Побег из Ада

42-ой. Участие Авиации Дальнего Действия в обеспечении ленд-лиза по Северному пути. Хроника и воспоминания.


О, сколько случаев таких поведано для нас…
и на бумаге оставлен след в архивах…
и у потомков хранятся в головах …
рассказы стариков родимых…
он в том бою был сбит… спасенье в парашюте…
ночь… земля и он в снегу… и путь домой…
он оказался долгим и тернистым… 
судьбе на встречу — домой назло врагу,
чтоб заново в строю сражаться за Победу…
иль заново на снег… иль к фатальному концу…
тут как уж повезет… тут как судьба
рулетку повернет, душой его распорядится…

Летом в 2011 году я возвращался с Белгорода с двумя дорожными сумками, до отказа набитыми папками из архива историка Сергиенко Анатолия Михайловича. Это была первая партия документов по 8 ак ДД, с историей которого мне только предстояло начать знакомится. Мои познания были на уровне собранного мной материала из Интернета, на основе которого были написаны воспоминания моего отца, а это кое-что из истории 42 и 108 авиаполков 36 авиадивизии, в которых он служил, и только.

Сев в машину таксиста-частника на автовокзале, а нас на заднем сиденье набилось под завязку, да еще и с поклажей, я умудрился вытащить из одной из сумок папку. В руки мне попалась школьная тетрадка в линейку советского времени, на зеленоватой обложке которой было от руки написано в верху красной пастой — «Н. Стогин», по центру уже синей пастой — «№1», и чуть ниже — «Побег». Два часа дороги по трассе пролетели мгновенно. Это были воспоминания штурмана 455 авиаполка Николая Яковлевича Стогина о трагических событиях, случившимися с ним во второй половине 42-го года, - эпизод без причинно-следственных связей, которые я тогда и не помышлял вникать из-за банального незнания, как это делать. Но со временем, приобретая необходимый опыт в исследовательских потугах и прорабатывая представленный историком и обнаруженный в Сети материал, я стал складывать «пазлы» и, вот теперь, картина сложилась.

Оказывается, воздушные налеты, учиненные Авиацией дальнего действия на промышленные объекты Пруссии в июле 1942 года, имели конкретные цели: определиться с техническим возможностями матчасти АДД для нанесения предстоящих ударов по политическим центрам Германии и ее сателлитов в радиусе действия наших дальних бомбардировщиков. Для этого и была выбрана Пруссия с ее столицей Кенигсбергом и другими прусскими городами. Определялись аэродромы подскока и их материально-техническое обеспечение. Испытывались картонные подвесные бензобаки для увеличения радиуса действия нашей дальней авиации, с последующим их сбросом, скрупулезность прорабатывались маршруты в глубокие вражеские тылы и обеспечение их как можно более точными штурманскими расчетами и, конечно, приобретение необходимого опыта для летного состава для намечающихся воздушных акций возмездия. Это было необходимо в политических целях в момент наступления немцев на кавказском и сталинградском направлениях. А перед их осуществлением состоялся к тому же визит премьер-министра Великобритании У. Черчилля в Москву, при котором, хотя и при приватных обстоятельствах, товарищ Сталин пообещал британскому гостю нанести бомбовый удар по Берлину и столицам германских сателлитов в ближайшее время. Что командующий АДД генерал-лейтенант Голованов с присущим ему рвением принялся выполнять. Но на «войне, как на войне» — «опыт, он сын ошибок трудных». Результат этой стратегической «затеи» достигался кровью и потом живых и душами погибших «рядовых» исполнителей. И в этой главе лишь частный эпизод, описанный выжившим… 

Штурман Н. Стогин, так и не издавший в советское время свои воспоминания, описывает события, случившиеся с ним во второй половине 42-го:   

