваев. – Не поверишь, вообще мимо прошло.

- Как же так? Чтобы от тебя – да ускользнула такая роскошная история? Гм, а ведь и правда, мы с тобой ни разу в тот мой приезд сюда и не повидались, отчего так?

- Меня же не было в городе, Михась. Я как раз в то лето отправился в свою первую экспедицию, на раскопки древнего многовекового города… Там, знаешь… - Вениамин неопределенно помахал в воздухе рукой. – К северу, в лесах. Где до этого камни находили с выбитыми на них древними письменами. Отправились мы туда надолго, встали лагерем… и до поздней осени там оставались.

Когда я вернулся – вся эта история с фотосалоном давно завершилась, и если поначалу я еще хотел расспросить подробности у очевидцев, то как-то все дела, дела мешали… а потом уже и забылось. И вот теперь ты вдруг об этом напомнил! Тот, кто как раз и расследовал всю эту авантюру! Ты ведь лучше всех знаешь каждую подробность этого загадочного происшествия?

- Да, наверное… все из первых рук.

- Ну так расскажи! А то – что же это, действительно – в моей коллекции недостает самой главной жемчужины!

- Что ж, тряхнем, как говорится, стариной… Такую историю вспомнить – одно удовольствие!
 
***
Рассказ Михаила Валежного. 1856 год.

Как все начиналось-то, знаешь? Шум, крики… странное жуткое дело – люди в городе начали пропадать! Да какие люди! Все сплошь девицы юные, или жены молодые… Дочь купца Рукавишникова, невеста поручика Альбрехта, супруга профессора Воздвиженского… Вот с нее-то, кстати, вся история и завязалась, с Натальи Васильевны Воздвиженской, ее пропажу и обнаружили, и шум подняли… а о том, что и прежде такие случаи бывали – это уже позже выяснилось. Ну да ладно, давай я расскажу обо всем в том порядке, в каком мне стало известно.

Я ведь тем летом только-только в Омск вернулся из Москвы, после университета. Готовился вскорости поступить на службу, пока же – просто осматривался, привыкал заново к здешнему образу жизни. А по контрасту с московскими студенческими годами, здесь мне вообще виделось некое вековое сонное царство… Такое, знаешь, как в сказке – застывшее под колдовским заклинанием, и ждущее только прихода рыцаря, который поцелуем разбудит зачарованную принцессу, чтобы сбросить морок со всего королевства.

Так, собственно, «принцесса»-то и оказалась в центре событий, только целовать ее не довелось, хо-хо… Само собой все закружилось внезапным шквалом событий.

Мне повезло наблюдать историю с самого ее начала благодаря тому, что в ту пору квартировал я в доме прямо напротив профессорского. И в один прекрасный день, завтракая у открытого окна, вдруг услышал неожиданный шум, доносящийся со стороны жилища четы Воздвиженских. Возмущенные крики ранее всегда спокойного и благообразного Афанасия Семеновича, жалобные причитания прислуги, чуть позднее – топот прибывшего к месту происшествия небольшого полицейского патруля, их свистки и окрики в адрес начавших собираться вокруг дома окрестных зевак…

Гонимый любопытством, я спешно завершил свой завтрак и одевшись, также выскочил на улицу. В свое оправдание могу сказать, что двигало мною не только праздное любопытство, но и тот факт, что уже через несколько недель должен я был поступить на службу в судебное ведомство, имея к тому положенные документы о соответствующем высшем образовании. Поэтому, полагая себя без пяти минут должностным лицом, прямо заинтересованным в расследовании городских происшествий и беспорядков, я направился к соседскому дому, предполагая, как наиболее вероятное, случившееся там ограбление или нечто подобное.

Шум и крики, доносившиеся из профессорского особняка, к тому времени стихли. Не осталось праздных прохожих, скрылся из видимости и отряд служивых… Охранять место происшествия остался, как я мог заметить, лишь один полицейский невысокого чина… в лице которого мне увиделось нечто знакомое.

Воистину, Омск – большая деревня! Конечно же, мы были знакомы. Молодой десятник в дешевой шинельке, оставленный постовым у профессорского дома, был ни кто иной, как мой недавний однокашник Гриша Савинов.

Ты с ним, скорее всего не был знаком, он никогда не входил в нашу компанию. Пока мы с тобой и другими купеческими отпрысками, все свободное время шатались по округе в поисках кладов и приключений, Гриша с самых юных лет вынужден был работать, став после гибели отца – тоже, кстати, полицейского служащего, едва ли не главным кормильцем в своей семье. Тем не менее, в школьные времена мы с ним, можно сказать, приятельствовали, и потому я без малейших опасений приблизился к постовому:

- Гриня, друг! Какими судьбами!

В первые секунды он будто бы дернулся сказать обычное в таких случаях «Разойтись! Не положено!» - однако тут же узнал меня и оглядевшись, нет ли где поблизости начальства, улыбнулся:

- Служба, Михась! Давно не виделись. Слышал, ты аж в Москву учиться уезжал…

Слово за слово, удалось выведать у него некоторые подробности утреннего происшествия. Афанасий Семенович Воздвиженский, по каким-то личным причинам воротившийся из своей поездки двумя днями ранее намеченного сроку, обнаружил отсутствие в доме своей законной супруги Натальи Васильевны. Что было весьма подозрительно, учитывая и ранние утренние часы сего события, и того факта, что ни в городе, ни в пригороде не было у нее никаких родственников, к которым, казалось бы, она могла отправиться в гости, да там и заночевать…

Никак не помогли раскрытию этого исчезновения допросы горничной и кучера (это и были те самые крики и причитания, что обеспокоили меня во время завтрака): оба они клялись и божились, что не имеют ни малейшего отношения к пропаже профессорской супруги.

В настоящее время господин Воздвиженский, вместе с домашней прислугой, отправился в участок, чтобы дать подробные показания касаемо совершившегося происшествия…

- Хотя… - с сомнением протянул Григорий. – Вряд ли какое-то дело всерьез будет заведено. Ну сам посуди, куда могла упорхнуть такая юная пташка из семейного гнездышка почти 60-летнего супруга?

Что же, это было ожидаемо. По городу полетели немедленные слухи, что прелестная Natalie, воспользовавшись отъездом мужа, нашла утешение в объятиях какого-либо черноусого гусара. И объявится она, скорее всего, целой и невредимой, уже на следующий день, с тем чтобы оказаться дома до предполагавшейся ранее даты возвращения супруга.

Именно такие насмешливые предположения успел я услышать за этот день далеко не единожды, прогуливаясь по городу, заглядывая то в лавочки на центральных улицах, то в различные присутственные места – куда по делу, а куда и просто для разведывания имеющихся мнений. Нельзя сказать, что это дело захватило меня с первой же минуты. Поддавшись всеобщему настроению, я тоже предположил, что речь идет о банальном адюльтере, и рассчитывал забыть о нем уже буквально через пару часов.

К вечеру, отправившись ужинать в ближайший трактир, я вновь увидел Гришу Савинова… одно из череды тех совпадений, которые так потихоньку и втянули меня в расследование этого дела. Завидев меня, он радостно помахал рукой, приглашая присесть за его стол. Выпили по стаканчику, обсудили новости…

Почти никакой новой официальной информации у Гриши не оказалось – за исключением несколько странных результатов обыска в комнате пропавшей дамы. Со слов мужа, прелестная Natalie исчезла, не прихватив с собой никаких самых необходимых девичьих принадлежностей. Ни гребня ни взяла, ни заколок, ни любимого сорта воды для умывания, ни даже кошелечка с монетами… Отсутствовало в комнате лишь одно из ее платьев – самое простое, повседневное, скромное платье – да очевидно, несколько предметов женского нательного ношения, упоминание о которых недопустимо в приличном обществе.
 
