Скажи это людям

Надирсолта Эльсункаев
3 июнь 2020;г. ·

Жумалаева (Куна): «Скажи это людям».

…Лула Куна. Она видит и ощущает этот мир за пределами естественных возможностей человека. Ее образы не антропоморфны. Они сгустки Вселенной, сжатые ею в комки, чтобы мы, простые смертные, увидели в ее ладонях совершенство и могущество Творца. Поэтому невозможно подвергать критическому анализу ее стихи и прозу. Остается просто читать и молчать, пытаясь представить границы ее Космоса.
Запись из моего Фейсбука за 5 марта 2015 года.

Что же ты нашел в моих стихах?

     Наше личное знакомство с Лулой состоялось в городской библиотеке у Сациты Исраиловой незадолго до мартовского референдума (2003 год) по новой Конституции Чеченской республики. Общественная организация Зулейхан Багаловой «Лам» проводила круглый стол, на котором обсуждались перспективы предстоящего политического проекта.
В аудитории было много известных и узнаваемых людей – писателей, поэтов, историков и политиков. Не сказать, что мною двигала робость перед громкими именами. Два года напряженной работы в Москве с Ахмат-Хаджи позволили набрать достаточный опыт дискуссий с людьми разных убеждений и взглядов, начиная от либералов и кончая махровыми радикалами. Эти дискуссии происходили в разных аудиториях – на площадках федеральных и зарубежных журналов, газет, радио и телевидения. После того, как Ахмат-хаджи выиграл у «московских» политических оппонентов формат и повестку предстоящего референдума, я вернулся домой. Здесь тоже происходили серьезные споры о его легитимности в условиях войны. Были и те, кто напрочь отвергали саму идею, ссылаясь на правовой и политический опыт предшествующих лет.
Такая атмосфера царила и на круглом столе. У одних я замечал иллюзии старых «советских времен», у других не меньшие иллюзии возвращения политических процессов в «конституционное пространство Ичкерии», третьи рисовали совсем радужные картины жизни сразу же на второй день после референдума.
Я не собирался выступать перед уважаемыми мной людьми, но Эдилбек Хасмагомадов, с которым был уже достаточно знаком, неожиданно предложил мне поделиться своим мнением. Я не стал отпираться, тем более мне было что сказать присутствующим ввиду своей информированности.
– Идея проведения референдума в наших условиях принадлежит не Ахмату-Хаджи. Его позиция была предельно проста: надо сначала закончить войну, вернуть армию в казармы, отстроить людям жилье. Дать людям хотя бы два-три года спокойной жизни и потом уже предложить решить фундаментальный вопрос, чтобы исключить в будущем всякие домыслы и разговоры о легитимности. Когда Ахмат-Хаджи озвучил свою позицию, его оппоненты начали говорить о том, что он против референдума и выборов Президента республики, потому что боится потерять власть. Только после этого Ахмад-Хаджи принял вызов.
Тут многие уважаемые мною люди склонны думать, что сразу на второй день после референдума у нас повсеместно наступит прекрасная жизнь. Не думаю, что пропаганда уместна в наших условиях. Я уверен, что мы должны говорить людям правду, какая она есть. Не ожидайте, что сразу же после референдума наступят мир и спокойствие в республике. Слишком многое завязано на этой войне, но мы должны идти на референдум и осознавать, что это всего лишь первый шаг на пути выхода из этого кризиса.
Разумеется, сказанное вызвало бурную реакцию, но я по совету Эдилбека воздержался от ответа.
Когда объявили о завершении круглого стола, я направился к выходу. Эдилбек окликнул меня.
– Я хочу познакомить тебя с Лулой.
Я вернулся.
– Почему ты не согласен с такими опытными политическими личностями как Хасбулатов, Хаджиев? – спросила Лула.
Я понял, что она имеет представление о том, что происходило накануне моего прилета домой на конференции в гостинице «Россия», где была собрана чеченская «московская элита» – остатки старой номенклатуры и представители бизнеса, ожидавшие, что от военных власть будет передана им.
– Я с уважением отношусь к ним, – признался я искренне, – но их опыт не помог нам избежать этих войн. Собирать на митинги сотни тысяч человек и так бездарно проиграть человеку, который был практически банкротом.