«В ночь на 22 июля 42 года в районе Пскова разразилась нешуточная гроза. На сотни километров свинцовыми тучами она напрочь закрыла местность. Как бы испытывая свою силу первый порыв ветра срывал листву с деревьев, волной раскачивая их верхушки, вихрем пронесся и стих. С громовым ударом вертикально прошила черное небо молния, на миг осветившая землю. В резко наступившей тишине, предвестнице бури, наперекор стихии раздался гул двухмоторного бомбардировщика. Три часа назад он, взлетев с Ярославского аэродрома Туношнае, летит в Пруссию бомбить Кенигсберг. Его бомбоотсек заполнен смертоносным грузом – бомбами усиленного взрыва. Его ведет опытный, видавший виды экипаж: капитаны – летчик и штурман, сержанты – радист и стрелок. Радист уже в который раз выстукивал ключом шифрованные радиограммы, переходит на прием, напряженно вслушиваясь в эфир. Но родная база молчит. Приближающиеся гроза лишь с нарастающим треском врывается в наушники, делая связь невозможной. Радист безнадежно махнул рукой и выключил передатчик. Задумчиво посмотрел на переговорное устройство, он решительно ставит переключатель на «говорю» и доложил командиру - гроза приближается, связи не будет.

Приближающаяся черная облачность, увеличиваясь в размерах, закрывала небосвод. Капитаны, оценивая ситуацию, совещались. Из-за большой длительности почти 12 часового полета по маршруту и расчета горючего обход облачности немыслим. Они принимают нелегкое решение - идти на цель с набором максимальной высоты. Облачность превращалась в грозные не проходимые горы, в извилистых ущельях которых летел бомбардировщик.

Тучи-горы, постоянно увеличиваясь в размерах, слились в сплошную массу, поглотив самолет. От тесного прикосновения облачности, обтекающей фюзеляж, самолет дрожал и, вырываясь в просвет, продолжал набирать высоту, не сворачивая с заданного курса. Последний раз, войдя в сплошную облачность, летчик капитан Анатолий Иванов, прозванный среди своих Захаром, больше не увидел желанного просвета. Сильные вихревые потоки валили самолет в крены, разворачивали с курса. Захар сосредоточенно всматривался в шкалы гироскопических приборов. Качался туда-сюда «авиагоризонт», угрожающие крены со скольжением на срыв в штопор показывал «пионер», прыгали стрелки приборов, крутились катушки компасов, лишь стрелка вариометра застыла в наборе высоты. Штурман капитан Николай Стогин, склонившийся над бортовым журналом и поглядывая на приборы, в свете переноски лихорадочно что-то в него вносил. Кругом сплошная тьма. Вспышки молний пронзали небо по всюду: и позади самолета, и по курсу, и по его сторонам.

Усилившиеся мощные воздушные вертикальные потоки, как игрушку, кидали тяжелый бомбардировщик. Он на десятки метров, проваливаясь и выходя из критических кренов, снова шел с набором высоты заданным курсом. Куски льда, срываясь с вращающихся лопастей обледеневших винтов, тревожно стучат в металлическую обшивку самолета и пробивают плексиглас смотровых окон кабины, вихрем проносятся перед лицом штурмана. Слоем льда покрылись кромки несущих плоскостей. Лед быстро нарастал. Пулемет, бомбардировочный прицел, вся носовая часть штурманской кабины, зарядившись атмосферным электричеством от грозовых разрядов, светились в темноте всё ярче и ярче мертвым неоновым светом.
 
Трясущийся от нарастающего льда бомбардировщик, то проваливался, то вздымался в мощных потоках, временами теряя курс, продолжал набирать высоту. Летчик включил антиобледенительную систему. Лед, временно сброшенный с винтов, плоскостей, плексигласа, снова там же быстро нарастал. Цепляюсь за высоту яростно вращались винты. Всю мощь 2400 лошадиных сил отдавали двигатели. Израсходовав запас энергии стал бессилен антиобледенитель. Утяжелённый быстро обрастающим льдом, самолет стал терять высоту, проваливаясь в черную бездну. Захар, отдав штурвал, резко пошел на снижение. В считанные минуты - стены, верх кабины, приборы, комбинезоны экипажа покрывались слоем снега. В непроглядной темноте ночи от светящихся пулеметов и белого снега, в кабинах перед гибелью стало светло. Снег фантастически быстро нарастал и забивал всасывающие сопла моторов, лишая их воздуха, они глохли. Обледеневший самолет терял скорость.  Тупо реагировали на управление обледенелые рули.  «Ил» шел на снижение в полосе крупного густого града.