- Иными словами, выглядело это так, будто профессорская супруга вышла из дому не далее, чем побеседовать полчасика с соседкой, или забрать из ближайшей лавочки заказанную корзину с припасами… - задумчиво произнес я в ответ на тираду Гриши. – И вовсе не похоже на поведение женщины, готовящейся провести ближайшие несколько дней на амурном свидании…

- Вот то-то и оно, - равнодушно пожал плечом десятник Савинов, и продолжил ужинать, желая поскорее забыть о надоевших служебных делах.

 ***

А Наталья Васильевна действительно объявилась к вечеру следующего дня. Совершенно неожиданно, будто бы материализовавшись ниоткуда, вдруг вошла в двери своего дома. Сам я этого, признаюсь, не видел, так что пересказать могу лишь с чужих слов… уж не знаю, как и кем разнесенных. Видать, домашняя прислуга, бывшая тому свидетелями, не удержалась, чтобы не рассказать о том своим товаркам да ближайшим лавочникам… а там уж и по всему городу слух пошел… Но в общем, было это так. Любезная Natalie в совершеннейшем спокойствии и с ласковою улыбкой на лице, вошла в дом и проследовала в свою комнату, как бы не видя ни оторопевшего, потерявшего дар речи мужа, ни изумленной горничной… Была она в том самом платье, о котором свидетельствовал Афанасий Семенович – что только лишь оно отсутствовало среди ее личных вещей.

Профессор Воздвиженский сперва оставался несколько минут недвижим, будто бы обращенный в соляной столп, после же едва не упал, хватаясь за сердце и шепотом причитая: «Да что же это… Да как же это…» Горничная же помогла ему сесть на стул и подала сердечных капель. Спустя какое-то время, обретя силы и уверенность, Афанасий Семенович решительно направился в комнату супруги, желая выяснить причины ее временного отсутствия. Несомненно, был он при этом в великом гневе, полагая, будто юная супруга таки выставила его перед всем городом посмешищем и рогоносцем.

- Что это происходит, сударыня? Как прикажете понимать ваше поведение? – начал он было свою речь, войдя к ней… И даже осекся от неожиданности, увидев, что Наталья Васильевна, как будто ни в чем ни бывало, занимается всегдашним своим рукоделием, вышивая шелковыми нитями прелестные нежные цветочки…

Услышав мужа, никогда прежде не повышавшего на нее голоса, Наталья изумленно вскинула на него взгляд своих огромных волнующих глаз:

- Я… не понимаю. А что-то происходит?

- Но где же вы были все эти дни?

- А, вы об этом… Не стоит об этом говорить. В одном очень хорошем месте. Просто чудесном, - и она обезоруживающе улыбнулась. – Я пока не могу рассказать… может быть, как-нибудь потом. Хорошо?

- Да, конечно… Хорошо, душенька моя.

И тут далее я просто перескажу слова Афанасия Семеновича, те что он в последующие дни не раз повторял и в кругу коллег, и давая объяснения в полиции, и вообще каждому, кто желал его выслушать.

«…и видите ли, господа… сказавши это, она была так спокойна, так невинна, настолько, если можно так выразиться, благостна… что у меня просто совершенно мгновенно с души упал камень. Я понял, насколько неуместны и ошибочны все мои подозрения… От нее будто бы исходил какой-то неземной свет, какого-то неземного блаженства. Так что, если бы она вдруг сказала в этот момент, что была в эти дни на послушании в монастыре, или же просто где-то в уединении предавалась молитвам, я бы немедленно ей поверил. Но она не стала этого говорить. Не стала ничего объяснять. Ну и правильно! И не нужно. Я полностью ей доверяю. И ничуть не сомневаюсь, что она действительно была в каком-то очень хорошем месте, где с ней не могло произойти ничего дурного… и она сама не совершила бы никакого дурного поступка…»

Полицейское расследование данного происшествия также едва ли не сразу было закрыто. Заявление о пропаже супруги господин Воздвиженский в тот же день аннулировал, а прибывший в его дом для проверки сего расследователь, мог тотчас же убедиться, что искомая Наталья Васильевна жива, здорова, не имеет никаких физических либо душевных травм…

Отвечая же на необходимые для закрытия дела вопросы, она едва ли не слово в слово повторила то, что сказала давеча мужу: что не произошло ничего особенного, и что она была в очень хорошем месте, и беспокоиться по поводу этих нескольких минувших дней совершенно не стоит.

- Нет, погоди, брат, - попытался заспорить я с Савиновым, пересказавшим мне это за одним из ставших на то время привычными для нас, совместных ужинов в трактире. – То есть как? Она вот это сказала – и этого оказалось достаточным, чтобы далее не проводить никакого следственного действия, не попытаться что-то выяснить? Это неправильно! Так не делается расследований!

- Ну... не знаю, что еще тебе рассказать, но именно так все и было. Сказала – и закрыли дело. А что тут, собственно, расследовать? Дама, на самом деле, не пропала, а по всей видимости, уезжала куда-то по собственной надобности. А уж что это была за надобность – это дело семейное, пусть они это сами между собой выясняют!

- Хорошо. Ну а как же то, что она не взяла с собою ни копейки денег, ни одной вещи? И как же то, что появилась она будто бы ниоткуда, и никакой ни кареты, ни телеги не было поблизости, чтобы ее из этой поездки возвернуть?

Гриша удивленно посмотрел на меня и дважды моргнул своими светлыми водянистыми глазами:

- Не знаю… А не все ли равно?

Я промолчал, не желая спорить с товарищем. И списал это невнимание к деталям на сугубую провинциальность здешних полицейских и следственных органов, по всей видимости, не знакомых с современными аналитическими способами расследования преступлений и прочих происшествий. «Что ж, вот скоро и я приступлю к должности – и успею всех поразить своими способностями к расследованию, подкрепленными неведомыми вам, омичам, современными знаниями» - не без хвастовства подумал я. Пока же у меня возникла идея каким-то образом, несмотря на закрытие дела, попытаться самостоятельно расследовать произошедшее.

 ***

Для начала хотелось бы каким-то образом попасть на место происшествия, то есть, в дом к чете Воздвиженских. Сделать это было непросто. Ведь несмотря на близкое соседство, я покамест не был с ними лично знаком… Однако волею судьбы, снова в лице Гриши Савинова, такая возможность мне предоставилась буквально на следующий день. Я завидел его в нашем переулке снова утром: он нес из полицейского ведомства некую депешу, предназначенную лично в руки Афанасию Семеновичу. По всей вероятности, это была не более чем просто формальная отписка департамента об официальном закрытии дела.

- Гриня, по дружбе! Дай мне этот пакет! Я сам его передам профессору.

- Нет, ты что. Не имею права. Служебный документ.

- Да ты не переживай… я его даже открывать не буду, слово даю! Просто вместо тебя постучусь к нему в дом и хоть одним глазком загляну… вдруг да что-то замечу интересное по этому делу!

- Странный ты человек, Михась! Ну да ладно, бери. Смотри только, ничего там не натвори, за что мне потом отвечать придется!