– Разве не логично сначала провести референдум о статусе республики, а потом взяться за Конституцию и выборы?
– Я слышал это от Хаджиева на конференции. Но то, что он говорит и отстаивает – иллюзия. Невозможно перепрыгнуть пропасть, к которой нас подвели они и Дудаев Джохар в два прыжка. Они далеки от войны. У них есть где жить, есть что кушать и одевать, а здесь гибнут каждый день люди. Что для нас сейчас, живущих на родной земле под бомбами, разумнее? Играть в конституционный процесс или остановить это безумие, что творится здесь?
Для меня было удивительно, что женщина, которая для меня была безусловно яркой творческой личностью, с такой скрупулезностью интересуется политическими вопросами.
– Это сильный аргумент, – согласилась она с моим доводом, – но как быть с Хасав-юртовским соглашением и договором Ельцина и Масхадова?
– Это долго объяснять. Если у тебя есть потребность продолжить разговор, я приеду в город.
– Приходи к нам в редакцию. Это на 8 этаже дома Печати…
Лула встретила меня приветливо. Предложила чай и пирожное.
– Ты пригласила меня, и я пришел. Честно говоря, меня это удивило. Можешь мне объяснить, почему столько ненависти ко мне у людей? Что странно, почему-то у тех, с кем не знаком лично. До тебя же тоже все это доходит.
– Я слышала тоже.
– Тогда почему я здесь?
– Ты знаешь, чем больше о тебе говорят эти мерзости, тем больше я уважаю тебя. Я знаю, от кого они исходят и зачем это им нужно. Наша беседа в библиотеке все это объясняет. После нашего разговора, вернувшись в кабинет, я стала думать о том, как ты вел себя и что ты говорил. Наблюдала за залом, когда ты уходил. Понимаешь, ты пришел из ниоткуда и нарушаешь привычный порядок вещей. Это то же самое, когда открываешь окно и ворвавшийся ветер разбрасывает со стола листы бумаги. А ты не знаешь, что нужно сделать раньше: закрыть окно или подобрать листы? И раздражение усиливается тем, что не знаешь в каком порядке их собрать заново. Кому это понравится?
– И тебя тоже раздражает?
– В начале раздражало. Теперь нет, но в тоже время остается осадок после твоего выступления на круглом столе. Первое впечатление, когда тебя слушала, что ты оправдываешь эту войну. Люди не могут это принять, а я хочу понять, в чем наша вина? Почему нельзя вернуться к Хасав-юртовским соглашениям и Договору?
– Назови хотя бы один пункт, о положении даже не спрашиваю, который выполнила «ичкерийская сторона» из Хасав-юртовских соглашений? Масхадов отказался от проведения референдума о статусе Чеченской республики, не разоружил незаконные вооруженные формирования.
– Но эти соглашения перекрыл же Договор Ельцина – Масхадова о мире.
– Из договора Ельцина и Масхадова о мире мы вышли в ту ночь, когда Хаттаб вместе со своим отрядом напал на войсковую часть в Буйнакске. Если мне не изменяет память, это произошло 21 декабря 1997 года. Международное право трактует нападение на войсковой объект как агрессию. Ичкерия совершила нападение на Россию. Тем самым мы сами нарушили пункт 1 этого договора, который обязывал обе стороны, не только российскую, отказаться не только от применения, но и от угрозы применения силы. Если этого мало, поговорим о нападении на Дагестан осенью 1999 года.
– Почему Вы не сказали это на круглом столе?
– Назови хотя бы одного из сидевших в зале, кто готов слышать это без эмоций.
– Но ты же это говоришь это мне.
– Я читал не только твои стихи. «Крушение идолов»– то же твоя работа.
– Да. Не сдержалась тогда.
– Ты сказала то, о чем боятся заикнуться наши мужчины. Пойти против толпы мало кто рискует в жизни, а ты это сделала. На такое способен только человек со свободным мышлением. Поэтому и говорю с тобой спокойно. Тем более в твоей поэзии ты давно задаешься вопросами: что же с нами произошло, что происходит, что ждет нас в будущем? Ищешь на них ответы.
– Вы знакомы с моими стихами?