Штурман, смахнув перчаткой приборов снег, смотрел на высотомер. Решительно предупредив летчика, быстро открыл бомболюки, поставил на пассив, и энергичным движением аварийного рычага сбросил бомбы. Стихли моторы. Оглушительные дробь града, подобно незатихающему громовому разряду, била в металл самолета. В холостую от встречной струи воздуха вращались винты. Свистел воздух, врываюсь в кабину штурмана через разбитые плексигласы. Захар поддерживал крутым планированием критическую скорость, вел «Ил» на снижение, надеясь на чудо запуска двигателей в нижнем теплом воздухе. «Планирую до 500 метров, если двигатели не заработают – прыгаем!» - предупредил Захар экипаж. Но стихия распределить по-своему. На высоте 700 метров сильный шквал воздуха свалил «Ил» на левую плоскость. Захар, противодействуя, повернул штурвал вправо. Обледеневший «Ил» не реагирует, валился, переворачиваясь на спину. Вываливаясь в пространство Захар кричал – «Прыгай!!!» Я, штурман, падаю на левый бок, с силой ударил ногой по нижнему люку. Люк приоткрылся и снова захлопнулся. Потом было что-то невероятное, летел вверх и, стремительно падая вниз, всё же выбил люк. Падали в переворачивающимся самолете стрелки. Ускоряясь вращением, стремительно приближался к земле бомбардировщик. Сильный взрыв в ночной темноте потряс окрестностей псковских лесов. Огненный факел воспламенившегося бензина высоко взметнувшись в небо, осветил местность и приближающийся к земле мой одинокий парашют. Раскачиваясь на стропах не успокоившегося парашюта и не видя в темноте землю, я ударился об нее и, подтягивая нижние стропы, погасил купол.

Я на занятой немцами территории. Враг кругом меня. Невдалеке пылали остатки самолета, облитые бензином деревья, земля. Свернутый в комок парашют запрятал в гущу кустов. Обшариваю карманы, вынул попадавшиеся под руки бумажки, рвал и закапывал их в небольшую ямку. После чего к своему огорчению обнаружил, что я бос  — без унтов, и без пистолета. Их сорвало во время прыжка. В последний раз гляжу на пылающий костер – вероятную могилу наших боевых товарищей, во что не хотелось верить, - сержантов Гниду и Вершинина.

Натыкаясь в темноте на кусты, я уходил как можно дальше в ночь от самолета. Утром, немцы на месте падения могут обнаружить мой парашют и обязательно будет облава. Всю ночь, постепенно уменьшаясь в размерах и яркости, за моей спиной постепенно угасало зарево пожара от самолета и временно указывало направление моего пути. Самолет в своей гибели последний раз помогал мне. Я шел, пользуюсь этим компасом. В бледнеющем небе утреннего рассвета зарево окончательно растаяло.

Ночная стихия давно утихомирилась. За золотился восток, выплывал из-за горизонта большой диск красного солнца. Кругом меня был густой кустарник, и скрытый им, я продолжал свой путь. Но кустарник кончился. Впереди было поле, за ним деревня. Слева от меня стояла пустая стена тёмно-зелёного хвойного леса. В густом кустарнике, предварительно натаскав веток, я укрылся на день. Спать после пережитого не хотелось. Как завороженный из укрытия весь день смотрю на деревню. Утром из деревни выходят какие-то люди, человек 14, они строятся попарно, маршируют — вроде какая-то военная подготовка. Днем несколько крестьян работают в поле. В конце дня крестьяне ушли, с коровой остался лишь один дедок, и я решился к нему выйти. Он принес из деревни поношенную рубаху и брюки. Я, переодевшись, превратился в босоногого сельского парня. Этот дедуля предупредил меня, что в лесу жителям ходить запрещено, а передвижение между деревнями только с разрешения полиции. Где партизаны он не знал.