И вот, теперь я в роли посыльного направился к соседскому дому. На мой стук открыла горничная. В ответ на мое: «Важная депеша. Лично в руки господину Воздвиженскому!» - она остановила меня на пороге прихожей, и отправилась звать хозяина. Я же попытался заглянуть в гостиную…

Ну что ж. Комната как комната. Не слишком богатого, но и не бедного человека. Заботливую женскую руку, ведущую хозяйство, выдавали многочисленные вышитые и кружевные салфеточки, прикрывавшие едва ли не каждую поверхность мебели, изящные фарфоровые статуэтки на различных полочках… О профессорских интересах свидетельствовали несколько высоких, едва ли не до потолка, шкапов с книгами и роскошный глобус в латунной раме, украсивший один из углов этой небольшой гостиной.

Картин на стенах я не приметил; лишь на каминной полке, в резной рамке, стоял довольно большой фотографический портрет, изображавший, очевидно, супругов Воздвиженских.

На этом мой краткий осмотр пришлось завершить, поскольку мне навстречу вышел сам хозяин дома. Не обращая особого внимания на мою личность – а кто вообще обращает внимание на посыльных? – он принял пакет с документом, расписался в ведомости, и со словами «Честь имею, молодой человек!» - выпроводил меня прочь.

«Что ж, расследование временно зашло в тупик!» - мысленно отметил я. Однако что-то давало мне уверенность в том, что дело далеко не окончено, а только начинается… и буквально вскорости мне довелось в этом убедиться.

 ***

И что же? Не проходит и нескольких дней – как новое исчезновение в городе! Купеческая дочь Прасковья Анисимовна Рукавишникова, сказавши родителям, что погостит несколько дней у тетушки, в доме у сей тетушки, как это по случайности выяснилось, не обнаружилась! Какой шум, какой скандал! И ведь заподозрить ее во всяческих фривольных авантюрах было категорически невозможно, поскольку Прасковьюшка, увы, была чрезвычайно дурна собою… И обилия кавалеров в ее окружении никогда не наблюдалось.

Потому несчастные родители были склонны предполагать самое страшное. Оскользнувшись на мосту, утонула в реке? Заблудилась в лесу, да попалась дикому зверю? Похищена шайкой разбойников (да побойтесь бога, откуда бы здесь взяться разбойникам?) Словом, полицейские силы города были должны были вот уже в полном составе, с баграми и прочим вооружением, отправиться обшаривать ближайшие речное дно да окрестные леса…

Как вдруг – ну да ты уже, я полагаю, догадался! – появляется наша Прасковьюшка! Невредима, весела, чуть смущена тем, что ее отсутствие в доме тетушки таки было обнаружено… но в целом – в таком превосходном расположении духа, что будто бы и не по ее поводу случилось все это беспокойство и ажитация! А на все расспросы – лишь глазками беззаботно хлопает, да улыбается радостно: «Ах, оставьте, маменька, папенька… господин полицейский… Где я была – там меня уж нету! Сейчас-то я с вами, так что не стоит и думать об этом… я как-нибудь потом расскажу!»

И знаешь, что удивительно, друг мой Веня… Вот говорит она им это – и будто бы зачаровывает такими словами. «Да, да, - отвечают. – Расскажешь как-нибудь потом, доченька! Ничуть не сомневаемся, что думать об этом не стоит, раз все так хорошо вышло!» Вот такое удивительное доверие ее слова вызывают – будто все ей в ответ сразу и понимают: не надо об этом спрашивать, неважно это, и так все хорошо! Удивляешься, брат? Да вот я тоже удивлялся, пока все не раскрылось…
Но молву-то людскую таким макаром не остановишь! Пусть маменька с папенькой поверили ей, аки ангелочку, не задавая более вопросов… пусть полицейские чина расследующие проявили удивительное небрежение, как мне казалось, своими обязанностями… Но слухов о сем событии было столько, что всех и не упомнишь!

И знаешь, что самое главное-то люди говорили? Что не одни только Наталья Васильевна да Прасковья Анисимовна за последнее время исчезали да появлялись таким вот загадочным образом! А и до того подобное случалось, что наши омские горожане – по преимуществу дамы, однако же и не только – совершали подобные таинственные моционы в течение 2-3 дней, а после возвращались, как ни в чем ни бывало! И точно так же отказывались каким бы то ни было образом объяснить, где им довелось в эти дни оказаться!

И может, суждено было этому так бы и продолжаться, если бы не… Если бы не поручик Альбрехт, благодаря – а может быть, скорее «по вине» которого все тайное вдруг вышло на поверхность…

 ***

Итак, спустя несколько лишь дней после исчезновения, и благополучного возвращения Прасковьи Рукавишниковой, улицы Омска вновь оказались сотрясаемы безумным скандалом – воистину, необыкновенное лето выдалось в тот год! Однако на сей раз производимый шум оказался совершенно иного свойства.

Крики и угрозы неслись на этот раз из самого сердца города, с пересечения двух центральных улиц… с того самого места, где в прошлом году открылся первый омский фотосалон… Помнишь, говоря о профессорской квартире, я упоминал о фотопортрете в их гостиной? Так это не случайно я о нем упомянул! Вот из этого-то самого фотосалона и вылетел в один прекрасный полдень в самых растерзанных чувствах поручик Александр Альбрехт. Своими громогласными криками грозясь не то на месте зарубить, не то засудить самым страшным судом хозяина этого самого салона художественной фотографии…

Владелец же салона, по словам свидетелей, в невероятном испуге, спешил уверить его в том, что ничего подобного делать не следует, поскольку невеста сего поручика находится в добрейшем здравии, и будет ему возвращена сию же минуту, как только пан поручик отпустит воротник бедного фотографа и позволит ему вернуться в рабочую комнату для перенастройки фотографического аппарата…

Так вышло, что друг мой Савинов именно в сей момент находился неподалеку на своем полицмейстерском посту, и видел все происходящее в малейших подробностях. Подбежав же к месту происшествия с целью пресечения беспорядков, увидел он, как впоследствии рассказал, следующее:

- как владелец фотографического салона Абрам Темкин ловким движением выскользнул из рук удерживающего его поручика;

- в сей же момент он влетел дверь своего заведения и немедленно захлопнул ее за собою;

- упустивший свою добычу, разгневанный поручик Альбрехт попытался вломиться в захлопнувшуюся дверь, от чего его, с переменным успехом стал удерживать подбежавший постовой Савинов…

- подсобравшийся к той минуте гуляющий люд стал толпиться вокруг салона, желая едва ли не самосудом расправиться с приезжим «похитителем девиц»…

- однако уже в следующую секунду из вновь распахнувшейся двери таинственного заведения – как уже, наверное, ожидаемо, в полном добром здравии и неприкосновенности – вышла та самая невеста поручика Альбрехта – Мария Ермолаева…

Увидев которую тот немедленно прекратил буянить, и поспешил с нею вместе удалиться, отмахиваясь от требующего дачи показаний полицейского.

- Слушай, ты! – так, по словам Савинова наконец крикнул ему поручик. – Я сейчас все расскажу! Вот провожу невесту домой – вернусь и расскажу! И тебе, и всем… вообще всем! Кто только услышать пожелает! Вон там жди меня, в трактире!