– Лула. Если я вынужден быть в роли политолога, хотя меня сильно задевает, когда так представляют, это не значит, что я лишен способности к эмоциям и чувствам.
– Что же такого ты нашел в моих стихах?
– Себя и тех, чьи могилы молчат.
– Ты о «Псах войны»?
– Можешь мне прочитать?
Псы делят кости. Бесы свищут в ночи.
Души в кровавой коросте
Кто там еще - в вожди?
Богоотступники с именем Бога.
Кликуши на площадях.
Снова петляет змеёй Дорога.
Только могилы молчат.
Свобода игральной костью
в холеных руках игроков.
Свобода вскипевшей горстью
в руках святых мертвецов.
Псы делят кости. Народ искупали во лжи.
Мы слепцы у разверзшейся Пропасти.
Чьи это крылья нас бьют по глазам в Ночи?
Под знаком псовых разборок
вершится судьба Чечни.
Молчат в могилах мальчишки,
которых под дуло ввели.
Молчат мальчишки,
чьи руки факел Свободы зажгли…
Жёлтое небо в лужах нефти —
Устье кровавой реки...
– Эта война надолго? – спросила Лула.
– По-моему, Макиавелли как-то сказал, что войны начинают, когда хотят, но кончают их, когда могут. Первую войну удалось остановить всего лишь спустя почти два года, хотя изначально планировалось пострелять пару дней и разойтись. Но случился новогодний штурм. Он был сделан, чтобы спасти Дудаева от неизбежного суда. Его кремлевская крыша испугалась. Они теряли деньги. После штурма все вышло из-под контроля. Брошенная в бойню армия стала легкой добычей. Отсюда вся эта бессмысленная и необъяснимая жестокость, которая дала впоследствии возможность «племени крови» пустить корни в сознание молодежи. То, что происходит сейчас, предрекает конфликт внутри чеченского общества до Судного дня, если мы не сделаем то, что должны сделать – вывести народ из депрессивного состояния, связать оборванные войной нити между поколениями. Пока существует этот разрыв, мы всегда будем уязвимы перед влиянием внешних сил. Можно переловить сегодня всех, кто сегодня бегает в лесу, но пока мы не преодолеем внутренний раскол, угроза войны постоянно будет нависать над нами.
– Как это сделать?
– Литература.
Она удивленно посмотрела на меня.
– Страну делает нация, а нацию из скопища людей делают поэты, Лула. Какие книги читает народ, какие песни он слушает, такой и есть народ.

«Хоть одного спасли»

      15 апреля 2013 года мы сидели с Адхамом Асендером в ливанском ресторанчике в Дейре (торговый район в г. Дубай), когда неожиданно прервалась музыкальная программа для срочного сообщения из Америки. Очаровательная ведущая тревожным голосом сообщила, что в Бостоне во время марафона в зрительной зоне совершен теракт. Есть погибшие и раненные.
Адхам Асендер – потомок первых чеченских переселенцев в Иорданию и приехал к нам в качестве менеджера. После банкротства нашей компании из-за глобального кризиса он еще некоторое время жил в Эмиратах надежде найти работу. Я же в тот вечер вернулся из Омана и готовился на следующий день вылететь домой.
– Как бы не перевели бы на нас, чеченцев, этот теракт, – с тревогой сказал он.
– Не может быть такого. Где Америка, где Чечня?
Посетители в ресторанчике прильнули к телевизору, переключая с одного канала на другой. Очень скоро стали мелькать первые кадры с места теракта.
– Почему ты так спокоен? – спросил Адхам, продолжая переводить дикторов.
– Это взрыв для внутреннего пользования, Адхам, – поделился я первыми впечатлениями от увиденного. – Что-то особенное происходит в самой Америке. Наверное, какая-то внутренняя организация самих американцев решила заявить о себе.
Адхам позвонил утром следующего дня.
– Вылетаешь?
– Да. Я в «дьюти-фри». Жду посадки.
– Какой-то араб из Саудовской Аравии задержан.
– Слава Богу.
– Знаешь, каждый раз после теракта, где бы он не был, сразу щемит сердце –только бы не чеченцы.
– За это надо благодарить тех, кого мы возвели в героев.
Когда я добрался домой, ситуация изменилась кардинально. Все спецслужбы Америки были заняты поисками Джохара Царнаева.