По моим расчетам до линии фронта около 200 километров. Надо их преодолеть. В конце дня я шел по спасительному лесу. На руке нес меховой комбинезон, было лето, и он мне мешал, пришлось оставить его в лесу. Чирикали птички, грело солнце и я, ориентируясь по нему, шел лесом на восток. Приветливый днем лес, ночью, когда я ложился спать, становился жутким. Мне чудилось враждебные приближающиеся человеческие шаги, внезапно хрустели ветки, ухал филин. Я поднимал голову, вслушалась, и так до рассвета. Холод и муравьи рано поднимали меня на ноги, и я снова шел на восток. Питался на ходу ягодами. Один раз увидел в лесу девушку, но она от меня убежала. Начинающийся голод, израненные ступни ног об траву и колючки от непривычной ходьбы босяком, на четвертый день вынудили меня выйти на дорогу. Лесом больше идти не мог. Днем шел на восток по проселочным дорогам, обходил деревни. В одной скирде нашел забытую кассу и с ней на плече продолжал идти на восток. Дороги были совершенно пустыми. Я проходил за день порядочно километров и этому радовался.

Так шел с утра до ночи еще 4 дня. Спал в скирдах сена. На рассвете заходил в крайние дома деревень, мне давали еду. Прошла уже вторая неделя, как я иду на восток. Мне слышалась в последнюю тихую ночь далекая канонада тяжелых орудий приближающегося фронта. Я вслушивался, и не знал, что завтра в неизвестные для меня деревне закончится мой путь. На рассвете, как обычно, я зашел в роковую деревню. Деревня спала. В одном дому женщина вытряхивал в открытое окно половик. Я подошел. Внешний вид у меня конечно за неделю путешествия был весьма неприглядный — небрит, загорел, грязен и босой. Я сказал, что я сбитый летчик, иду к линии фронта и попросил хлеба. Женщина пригласила в дом, налила молока, отрезала хлеба, а сама вышла в сини. Через несколько минут два запыхавшихся полицейских с белыми повязками на рукаве ворвались в дом, свалили меня на пол и, обшаривая карманы, связали веревкой за спиной руки. Полицейские не спрашивали моей фамилии, не интересовались из какого я рода войск. Для них я был только что явившийся партизан-разведчик.

Меня привели в какой-то дом, куда сразу же, как по тревоге прибежали около двух десятков вооруженных полицейских. Они все от меня ждали сообщения — где находятся партизаны. Я стоял связанные посередине комнаты, а у всех стен стояли полицейские. Допрашивал сначала спокойно один. Вопрос также один — где партизаны? Не получая требуемого ответа, полицай свирепел. Схватил меня за грудки, тряс. Он разбил мне лицо, глубоко до костей раскроил правую бровь, от чего шрам остался на всегда. Я свалился. Он кричал, что у немцев я все скажу, и приказал связать мне ноги. Меня бросили в какой-то чулан. Через некоторое время меня связанного и для надежности привязанного в телеге, четверо полицаев на телеге, запряженной лошадью, повезли к немцам.

Везли долго. Дорога преимущественно все время шла лесом. Напряженные полицаи не выпускали из рук автоматов, боялись, что меня могут освободить партизаны. Один из них, тыкая меня дулом автомата, прошипел, что если выскочат партизаны, то первая очередь будет по мне. Мои онемевшие от веревок руки, ноги, перестали причинять боль. К концу дня приехали в какой-то населенный пункт. Офицер, рассматривая меня, отдал распоряжение снять веревки, и я ночь провел в сарае. Наутро я не мог сообразить, утро это или вечер и какой сегодня день. Утром, разъяренный в перчатках немец кричал – «Партизан! Русишешвайн!», работая кулаками, выбил мне слева два зуба. Вот те на — я пропадал не за авиацию, а за партизан!