После чего Савинов немедленно отправился разыскивать меня, и к нужному моменту появления поручика, мы уже ожидали его в указанном месте, где собралось и еще пара десятков любопытствующих. Было ли это со стороны моего друга нарушением в работе полицейского? Несомненно, было. Но в этом деле оказалось столько непонятных, и даже можно сказать, мистических событий, что было бы даже странно ожидать его расследования с соблюдением обычных процедур.

Итак, в сей же день мы прибыли в указанный трактир, дабы выслушать рассказ разгневанного поручика. Однако, оказавшись в нужном месте, мы обнаружили разительную перемену, произошедшую в его настроении за это недолгое время. Еще недавно готовый буквально рвать и метать, господин Альбрехт предстал перед нами в самом растерянном, но при этом достаточно доброжелательном виде… Из его сбивчивого рассказа, мы узнали примерно следующее:

- Незадолго до описываемых событий, случилось ему совершить визит в фотографическое заведение вышеупомянутого Темкина. Поскольку недавно полученное наследство предоставило ему некоторые возможности для «шикарной жизни», Александр Альбрехт, не смог придумать ничего лучшего, как заказать собственный ростовой фотографический портрет.

Разговорившись, в процессе создания портрета, с владельцем салона, поручик упомянул о том, что «… все то время, пока я здесь у вас сижу – какое-то странное волнующее чувство меня охватывает. Будто бы в море уносит». В ответ на что Темкин сообщил, будто бы чувствовать подобное дано далеко не каждому, а исключительно людям с тонкой душевной организацией и способностью к художественной фантазии. И что ежели он, Альбрехт, желает проверить, какого уровня развития эти его способности достигли, то пусть приходит сюда еще раз, при наличии двух-трех свободных дней. И якобы сможет он при этом увидеть места небывалые и самые фантастические, какие только возможны в его жизни – при соблюдении полной безопасности.

Любопытство, несомненно, взяло верх, после чего, по словам поручика Альбрехта, он, пришедши в салон спустя некоторое количество дней, путем некоторых неопределенных манипуляций, попал «туда – не знаю куда»! Вот именно такими словами из детской сказки.

«Что это было. – говорит – не знаю! Где такое возможно – неведомо! В каких землях… да там и земель-то нет! Нет там ни земли, ни моря, ни облака, а как описать то, что там есть – и слов-то таких на человеческом языке не придумано! Хотя нет, одно лишь слово могу найти: Счастье!»

- Нет, погоди! – стали перебивать его слушатели. – Что значит «счастье»? Богатство? Власть? Прекрасные девушки? Ратные победы? Что ты видел, друг, поясни!

- Ну, нет! Все что вы говорите – все пустое. Все ничтожно перед тем, что было в этом месте… или нет такого места, но где-то я же был? Но где… - снова в растерянности повторил поручик. – Знаю лишь одно: сердце мое этим счастьем было переполнено. И сколько времени я пробыл там – сам не ведаю, поскольку нет там ни времени, ни движения, а одна лишь преисполненность спокойствием и счастьем.

А вдруг в какой-то момент смотрю – а я вновь в заведении этого вашего Темкина, черт его подери, и он стоит возле этого своего аппарата, и так участливо на меня смотрит. «С возвращением, мол, в реальность, господин хороший. Чего еще изволите?»

Я уж сам себя не помня, вышел из его салона, да и думаю лишь обо одном: «А как же это я? Сам испытал столь прекрасное чувство. А жизнь моя, Машенька, с которой мы пообещались все на свете делить, и горе и радость любую – не со мною была?»

А в голове при этом будто бы колокольчик бренькает: «Молчи, мил-человек, молчи, никому не рассказывай. Нельзя такое рассказывать!» - а я все думаю: да как же это? Кто же это мне запретит таким важным событием с душенькой моей поделиться? Вот так и заглушил я в голове этот колокольчик, да и отправился к Машеньке – рассказал ей обо всем, да и говорю:

- Вместе с тобой мы должны быть в том месте, душа моя! Ибо предназначено то место для полного и безразмерного счастья. А какое же мне счастье может быть без тебя? Немедленно мы должны туда отправиться и пережить все, мною увиденное, как единая человеческая душа, надвое поделенная…

Абрама Темкина же появление сей влюбленной пары в его заведении отчего-то не обрадовало.

- Ох, нехорошо вы сделали, дурно, пан Альбрехт, что рассказали кому-то прежде дозволенного времени о том, что пережить довелось… - а уж как услышал о том, что мы собираемся вдвоем отправиться за нашим счастьем, с помощью его волшебного фонаря, так и вовсе руками замахал:

- Нет, нет! И не думайте даже, уходите, пан поручик, это никак недопустимо, и даже невозможно! Вы таким образом так все испортите, что даже и не представляете!

Но разве может какой-то Абрашка противостоять поручику русской армии? Ха! Едва ли не силой заставил я его запустить свою волшебную машинерию… Машенька моя уже и сама готова была бежать оттуда – да только я ее не отпустил. Погоди, говорю, любовь моя, вот сейчас и пары минут не пройдет, как мы окажемся в таком райском месте, в каком еще никто не бывал!

И что же происходит? В следующую же минуту я вдруг обнаруживаю, что вместо прелестной ручки мой Машеньки, я сжимаю не более чем воздух, а сама она – будто бы под пол провалилась!

Вот тут-то мне и пришлось этому Темкину, черти его дери, грозить самыми страшными карами, ежели не добудет мне обратно в сию же секунду мою невесту… Что он, впрочем, немедленно и сделал. И лишь сказал мне на прощание тихонько: «Ах, глупый паночек, что же вы все сломали, все испортили…» - а что я там ему испортил, я уж и не знаю. Вроде бы, даже пиджака не порвал.

 ***

Но ты-то уже, наверное, друг мой Вениамин, понял, что именно испортил сей страстный поручик… И буквально в сей же день, после того как выслушали мы этот необыкновенный рассказ, будто бы было снято заклятие молчания с тех, кого прежде отправлял Абрам Темкин в волшебное путешествие. И по всему городу вдруг стали передаваться из уст в уста те – как многие считали – фантазии, что рассказывали побывавшие под воздействием «волшебного фонаря» горожане.

Знаешь ли, например, о чем рассказала упоминавшаяся ранее Натали Воздвиженская? Вот послушай, передам все как запомнил:

- …и вижу я, будто встает передо мною трава высокая, мягкая, шелковая, едва ли не по пояс… и целое поле этой травы. И иду я по нему, будто бы по облачкам плыву, а где-то кругом соловушки поют-заливаются, я не вижу их, а только лишь слышу. И гуляю я по тому полю, а от той травы такой аромат, что даже голова кругом! А только лишь почувствовала я, что нагулялась, устала – так тут же смотрю – тропинка небольшая, а за нею будто бы сад. Вхожу я в этот сад да сажусь на лавочку отдохнуть, а вокруг деревья шумят – одни из них как будто бы в весеннем цвету, другие. Тут же рядом – все в зеленых листьях, будто летом. А на третьих – будто бы уже осенью, плоды спелые, так и просятся сорвать!

Я поначалу и смутилась: а можно ли сорвать? Ведь сад-то чужой! Вдруг да заругается кто? А мне будто бы изнутри головы кто-то шепотом говорит: «Можно, можно… здесь тебе все, что захочешь, можно!» Я и пошла по тропинкам сада – и то яблочком угощусь, то вишенкой, а то земляничку в траве найду, да все такие сладкие, ароматные!

А где же хозяин сада этого? А нет никого. Так никто и не вышел, одни лишь птицы поют вокруг. Да белочки по деревьям – то вверх, то вниз! А как вечер наступил, гляжу – а чуть поодаль избушка стоит, домик маленький. Захожу – а в нем нет никого, и только кровать застелена – там я и уснула. Поутру поблагодарила хозяев неведомых, невидимых, да и далее пошла.

Вот по этому саду да по полю я все эти дни и прогуляла, а как дома оказалась – того и не ведаю. Само собой как-то вышло. А как иначе?

Вот так-то! Премилый рассказ, не правда ли? А вот это, допустим, дочь купеческая Прасковьюшка поведала:

- Ох и весело же было! Как же это началось… будто просыпаюсь я в каком-то незнакомом месте – выхожу, оглядываюсь вокруг… Батюшки-святы, да я же на ярмарке! Что это за ярмарка, где она? Уж верно, не у нас в Омске! Здесь такой отродясь не было! Стою я, озираясь, и вдруг вижу – девчонки веселые гурьбой бегут, смеются! И мне машут, зовут: «Эй, Парася! – кричат. – Бежим с нами! Бежим, а то опоздаешь!» Куда опоздаю, зачем? Непонятно, но как после такого не побежать?

И вот мы уж вместе с ним посередь всей этой ярмарки, а мне все время кто-нибудь то пряник подарит, то петушка леденцового, то ленту атласную! Как будто я здесь, на их ярмарке, самый желанный гость, и каждый меня рад видеть!
И вот так целый день, а ввечеру прибегаем мы куда-то уже на городскую окраину, а там поляна да цветы… мы и давай на ней петь, да венки плести, да хоровод водить… А потом туда и парни деревенские приходят, да все статные такие, красавцы… и говорят: «Девицы, милые, а давайте через костер прыгать?» - «А давайте!» И развели костер, да стали через него скакать, а как утомились, так пошли к реке. И начали венки по воде пускать, да смотреть, чей раньше потонет, а чей далее уплывет…

И вот так будто бы до самого утра мы ночь и провели, а спать-то и вовсе не хочется! А наутро – снова веселье, будто опять мы на ярмарке, а там качели-карусели, и катайся сколько хочешь, кто за пятак, а кто и за так!

Ох и рада я была, ох и счастлива! Никогда еще до сей поры я в жизни так не веселилась!

 ***

И вот слушаю я эти рассказы, слушаю… и все понять пытаюсь – а что же это такое, в самом-то деле? Как же это возможно такое – что приходят люди в один и тот же дом, садятся перед одним и тем же волшебным фонарем… а потом оттуда пропадают – и все в разных местах оказываются? Кто в поле, кто в саду, кто в деревне, кто на реке… Кто-то будто бы в лесу, но не в таком лесу, что у нас прямо за городом начинается. Нет в нем ни елей, ни сосен, ни медведей, а все какие-то деревья незнакомые, неведомые, и сплошь плодами усыпаны, и каждый – будто бы медово-сахарный, и все разные на вкус, но ни одного неприятного… А кто-то – и будто бы в усадебке оказался. Да такой уютной, что будто бы сказочной, и опять же – чего ни пожелаешь – все в ней есть…

А на следующий день к вечеру, вдруг доставлено мне письмо. От кого же это? Да все от того же Гриши Савинова. Оказывается, успел он к тому времени сделать то, что я и сам собирался, да и должен был, в первую очередь, однако же слишком увлекся рассказами наших «путешественников». А именно – отправился десятник Савинов в тот самый салон, где и начались все эти приключения.

«Смотри же, - писал Гриша. – Ежели пропаду – ты знаешь, где меня искать! Да и Темкину скажу, что я не один. Я же могу рассчитывать, что ты меня выручишь, в случае чего?» И тут я понял, что за все эти минувшие два дня я действительно ни разу с ним не виделся. Возможно ли такое – если учесть, что к стольким людям я подходил с расспросами? Так что, движимый и отчасти желанием выяснить судьбу друга, и увы, банальным любопытством, вот уже поздним вечером приблизился я к дверям заведения господина Темкина.

***

Решившись, я наконец резко открыл дверь казавшегося мне уже в ту минуту отчего-то зловещим, городского фотосалона.

Коротко блямкнул входной колокольчик, и притворяя за собою дверь, я оказался в совершенно не имевшей в своем интерьере ничего таинственного, вполне обычной и довольно уютной комнатке. Несколько мягких стульев, невысокий столик, рогатые стойки для верхней одежды в отгороженном закутке и большое ростовое зеркало – все в этой небольшой «гостиной» свидетельствовало о том, что здесь клиенты мастерской готовились и прихорашивались, в ожидании сеанса фотографирования.

Из-за портьеры, отгораживающей проход вглубь салона, мне навстречу шагнул… небольшой человечек, также не имевший в своей внешности абсолютно ничего таинственного или опасного. Невысокий, хрупкий, болезненно белокожий, с рыжеватыми, чуть вьющимися волосами. В немного потертом черном бархатном фраке – видимо, общей униформе не только для столичных, но теперь уже и для провинциальных фотомастеров.

- Добрый вечер! Вас рады приветствовать в первой омской фотосалонии Абрама Темкина. Фотографические портреты: персональные, групповые, семейные, в антураже и без оного, в кратчайшие сроки и по самым передовым технологиям лучших изобретателей Европы! – спокойным, почти лишенным всяческих эмоций голосом произнес он заученный текст… Однако настороженный взгляд хозяина салона все же некоторым образом выдавал его волнение.

- С кем имею честь, господин… - в ожидании сделал паузу человечек во фраке.

- Михаил Валежный. Я к вам, собственно, по делу, - придав своему голосу максимальную официальность представился я.

- А, это вы. А я вас ждал, - таким же ровным тоном продолжил Темкин.

- Вот как? – удивился я.

- Прошу, проходите, Михаил… ммм… Захарович, если не ошибаюсь? Вот сюда, в главный зал. Я дверь пока закрою, если не возражаете? Клиентов сегодня уже ожидать не стоит, а разговор у нас, как я понимаю, будет долгим?

Я мысленно подивился вопросительной интонации едва ли не каждой произносимой им фразы, при этом явно не требовавшей ответа от собеседника. И оставив за спиной завозившегося с замком хозяина, шагнул за портьеру. В Москве мне уже доводилось посещать фотосалоны, и оттого в интерьере этого зала для меня не было ничего неожиданного.

Однако на человека, посетившего подобное заведение впервые, оно, несомненно, произвело бы впечатление. Обилием непонятным стороннему человеку технических аппаратов и приспособлений, странным искусственным освещением трудновыразимого оттенка… сосредоточенной возней в различных углах комнаты нескольких человек, занятых то ли приготовлением аппаратуры к новой съемке, то ли ее сворачиванием после рабочего дня… В натянутых поверх одежды защитных нарукавниках, кожаных фартуках и странного вида очках.

Увлекшись осмотром комнаты, я не заметил неслышно подошедшего сзади хозяина салона.

- Коллеги, благодарю вас. На сегодня можете быть свободны, - негромко обратился он к занятым своими непонятными делами работникам, и те – кто коротко прощаясь, кто молча – довольно быстро покинули зал.

- Вы можете пока осмотреться, если желаете? – все с такой же, показавшейся мне несколько заискивающей интонацией обратился ко мне Абрам Темкин. – Или же нам следует сразу приступить к главной цели вашего визита?

- И в чем же цель моего визита? – несколько насмешливо осведомился я.

- А я знаю? – переспросил Темкин. – Буду рад ответить на любые интересующие вас вопросы.

- Вопросы… - нахмурился я. – Гммм… Собственно, главный вопрос у меня к вам один. Григорий Савинов, полицейский при исполнении. По моим сведениям, отправился в ваше заведение. И пропал. Где он? Потрудитесь объяснить. Он вообще был здесь?

- Почему пропал? Вовсе не пропал… - задумчиво и как бы несколько отстраненно произнес Темкин. – Ничего не случилось с господином Савиновым, и очень скоро вы сможете лично в этом удостовериться, – произнося все это, он стоял ко мне вполоборота, перебирая какие-то непонятные записи на рабочем столе и, как мне показалось, отводя взгляд.

В каких-то обстоятельствах его слова могли прозвучать несколько подозрительно, и даже – почему нет? – с оттенком угрозы, но… Что-то со мной происходило в этом наполненном странными механизмами зале. Какой-то окутывающий сознание легкий флер, мешал рассердиться на этого человечка или сосредоточиться на возможной опасности нахождения здесь… В том самом месте, которое было, по моим вычислениям, связано со всеми этими загадочными исчезновениями. Почему-то хотелось улыбаться и казалось неправильным не доверять владельцу этого, с каждой минутой все более странного заведения.

- Я, пожалуй, действительно сначала осмотрю помещение, - чтобы сохранить строгость и официальность в голосе, мне потребовались некоторые усилия.

- Желаете небольшую пояснительную экскурсию? – осведомился человечек и, не дожидаясь моего ответа, сделал несколько шагов вперед, как бы приглашая следовать за собой. – Вы прежде бывали в фотосалониях, позвольте узнать?

- Да. В Москве, - кратко ответил я.

- О, понимаю… В таком случае мое скромное заведение покажется вам действительно скромным. Ну, тем не менее, мы обеспечены всем необходимым. Вот здесь, видите? Различные варианты интерьера, предметы мебели…

Я увидел сдвинутые в угол несколько разнообразных стульев и кресел, журнальный столик и еще какие-то предметы, выполненные в различных стилях, очевидно, предназначенных для выбора на вкус клиентов.

- А вот это у нас – фоны… или если можно так выразиться, драпировки, - произнес Темкин, подводя меня к задней стене салона. – Желаете посмотреть?

- Давайте, - пока без особого любопытства ответил я. Сверху, вдоль этой стены, были протянуты какие-то веревочные снасти, с которых свисали до самого пола непонятные холстяные полотнища. Темкин же, ловко вытягивая то одну, то другую из переплетения висевших с потолка веревочек, стал разворачивать эти сложенные до времени, как он их назвал, драпировки.

На простых и грубоватых холстяных полотнищах, изготовленных, насколько я мог догадаться, из списанных судовых парусов, были легкими, будто полупрозрачными красками изображены… гм… это сложно было назвать картинами. Это были будто бы наброски картин, на одной из которых просматривалась будто бы светлая березовая рощица, на другой – цветочная поляна посреди соснового леса… Морское побережье с сияющим солнцем, или вдруг городской пейзаж, в шпилях и куполах которого смутно угадывались столичные черты. Были там и колонны, напоминающие внутренние очертания какого-то дворца, и что-то напоминающее театральную ложу…

В общей сложности, около десятка полотнищ, не с изображенными, а лишь мягко намеченными пейзажами и интерьерами, призванными, очевидно, разнообразить при желании клиента, задний план готовящейся фотографии.

- А вот здесь у нас, с вашего позволения, лаборатория… Желаете взглянуть? – Подвел он меня к дверце, за которой виднелось довольно тесное и темное помещение, сплошь уставленное столами, на которых торчали разномастные горлышки баночек и бутылочек с очевидно необходимыми для сложного фотопроизводства реактивами. – Свет зажечь я здесь, к сожалению, не могу, поскольку процесс изготовления фотопортретов требует изрядного затемнения. Однако…

- Погодите, господин Темкин! – внезапно прервал я его. – К чему все это? Почему вы мне все это показываете?

- Вам не интересно? – удивленно ответил он.

- Допустим, интересно, но… я здесь не для этого. А вы мне будто бы зубы заговариваете и время тянете. Так и не ответив при этом на основной вопрос.

- Да, - неожиданно быстро и без какого-либо смущения согласился Абрам Темкин. – Я именно тяну время. Потому что ваш приятель, Григорий, эээ…

- Савинов.

- Да. Савинов… Так вот, увидеться с ним вы сможете уже буквально через несколько минут. И лично удостовериться, что совершенно ничего плохого с ним не случилось. Да и что с ним могло случиться? Ммм? Как думаете?

- Я… Я, собственно, уже вообще ничего не понимаю.

- И не нужно. Я вам позже все объясню. Теперь уже можно… Да, теперь можно, - неожиданно очень печальным тоном продолжил Темкин. – На самом деле, уже несколько дней как можно, но…

Не закончив фразы, он вдруг решительными шагами направился к входной двери и отпер ее:

- Прошу! Вы хотели видеть вашего приятеля – так вот он! Будьте любезны удостовериться в полной его неприкосновенности… А после, как будет у вас к тому время и желание – возвращайтесь. И я расскажу вам все о том, что происходило на самом деле…

В растерянности я вслед за Темкиным выглянул за дверь салона. Уже стемнело. Невдалеке я увидел на улице чей-то силуэт.
 
- Гриша? Ты?

Стоявший обернулся и помахал мне рукой. Я сбежал с крыльца: да, передо мной стоял пропавший три дня назад полицейский десятник Савинов собственной персоной. Дверь фотосалона за моей спиной тихо защелкнулась, но я уже не обратил на это внимания, лишь мимолетно подумав: «Ну что же, после так после. Загляну обязательно…»

***

- Так что же? Расскажешь, где ты был, что видел? Или тоже будешь как наши красны девицы, сначала отнекиваться? Что-то навроде: «Ах, пока не могу о том сказать, быть может, позже»? – весело спросил я Савинова спустя несколько минут, уже за столом в полюбившемся нам трактире.

- Расскажу, конечно. Почему бы и нет? Теперь можно… теперь и сразу можно, - улыбаясь как именинник, ответил Гриша.

- «Теперь»? да что значит это ваше «Теперь»? Вот и Темкин этот мне говорил что-то о том, что «теперь можно…» Что можно-то? Почему сейчас можно, а прежде – нет?

- Ох, Михась, столько вопросов… ты погоди. Вот это все ты лучше пойди у Темкина и спроси. А вот где был я… да, сейчас расскажу. Даже представить себе не можешь. Это такое место… я не знаю, ни где оно есть, ни есть ли оно вообще, а может лишь мне причудилось. Но оно прекрасно! Поистине прекрасно!

Только представь: это будто бы огромный дворец. Или храм… нет, все же скорее дворец из множества залов. И каждый украшен щитами, доспехами будто бы рыцарскими… стены расписаны картинами битв и торжественных парадов. А во дворце том множество людей… и все они – доблестные воины или полководцы. Кого-то их них я даже узнал, кто запомнился на уроках истории… кого-то нет… И я среди них. Как равный с равными. И столько торжества в душе! И такое возвышенное чувство! Хочется то ли петь, то ли сражаться, то ли «ура!» кричать. Ты смеешься?