Это удивило и насторожило. «Чеченский след» в бостонской трагедии окончательно утверждал международный статус «чеченского терроризма». Это означало, что к его раскрутке будут привлечены глобальные СМИ.
Я был дома. Весь мир замкнулся пределами моего двора и сада. Иногда созванивался с Усманом Юсуповым, который настойчиво требовал, чтобы я вышел из домашнего заточения.
Но однажды позвонила Лула.
– Я не знала, что ты дома. Можешь приехать?
Мы встретились в ее кабинете.
– Почему ты заперся?
– Мой мир – это моя семья.
– Происходят ужасные вещи. Объясни, что с нами происходит? Зачем этот юноша совершил теракт против страны, которая его приютила?
– Если я начну объяснять, ты устанешь меня слушать. Слишком сложно все.
– Ты можешь написать об этом?
Я осознавал, что ставлю себя под очередной удар. Не было никаких иллюзий, что написанное мной останется в пределах республики, даже если и напишу на чеченском языке.
Я еще не знал, что спустя 13 дней после теракта в Бостоне в конгрессе США состоялись слушания по теме «Исламский экстремизм в Чечне: угроза для внутренней безопасности США?»
Дуглас Крейг, один из самых продвинутых исследователей проблем международной безопасности и этнических конфликтов, особенно по Чечне и Дагестану, недвусмысленно заявил, что США стоит бояться «идеального шторма», когда в силу каких-то обстоятельств или событий чеченцы станут единым народом. В таком случае они действительно могут представлять реальную угрозу безопасности США.
Я написал статью и стал ждать, что она скажет.
Через 2 дня она позвонила.
– Брат, печатаю в журнале.
Сразу же по выходу журнала началась цепная реакция в СМИ.
Позвонил друг из Москвы, известный журналист.
– Ты сошел с ума. Ты летаешь по всему миру. Зачем ты рискуешь?
Многие знакомые в городе, за исключением нескольких друзей стали шарахаться от меня. В ответ, написал вторую статью.
Лула напечатала ее в следующем номере.
Потом она позвонила:
– Можешь приехать? Надо поговорить.
Случилось так, что прежде чем зайти к ней, встретился с Эдилбеком Хасмагомадовым, который пригласил меня в Национальную библиотеку. Прогуливаясь по кабинетам, зашли к одной женщине. Эдилбек представил меня ей.
– Вы тот самый Эльсункаев Надирсолта? –спросила она меня неожиданно.
Я удивился ее вопросу.
– Какой тот самый?
Она достала журнал «Нана». Открыла номер, где была напечатана моя первая статья.
– Да, это моя работа. А что?
– Спасибо Вам за сына.
– Я вижу вас в первый раз. Не понимаю, о чем Вы?
В голове мелькнуло, что она может быть одна из тех, кому я помог когда-то. Сколько же их было, матерей, которым удалось вернуть сыновей.
Она рассказала необычную историю. Ее сын поддался пропаганде в соцсетях по событиям в Сирии и Ираке. Никакие уговоры не помогали. Перелистывая журнал «Нана», наткнулась на мою статью. Скопировала из нее страницу, где я расписал рекомендации для молодежи, как себя обезопасить в создавшихся после «бостонской кастрюли» условиях от влияния радикалов и полицейского произвола.
Придя домой, прилепила магнитом лист к холодильнику и строго наказала сыну, что он обязан прочесть каждый раз, когда будет его открывать. Так продолжалось несколько дней, пока, придя домой, она не заметила, что листа на дверце холодильника нет. Она подумала, что сын его выбросил.
– Ты может подумал, что тем самым ты переспоришь мать?
Сын успокоил ее. Признался, что передал лист другу, но нужно еще штук десять копий для знакомых и друзей. Пусть все поймут, куда нас, молодежь, втягивают.
На следующий день она передала сыну целый пакет копий…
Лула ждала меня в кабинете редактора.
– Мне устроили разнос из-за наших статей и запретили дальше печать твои работы. Посоветовали писать на женские темы.
Я извинился перед ней.
– Разве не женское дело оберегать своих детей?
Я рассказал Луле о неожиданном знакомстве в библиотеке.