Шли дни... Я сидел в переполненных арестованными камерах - Парковка, Дно, Бор. В Бор немцы конвоировали большую колонну арестованных. Окружённая автоматчиками с боков, спереди, сзади, колонна, медленно передвигая ноги, плелась по дороге, поднимая в жаркий августовский воздух желтую пыль. Немцы, действуя прикладами подгоняли, крича - шнель! шнель! Я шел в конце колонны. В густой пыли и жары задние конвоиры с автоматами наперевес шли на расстоянии и несколько отстали. Меняющаяся местность — перелески, болото, густой лес, привлекали мое внимание. Меня сверлила мысли — внезапного побега. Я смотрел по сторонам дороги, кося глаза на конвой. Но местность изменилась и пошла открытой. Мы подходили к Бор. В ансамбле аллеи вековых деревьев величественно возвышалось в художественной отделке средневековой архитектуры массивное здание. По его красивому многоступенчатому подъезду сновала немецкая офицерня. Я потом узнал в камере, что это был дворец-имение вельможи Петра Великого Меньшикова. В нём размещался какой-то штаб. А под дворцом, глубоко, уходя в землю, опускались узкие каменные лестницы, заканчивающиеся лишенными света норами коридоров, в стенках по обе стороны которых за массивными дверями находились камеры.

Гулко стуча по камню коваными сапогами и освещая себе путь электрическими фонарями, солдаты конвоя подвели меня к одной их камер. Они долго возились с ржавыми запорами. Наконец массивная дверь, заскрипев, открылась и тут же закрылась за мной. Было тихо, холодно, сыро. Где-то звонко ритмично капала вода. В узком проеме далеко вверху светлело маленькое оконце, но в камере ничего не видно. Я чувствовал, что здесь кто-то есть. Кто-то мне сказал — «Иди по стенке, здесь вода».

Постепенно мои глаза привыкли к мраку, и я стал различать, что было вокруг меня. Это была большая, низкая камера со сводчатым потолком, вся середина пола была под лужей воды. На узком месте стояли у стены человек 15 заключённых, тесно прижавшись друг другу, согреваясь теплом собственных тел. И медленно потекли дни этого подвального заточенья...

Там наверху лето, солнце, тепло, а мы дрожали от холода, прижавшись друг к другу. По моим расчетам с той злополучной ночи 22 июля уже прошло более полумесяца. Однажды немец-надзиратель, войдя в камеру, кричал — «Самолет»! Я понял — это пришли за мной. Надзиратель, осветив наши лица фонариком и увидев меня, позвал меня рукой. Немцы, обнаружив сгоревший самолет, стали разыскивать и летчиков, покинувших его, и, видимо, приняв сначала меня за партизана, догадались, что я один из них.
 
Наверху яркий свет слепил глаза, теплота разливалась по телу. Меня конвоировали поездом сначала в Псков, а потом доставили поздно ночью на аэродром в Кресты. Ночь провел в каком-то небольшом аэродромном помещении, за стенкой которого всю ночь группа немецких летчиков шумно играла в какую-то азартную игру. До меня доносился их непонятный веселый говор, они стучали по столу, весело вскрикивали. Утром на аэродроме рассматриваю необычные самолеты врага. Брюхо их плоскостей выкрашены желтой краской. Двухмоторные Ю-88 выстроились в ряд с хищно торчащим короткими тупыми носами вровень с моторами. На их обрубленных плоскостях чернели кресты. Длинные фюзеляжи были разрисованы орлами, несущими свастику, пантерами, львами и прочими хищниками. Вся северная часть аэродрома утыкана стоянками самолетов, а в глубине их временные домики, видимо для обслуживающего и летного персонала.

Я не знал в то время, что скоро после побега из плена, мой первый боевой вылет будет по этому аэродрому — Кресты, что, сброшенные мною ротативно рассеивающиеся авиационные бомбы (РРАБы), лягут на эти стоянки и сожгут всё огненными полосами. А мы с Захаром, удаляясь от цели, еще долго будем с удовлетворением наблюдать эти пожары.

На старте готовый к взлету крутит винтами трехмоторный Ю-52. Меня гонят к нему, поспешно вталкивают в узкую дверь в хвосте и юнкерс с ревом пошел на разбег. Летим, как оказалось, в Ригу, с посадкой на аэродроме города Остров.

Рига... