Тролль-художник

История из таверны «Пьяный ангел»
В тот вечер «Пьяный ангел» встретил меня немного странно. Обычно тут царил хаос: гном-изобретатель тестировал «автоматический подливатель эля» (и половина посетителей ходила мокрыми), эльф-натуралист спорил с человеком-алхимиком о природе радужных пузырей, а тролль Угш пытался спеть балладу о любви к горной речке — получалось не очень.
Сегодня же была тишина. Ну, почти. То есть звуки были — шорох кисти, тихое сопение и временами: «Ой!». Но никакого привычного грохота, споров или взрывов.
Я пробрался к стойке, где Гримбл, бармен с лицом каменного истукана и душой бродячего философа, молча наливал эль из крана, который сегодня почему-то не шипел и не плевался пеной.
— Что тут творится? — спросил я, принюхиваясь. — Ни драк, ни заклинаний, ни даже тролльих песен?
Гримбл лишь кивнул в сторону дальнего угла:
— Сам глянь.
Я повернул голову — и едва не выронил кружку.
За столиком, заваленным холстами, кистями и банками с красками, сидел… тролль. Не просто тролль — а в фартуке, с палитрой в одной руке и кистью в другой. Перед ним стоял мольберт, а на нём… нечто.
— Это что? — невольно вырвалось у меня.
— Картина, — гордо ответил тролль, не отрываясь от работы. — Называется «Вечер в „Пьяном ангеле“».
Я пригляделся. На полотне бушевал вихрь цветов: столы располагались под немыслимыми углами, кружки левитировали, а фигуры посетителей были растянуты, скручены и местами перевёрнуты вверх ногами. Мой собственный образ, например, оказался с тремя руками и глазами разного размера.
— Э-э-э… красиво, — сказал я осторожно. — Но почему я такой… асимметричный?
— Реализм! — заявил тролль, энергично макая кисть в банку с чем-то ярко-оранжевым. — Я вижу мир таким, какой он есть. А он, знаешь ли, крив, кос и полон чудес.
— Ты… рисуешь? — уточнил я, всё ещё не веря своим глазам.
— А что, тролли только камни ломать умеют? — фыркнул он. — Я, между прочим, художник-импрессионист. Меня зовут Грумш.
— Импресси… что?
— Ну, я впечатляюсь, а потом рисую. Вот сейчас впечатлился этим местом — и вот, — он широким жестом указал на холст. — Гениально!
В этот момент к нам подошёл эльф Лириэль, осторожно обойдя лужи краски на полу.
— Грумш, — сказал он вежливо, — а почему мой нос зелёный?
— Настроение, — отрезал тролль. — Тебе идёт.
— Но я не зелёный!
— Теперь — да.
Лириэль вздохнул и отошёл, бормоча что-то о «деформации эстетических норм».
Тем временем Грумш добавил на картину немного алого — и внезапно вся композиция засияла. Краски ожили: кружки начали переливаться, тени шевелились, а мой трёхрукий портрет подмигнул.
— Ого, — сказал я. — Это магия?
— Искусство! — гордо заявил Грумш. — Ну, может, чуть-чуть магии. Я же не просто так краски варю. В них — душа.
— То есть ты…
— Я вижу то, что скрыто. Вибрации, эманации, отблески иных миров. И переношу на холст. Это не просто картина — это портал в суть «Пьяного ангела».
Как раз в этот момент дверь распахнулась, и внутрь ввалился гном Боррик, весь в саже и с чем-то дымящимся в руках.
— Гримбл! — заорал он. — У меня новый прототип — «Самоочищающаяся кружка»!
И тут же споткнулся о банку с краской, полетел вперёд — и приземлился прямо на мольберт.
Картина взлетела в воздух, краски разлетелись радужным облаком, а Грумш издал вопль, от которого задребезжали стёкла:
— Мой шедевр!
Боррик, лежащий в луже оранжевой краски, виновато улыбнулся:
— Э-э-э… я нечаянно?
Грумш уставился на остатки холста, потом на гнома, потом снова на холст… и вдруг рассмеялся. Громко, раскатисто, как горный обвал.
— Знаешь, — сказал он, вытирая слёзы, — так даже лучше. Теперь это — «Пьяный ангел. Версия: „Гном-разрушитель“».
Он схватил новый холст, плеснул на него немного краски и начал яростно размазывать её кистью. Через минуту на холсте возник Боррик в ореоле взрыва, с выражением лица «ой, что я наделал».
— Вот! — торжествовал Грумш. — Теперь — идеально.
К полуночи картина была готова. Она висела на стене, мерцая, и каждый, кто смотрел на неё, видел что-то своё: кто-то — весёлую сцену, кто-то — хаос, кто-то — странный, но притягательный мир, где тролль-художник ловит мгновения и превращает их в магию.
Я поднял кружку:
— За искусство, Грумш.
— За жизнь, — ответил он, отхлебывая эль. — Она — самое странное полотно.
А «Пьяный ангел» снова погрузился в привычный шум, но теперь где-то на стене жила картина — не просто изображение, а душа этого места, написанная троллем, который видел мир иначе.