– Не надо извиняться. Я не жалею, что напечатала твои статьи. Хоть одного мы спасли.

Цена мира.

        Нохчи в XXI веке…» оказалась моей последней аналитикой в СМИ.
В голове созрела мысль сделать тоже самое, но в художественной форме.
В феврале 2015 года я написал небольшую притчу и выставил ее на своей странице в Фейсбуке под названием «Долина Масафи».
– Я забираю ее в журнал, – написала в своем комментарии Лула.
– Что же ты в здесь нашла?
Лула в ответ прислала копию начального абзаца притчи.
«Аравия. Долина Масафи. Зеленый мир в безжизненных оманских горах. Люди стремятся к Бурдж Халифа, а я люблю бывать здесь. Здесь нет моря и признаков Судного дня»
– Понятно. Только ради этого?– переспросил я.
– Ты сильных мира сего и историю низводишь до бытового уровня. Эти люди перестают быть богами в твоей притче.
– Я видел много таких. Доводилось сидел за одним столом. Едят, как и мы. Я помню одного миллиардера, араба, который сидел рядом со мной во время презентации одного проекта у шейхов, человека не последнего в списках журнала «Форбс».Так он прицепился к моему поло оранжевого цвета из тонкой ткани хлопка.
Он стал спрашивать, где я купил?
Ответил, что в Дейре у вьетнамцев. Он расхохотался, похлопал меня по коленям. Подумал, что я шучу. Мы же были в гостях у самого шейха, а перед шатром одни «майбахи» и «бентли».
Я давно заметил, что «исламские миллиардеры» резко отличаются от европейских. Последние, если им понравилось бы мое поло, спросили бы адрес магазина и купили бы себе за эти же самые 5 долларов.
– Знаешь, меня взволновало не то, как ты проехался по Берлускони и Саркози. Даже если твоя притча и вымышленная история, но то, как ты выразил свою любовь к нашему народу одной фразой, стоит многого: «Мы готовы умереть все, чтобы спасти даже одного погибшего». Вечная ценность, не объяснимая другим.
– Лула, эта история не вымышленная. Ты можешь полететь в Дубай, сесть прямо на выходе из терминала аэропорта в такси и поехать в Масафи. Это в часе езды. Прямо в центре этого небольшого городка рядом с родником есть кафе. Попроси официанта вызвать хозяина и через минуту прибежит тот самый Али.
– Вечная ценность, не объяснимая другим, – заметила Лула.
– Знаешь, в гражданскую войну произошла одна история. В Дагестане во время боев погиб один наш известный святой. Его тело осталось лежать на поле сражения. Тогда Межид из Ножай-юрта собрал отряд и с боями прорвался туда и забрал тело домой. 18 человек тогда погибли. В прошедшие войны я видел тоже самое.
Но ты права. Я бывал среди многих народов. Это действительно необъяснимо для них. И это наша вечная ценность, которая оберегает наш народ небесными силами. Там в шатре шейха решили выкупить мир ценой лжи. А мир для них – это их счета в европейских и американских банках, чартерные полеты в Лондон и Париж для шопинга их жен.

«Хелисат». К кому будет ненависти больше?

     Я не могу сказать, что наше общение всегда было спокойным.
В своих устоявшихся взглядах на жизнь она была бескомпромиссна и никогда не шла на уступки. Наша самая серьезная стычка произошла вокруг Сталина.
Я имел неосторожность написать, что нельзя винить одного Сталина во всех наших бедах. Возможно, он тогда принял самое лучшее из худших вариантов решения вопроса. И тем более мне известно, что в 1949 году он готовился к пересмотру депортации и отправил в двухнедельную командировку своего доверенного лица в Казахстан, чтобы собрать «полевой материал». В тоже время у Сталина работала секретная группа специалистов для изучения документов в Москве.
Я встречался с людьми, которые в свое время имели доступ к секретным материалам КГБ, которые раскрывали новые страницы касательно причин депортации народов. Эта бесчеловечная акция не была локальным вопросом.
–Ты поддерживаешь версию Абузара Айдамирова, что якобы СССР готовил нападение на Турцию и чтобы обеспечить спокойные тылы выселил народы?
– Нет. Я не разделяю его версию. В таком случае он выселил бы кумыков, аварцев и черкесов. Чеченцы к туркам относятся совершенно индифферентно.
– Ты можешь сколько угодно говорить о политических реалиях того времени, но Сталин был и остается чудовищем.
– Я согласен с тобой Лула. Но я хочу спросить, кто же тогда написал четыре миллиона доносов?
– Красиво сказал.
– Это не я. Это – Довлатов. А в реальности все намного глубже и страшнее. Там не 4 миллиона, а десятки миллионов. Вот это я говорю. От сталинизма пострадали все без исключения народы и все народы так же без исключения виновны за то, что эта Сатана со своими бесами творила на нашей земле. А бесов было много. Очень много. Миллионы бесов.
– Брат, ты меня не убедил.
– Для меня наша депортация не статистика. Я ненавижу не только бухгалтерию войны, но и насилия в целом. Меня, например, не занимали цифры подбитых танков и самолетов на наших войнах, не количество убитых солдат и боевиков. Если следовать этой логике, то гораздо страшнее статистика погибших на дорогах. Они в разы выше. У меня другое измерение трагедии. Я считал, сколько отцов погибло на войне, сколько матерей. Точно также и с депортацией. Какая рана осталась в душе народа, через что пришлось пройти, чтобы выжить?
И тогда вспомнил старую Хелисат. Мы звали ее просто Хели. Я написал ее историю за полчаса. Выставил на Фейсбуке. Помню эту дату – 8 февраля 2015 года, 5ч 20 мин.
Не прошло и 5 минут, как написала Лула.
Ее комментарий под постом был больше стоном, чем до конца осмысленной фразой: «Выжигает все внутри»
После минутной паузы пришло новое сообщение, ставшее для меня привычным.
– Брат, я забираю это в журнал.
Я не выдержал. Позвонил, хотя уже было раннее утро.
– Не стоит этого делать. То, что написано – сыро. Я хочу внести в рассказ образ Святой Марии, матери Иисуса.
– Зачем? – удивилась она.
– У этого юноши на столе под стеклом была иллюстрация картины Рафаэля Санти «Сикстинская мадонна».
Повисла пауза.
– Мать, несущая на руках своего сына. Ее кротость и смирение, любовь и скорбь. Ты же знаешь, что для матери родной ребенок. Разве для Марии он значил меньше, чем вам, матерям. Но она смиренна перед выбором Небес и несет сына людям, зная, какие испытания ждут его. Все это в глазах святой Марии. Хелисат, волочащая по снегу в цинковом корыте тело своей девочки, умершей от голода. Мертвые окна домов, мимо которых она идет за околицу села, чтобы потом долбить топором мерзлую землю.
Ради ее последнего в жизни естественного для человека желания, она отдала свою плоть, которую дочь не успела вкусить. И она радовалась смерти ее, что ребенок ушла в лучший мир без греха. Хелисат это рассказывала моей матери. Я был тогда все еще ребенок и мало что понимал, но рыдания матери, когда она ушла, подсказывали мне, что там, в мерзлых степях Казахстана, происходило что-то невероятное, причиняющее боль, которая остается в памяти человека до конца жизни.
– Что общего между ними?
– Сюжеты разные. Один – небесная история, плод воображения великого художника, моя история – земная, но смысл один – жертвенность матери. Истории, которые призывают людей проснуться душами, сердцами.
– Зачем тебе это? Что тебя волнует?
– Оборванная многими столетиями незримая нить, связующая небо и землю. Помнишь историю Слепого Старца, соединивших волхвов с народом жрецов. И сказал Аарон: «Дух спасителя среди вас!»
– Брат. Столько времени прошло.
– Времени - нет. Это некая относительно чего-то условность, придуманная человеком для удобства. Есть день и ночь. Для меня то, что было 10 тыс. лет было – было вчера. Все, что мы помним, Лула, для меня было вчера и оно никуда не делось. Оно остается в нашей Вселенной.
– Вечность без начала и конца. Вся Веселенная с момента зарождения и конца вокруг тебя, –улыбнулась Лула.–Оставь эту историю с картиной Рафаэля. Тебя не поймут. Тебя снесет волной мракобесия.
– Значит мы так и останемся гнить в собственном болоте, если не соединимся духовными нитями с остальным миром. Без всякой надежды смыть с себя всю это мерзость и грязь, которую нас облили мировые СМИ.