- Нет. Вовсе не смеюсь. Просто слушаю, ты продолжай…

- А… хорошо, а то мне подумалось, что все это, может быть смешно звучит. Но нет, пока я был там, среди них, я и не думал об этом. Что мы делали все эти дни? Разговаривали, вспоминая сражения минувших дней и веков… Тренировались в мастерстве владения разными видами оружия. Пировали! Боже, как мы пировали! И снова разговаривали…
Знаешь, даже странно. Вот сейчас я рассказываю, и как будто непонятно, ну что особенного? А там я был настолько счастлив! Я там и отца встретил…

Савинов замолчал, задумался:

- И ты знаешь, я что-то вообще не могу вспомнить, ни как попал туда, ни как вернулся… Хотя нет. Как попал – помню. Из этого самого фотосалона.

- Это да. В этом уже нет ни малейших сомнений. Что именно отсюда все наши городские пропавшие и попадали в эти свои… разные места.

- Вот… Значит, фотосалон. Зашел я к этом Абраму Темкину, с целью выяснить… Он предложил мне осмотреть этот его… как он называется? Самая главная такая конструкция, для изготовления портретов?

- Фотографический аппарат.

- Да, фотографический… После отослал из зала людей, помогавших ему в съемке – а ты знаешь, кстати, сколько работников нужно одновременно, чтобы сделать всего один портрет?

- Гм.. точно не помню. Человек пять, кажется?

- Ну да… а то и семь. Это не суть. Просто дело в том, что разговаривая со мной, он всех своих помощников из зала отослал, а сам меня на кресло перед этим своим… аппаратом усаживает. Я-то сразу смекнул: «А как же ты меня фотографировать собрался, мил-человек? Один что ли со всей своей машинерией справишься?» Вот тут-то он и говорит:

«Вы не бойтесь, господин Савинов. Вы сейчас, если пожелаете – да, исключительно только если сами того горячо пожелаете – сможете отправиться в то место, которое сами для себя выберете. Что это за место – я не знаю… это ведь вы будете выбирать, не я. Просто найдите у себя внутри ту самую струнку, за которую нужно потянуть, чтобы открылось желание вашего сердца. А чтобы вам легче было – можете поглядеть вот на эти наши картины – вдруг да какая-то их них вам приглянется…»

И открывает мне такие полотна, с рисунками непонятными – то ли деревья на них, то ли колонны, то ли здания какие… А пока он это делает, чувствую – будто теплота какая-то у меня внутри расплывается. Будто я ребенок что ли, на солнечной полянке, и нет у меня не забот, ни тревог – это вот именно там, в салоне у него есть такое место, на которое встанешь – и все!

Да, так вот: смотрю я на эти его полотнища. Какое-то из них мне вроде бы приглянулось чем-то, общим фоном будто красное, с серебристыми перекрестьями на нем… «Вот это, говорю, давайте». И вот после этого Темкин наставляет на меня этот свой «волшебный фонарь» и… Я вообще не понимаю, как и что там дальше было. Но попал я в тот самый дворец. А потом вдруг слышу – ты меня на улице зовешь. Вот и все.

Какое-то время, выслушав его, я не знал, что на это ответить.

- Это… как будто… какой-то иной мир, да? Может, просто сон?

- Сон? Ну, нет. Сон такой не бывает. Во сне ты же собой не управляешь, не можешь поступать как хочется. А тут я был в полном сознании.

***

Надо ли говорить, что завороженный этим рассказом, как и предшествующими происшествиями, я уже на следующий же день вновь отправился в гости к Темкину? Вновь заглянул я в его салон так же ближе к вечеру, не желая мешать приему посетителей. Хозяин принял меня столь же учтиво и рассказал свою удивительную историю…

- Как все началось? А вот почти сразу и началось, как арендовали мы с братом это самое помещение для нашего фотографического предприятия. Еще даже в те дни, когда только обустраивали его для будущей работы. Тут же как: сразу как заходишь – тебя будто обволакивает… Вы же тоже это чувствуете, правда?

Я подтвердил. Действительно, предчувствие чего-то радостного и доброго сопровождало меня все время нахождения в этом заведении.

- Вот видите? А я и сам сначала не понял, что это, к чему это можно приспособить… Решил, что просто доброе предзнаменование, что в этом месте дела хорошо пойдут. А потом, уже за работой, стал это странное явление изучать. А оно чувствуется – будто бы притяжение какое-то, и одновременно излучение… Возможно такое? Не знаете? Не знаете, вы же не физик. Хотя… я и у физиков спрашивал, они тоже не знают.

А у меня же здесь и аппарат, и линзы, объективы, и вещества химические для различных процессов… ну можно ли было удержаться от экспериментов? Вот вы бы удержались? Нет? И я нет. Вот так постепенно и выяснилось, что при помощи определенных манипуляций… ну, я не буду про технические подробности, да? Вы же их все равно – не очень? Извините, но что есть, то есть. Так вот, удалось выяснить, что каким-то образом силой этого места можно управлять. Увеличивать ее или нейтрализовать… вот у меня и аппарат для этого изготовлен. Видите? На первый взгляд, его не отличить от фотографического, но это же просто ящик. Обложка, так скажем. А внутри – совершенно особенная начинка…

Первым, так скажем, «путешественником в неведомое» стал один из моих подмастерьев. Потом другой. Потом… я понял, что можно это предложить и прочим людям. То есть, как понял? Сама сила этого места будто бы вела меня, диктовала: «Не сиди, Темкин, не бездельничай, неси людям радость, в этом твой долг, твой миссия в этом городе…». Ну да, радость, а как иначе? Вы же понимаете, такого счастья, такой душевной гармонии эти люди нигде до того не испытали и не испытают!

  - А вот скажите, господин Темкин… Ваши фотопортреты, насколько мне известно, недешевы. Только самые, пожалуй, состоятельные семейства города могут себе их позволить. Нет, я ни в коем случае не осуждаю, вопрос в другом. А вот эти ваши… как вы называете, путешествия – каким образом они оплачиваются? И как вы их по вашей бухгалтерии проводите?

- Недешевы, говорите, - чуть обиженно переспросил фотограф. – А вы можете хотя бы представить, насколько это затратное занятие… Сколько требуется всех этих реактивов и материалов, да как их трудно достать. А оплата работникам? Каждый снимок создают восемь человек! Это вам, знаете ли, не живопись, где один художник кисточкой помахал – и вот вам результат! Здесь работа серьезная! Да… а что касается путешествий – они, знаете ли, совершенно бесплатны. Удивляетесь? А что тут удивительного? Я не считаю себя вправе брать деньги за неведомое природное явление, попавшее в мое распоряжение по случайности…

- Послушайте, Темкин… А вот если все действительно так, как вы и говорите. Если было им всем там, в вашем… не знаю, как его назвать, ну в общем, в садах мечты – настолько хорошо и прекрасно – почему они все же возвращались? Почему не оставались там навсегда? Если знали, что здесь, в нашей реальной жизни, им никогда не получить такого удовольствия, счастья?

- А разве это не очевидно? – удивился Темкин. – Это же все совершенно понятно, даже странно, что вы спрашиваете… знаете, есть такое слово: «пресыщенность»?

- Знаю, конечно…

- Ну, таки вот, - выразительно развел руками фотограф и неожиданно спросил: - Скажите, а вы любите курочку?

- Что? Курочку?

- Да. Чему вы удивляетесь? Жареную курочку. Горячую, румяную, с гарниром… представили? Ну признайтесь, любите?