– Я тебя понимаю, но, как сестра, требую от тебя не включить эти мотивы и образы в свой рассказ. Мало тебе досталось в жизни? Ты нам нужен еще.
Я согласился с Лулой. Для меня она была непререкаемым авторитетом и после смерти старшей родной сестры, именно она заполняла мне образовавшуюся пустоту.
– Мы с тобой спорили о депортации и Сталине. Немало мне досталось еще от наших патриотов –что здесь, что там за кордоном. Положите перед самыми ярыми «сталинистами», рядом с материалами конференций и митингов, историю Хелисат. Посмотрите, к кому будет больше ненависти? К сухой статистике или истории о судьбе одной жизни?
– Я разгадала твой код. Согласись со мной, что к этому невозможно прийти сразу.
Я улыбнулся в ответ.
–Мы с тобой говорили о вечности. Я знаю, что у тебя есть одна история про старика по имени Абати. Принесешь мне почитать? – спросила Лула.
– Это я писал для себя.
– Значит и для сестры тоже.
Отказать ей было невозможно. Я принес ей рукописи. Недели через две Лула позвонила.
– Забираю в журнал.
Мои протесты были решительно отклонены.
– Такого у нас еще не было.
Когда вышел номер с первыми новеллами она пригласила меня в редакцию. Положила передо мной стопку журналов.
– У этой истории есть продолжение? – спросила она.
– Есть еще несколько рукописных вариантов, но в голове есть идея книги в трех частях.
– Я разговаривала с одной нашей общей знакомой. Она спрашивала, как у тебя так получается вот так просто сказать о вечном сквозь смех и слезы.
– У тебя же получилось?
– Где?
– В твоих стихах. «Мой веселый народ». Помнишь?
Ты, в глазах затаивший печали…
Твое имя святое холуи от мира сего ;
при всегда ;
На любом перекрестке, при любых ;
и столетьях, и власти ;
Поднимали как знамя кровожадного
горького Зла.
Мой веселый народ.
Мое древо со сломанной кроной.
Твоей праведной кровью питалась
извечно земля…
Когда выходил из кабинета, Лула окликнула меня.
– Знаешь, что означает имя нашего старика Абати?
–Не знаю.
–Абати – это вечность без начала и конца.
– Случайное совпадение,– признался я. – В нашем селе жил один добрый старик. Его звали Абати.
– Значит вечность живет среди нас, – и с улыбкой, и с тоской в голосе сказала Лула.


«Скажи это людям».

     После смерти Мурада Нашхоева у меня не осталось никого в городе, кроме Лулы, с кем можно было коротать образовавшиеся между делами пустоты времени. Рашид Юнусов улетел в Турцию, Эдилбек Хасмагомадов ушел из библиотеки. Знакомых было много, а поговорить не с кем.
Я и не отвлекал Лулу от своей работы, если сама не найдет для себя времени и темы разговора.
Однажды вечером она позвонила.
– Я перечитываю для себя разговор Абати с Белой Альбикой из новеллы «Ты нужен мне», где старец сетует на то, что мир Традиции рухнул, но в то же время он запрещает ей воспользоваться этим. Я чувствую, как ты в этом эпизоде постепенно нагнетаешь экзистенциальные мотивы, но в последний момент всего одной лишь репликой Абати разрушаешь уже сложившееся мое представление. Я знаю, что здесь твой код и думаю, что расшифровала его. Ты когда будешь в городе?
–Когда тебе будет удобно.
–Скажи, когда будешь здесь по своим делам?
–Нет у меня дел в вашем городе.
–Тогда приезжай завтра.
Угостив меня чаем и пирожным, Лула прочитала мне отрывок из новеллы.
«–Наш мир рухнул Альбика. И вместе с ним наши адаты. Никому они больше не нужны.
–Но мы же есть!
–В этой истории есть ты, Альбика, со своим раненным сердцем. И больше никого.
–Кто его убил?
–Зачем тебе это знать?
–Я хочу отомстить.
–Ты не имеешь права мстить. Он был чужой для тебя. Адат не дает тебе права.
–Ты сам сказал, что наши адаты рухнули.
–Да, но, не потому, что ты их отвергла…»
– Что же ты здесь нашла необычного?
–Мне показалось, что ты хотел навязать читателю экзистенциальные мотивы, но в последний момент остановился. Абати все же требует от Альбики соблюдения канонов традиции, хотя в начале сетует на разрушение мира.
– Я не знаю, может быть в подсознании все-таки сидят давно забытые Камю и Сартр. Хотя нет. К Альберу я часто возвращался в последние годы, когда вспоминал август 1996 года. Я помню торжество и ликование людей, что война закончена и зло побеждено. Но оказалось, что эйфория была преждевременной. Как герой его романа «Чума» может быть кто-то и думал тогда в толпе ликующих, что возможно чума снова разбудит крыс и пошлет их умирать на улицы города.
– Этим кто-то был ты?
– Многие так думали. Я же всегда вспоминал одну историю, как один наш «герой войны» расстрелял в Герзеле перед торговым рядом солдата просто потому, что ему захотелось показать себя крутым мачо перед молодой торговкой фруктами. Ответ федералов последовал быстро. Накрыли это место снарядами. Тот урод не пострадал. Пострадали другие. А война же в то время закончилась. Солдат и наш «герой» были из одной совместной комендатуры и следили за порядком. Вот тогда я понял, что в скором времени эти крысы расползутся по нашим городам, и чума снова вернется к нам, но теперь уже в каждый дом.
–Ты симпатизируешь экзистенциалистам?
–Что экзистенциализм, что акмеизм, что сюрреализм – для меня одни из форм реальности. Все эти декадентские течения в европейской литературе возникли не случайно и не сами по себе. Сначала Наполеон, а затем Маркс разрушили устои христианского мира. Завершилась тысячелетняя эпоха «войн королей». На смену ей зарождалась новая эпоха – войны идеологий. Мы вошли сейчас в фазу переходного периода, а она опасна тем, что люди теряют нравственные ориентиры, появляется страх перед будущим. Он становится доминирующим фактором поведения человека. Все это находит свое отражение и в литературе. Так появилось декадентское направление. Оно имеет право на жизнь, как и классицизм, критический и социалистический реализм. Если декадентские образы и смыслы расходятся с традиционными канонами, это совсем не значит, что они иррациональны. Поэтому нельзя удивляться признакам декаданса и в нашей литературе.
–Ты считаешь страх людей перед будущим причина моральной деградации общества?
–Страх – это следствие. Причина – в разрушение мира, к которому люди привыкли. Лучше для всех нас об этом сказал Муса Бексултанов в рассказе «И кто постучится в дверь твою в ночи».
Чума, которая вернулась к нам осенью 1999 года вселила в души наших людей этот страх. Он проник в наше сознание и стал разрушать нашу человеческую сущность, выжигать все, что делает нас свободными, разрывать наши связи, вырывать нас из привычного для человека бытия. Мы как-то не придаем этому значения, но то, что мы пытаемся сегодня в период смены эпох спасти себя в одиночку, вызывает в мыслях каждого из нас те же самые экзистенциальные мотивы. Каждый стремится туда, где нет своих, не осознавая, что обречен быть чужим в чужом мире. Такова цена откупа от магии страха. Готовы мы платить такую цену? Каждый решает за себя сам. За каждым право выбора. Он стоит перед каждым из нас. И будет стоять, пока страх будет сидеть в наших мозгах.
–Это возможно?
–Ты же смогла! Каждый раз осколки, которые сидят в тебе, напоминают об этом страхе, но ты же его преодолела. Не замкнулась в себе, открыта для людей. Нужно вернуться друг к другу. Всем вместе, иначе мы не победим этот страх.
–Как это сделать? Одними нотациями и призывами это не сделаешь.
– Я когда-то это сказал тебе. Вера в Бога, как абсолютная ценность и литература, которая утверждает традицию, как высшую ценность, Не просто литература сама по себе. Она тоже требует понукания. Литература вечных ценностей, ярких образов и жестких историй, которые должны взорвать окостенелые от страха мозги читателя.
Лула долго молчала. Очень долго. Я не решался уйти.
Потом она прервала свое молчание.
– Значит правильно тебя поняла. Скажи все это людям. Я знаю, что сможешь.