От неожиданной смены темы разговора я рассмеялся:

- Ну… да, конечно. Не отказался бы!

- А вот теперь смотрите: вы в ресторане. И вам приносят порцию курочки, и к ней напитки, закуски… словом, додумайте сами, чтобы было все, как вы любите… И вы ее кушаете с удовольствием и думаете: «Ах, как прекрасно, вот так всю жизнь бы и не отходил от стола!» - и тут вам приносят еще одну порцию. Вы и ее кушаете… А вам приносят третью – и тут вы говорите: «Нет, довольно. Более не хочу». Правильно?

- Гммм… Вероятно. Кто же осилит третью порцию подряд!

- Вот видите! Курочка прекрасна, но вам ее больше не нужно. Вы насытились, и если будете продолжать кушать, удовольствия вам от этого уже не будет. Или вот другой пример.

Темкин неожиданно сунул мне в руки какую-то механическую игрушку со своего стола.

- Вот поглядите: чтобы начать работать, этому механизму необходимо завести пружину, - он откинул крышку у коробочки и стал специальным ключиком наматывать витки блестящей пружины на металлический стержень, вращающий сцену с крошечными керамическими танцорами. – Видите, да? Она работает! – торжествующе воскликнул он. – а представьте теперь, что я бы сейчас не остановился, а продолжал затягивать пружину? Что бы было?

- Она бы… сломалась? Лопнула?

- Да. Сломалась!, — неожиданно печальным голосом произнес Темкин. – Всегда нужно знать, когда остановиться. И знаете, что было хорошо? Что находясь «там», каждый это чувствует. Каждый знает, когда сказать: «Хватит. Более не хочу» - и возвратиться.

- А вы сами-то бывали там? В этом своем… зазеркалье?

- Разве можно удержаться, чтобы не заглянуть в неведомое? Вот вы бы на моем месте удержались?

- Не знаю… Наверное, нет. Ну и…. что вы там видели? То же, что и те девушки? Сад? Лес? Деревеньку? Что там?

- Разве можно увидеть то же самое? Ну что же вы, Михаил Захарович? Неужели вы так и не поняли? Ведь это же… гм… даже не знаю, как это сказать? Это очень личное. У каждого свое. То, что в вашем сердце, в вашем сознании. Собственный идеал. Понимаете? Даже… если позволите так выразиться… личный рай. Простите… Можно так говорить?

- Да… наверное, можно. Почему же нельзя. Личный рай. Хорошо. Ну так и… что же вы видели? Где оказались?

- «Где» я оказался? Или, может быть, «когда»? А? Возможно такое? Я расскажу. Только… понимаете, я ведь инженер. Техник. Для меня вся эта машинерия… Вот смотрите. Вы думаете, просто аппарат стоит… ящик с деталями. А для меня он живой! Почти. У них характер есть. Настроение. Вот не захочет – и не будет работать! Понимаете? Нет, не понимаете…

Да, так я отвлекся. Что я видел, спрашиваете? Вот представьте себе – город. Нет, не Омск, не Москва, не… я не знаю там, не Париж какой-нибудь. Просто Город. Как концепция. И в этом городе всё – сплошь механика и инженерия. Всюду повозки безлошадные, самодвижущиеся – красивые, стремительные, скользящие по земле и под землею, тысячи их! Музыка… сама собою играет, без оркестра – и это тоже механическая машинерия. Дома строятся – огромные, в сотни этажей, и строят их тоже машинные, механические аппараты. Представляете? Огромные машины поднимают в воздух каменные блоки и складывают из них все новые и новые этажи домов.

И вот он я в этом Городе – будто бы его житель. Живу, ничему не удивляясь. Сажусь в самоходную повозку, цвета серебристого, вида обтекаемого, такая, знаете, будто маленький корабль, только не по воде, а по земле бегущий – и она уносит меня за час на сотню верст… Сажусь обедать, заказываю себе… ну предположим, пирогов – и приносит их мне не лакей из ресторана, не посыльный из лавки – а тоже такой особый механический аппарат, по воздуху летящий. – тут Темкин прервался и радостно рассмеялся.

- Нет, вот я говорю это, и сам себе не верю. Вы представляете, да? Такая… механическая птица – ну, вы ведь видели, наверное, механических птиц? Там, в столицах. Сидит в клетке, вертит головой и напевает мелодию, подобно музыкальной шкатулке, если завести ее ключиком… Так вот эта – моя птица, из моего видения, не такая – она летает! По-настоящему летает. Высоко, над головами, за несколько саженей – и все ради чего? Чтобы принести мне мой обед из ресторана! Смешно даже…

 ***

- И все-таки, господин Темкин… а почему вы решили все это рассказать? Если это было такое тайное, волшебное место – то зачем открывать эту тайну?

- А помните, я вам пружинку показывал? Сломалась-таки пружинка. Нет больше этого тайного места.

- Как же нет? Я же и сейчас, здесь сижу и чувствую, что… какая-то необъяснимая добрая сила меня охватывает?

- Да, что-то, несомненно, осталось… Но вот после того, как один наш нетерпеливый знакомец, попытался проникнуть туда не в одиночестве, а вдвоем… а потом еще и рассказал всем об этом – хотя ведь знал, чувствовал, что этого делать нельзя! – вот с того самого момента волшебство и пропало. Потому что если получил ты тайное знание – нельзя идти против его законов. Это ведь вещь хрупкая – чуть не туда шагнул – и все исчезнет. После этого – только на пару раз силы этого волшебного места и осталось…

***
(возвращение в 1870-е, в гостиную Вениамина Караваева)

- Вот так все и было. Потом, помнится, к этому самому Темкину, еще несколько раз приходили с полицейскими проверками, явными и тайными, но вскоре стало понятно, что никаких претензий к нему ни у кого не имеется… так дело и закрылось. Я же тем временем получил назначение в Тобольск, позже был включен в состав инспекции южных крепостных поселений, ну и… сам понимаешь, за делами служебными, не имел никакой возможности проследить, что же там было дальше, с Темкиным и его салоном. Да и забылось как-то все постепенно, за давностью лет и круговертью событий. Вот только сейчас, вернувшись в Омск, я оказался во власти воспоминаний…

- Салон Темкина, насколько я помню, работал в городе еще очень долго, хотя совершенно ничего таинственного с ним связано уже не было. Причем сам Темкин позже уехал куда-то… по слухам, в Германию что ли. Или в Австрию. Там как раз в то время какие-то самодеятельные механики стали изобретать эти самые… как ты их назвал? «Безлошадные повозки». Вот к ним он и отправился, а салон передал брату. А сейчас ведь, здесь уже и другие фотосалонии появились, сколько их уже? Три, четыре ли… всех не упомнить.

- А брат его – он все еще здесь работает?

- Да нет… Тоже уехал, со всей своей машинерией… никто и не заметил. Но ты погоди, я же тебя не о том спросить хотел! А сам-то ты как?

- В каком смысле?

- Ну, Михась… в прямом. Сам-то ты воспользовался тогда этим… «волшебным фонарем»? Где-то побывал? Я же помню, что Темкин сказал в твоем рассказе: «…Силы этого места хватило бы еще на два раза…» Один раз использовал тот твой товарищ, Гриша, а второй?

И внезапно почувствовав в груди необычное, но уже знакомое разливающееся тепло, я улыбнулся и ответил:

- Не стоит об этом говорить. Я пока не могу рассказать… может быть, как-нибудь потом. Хорошо?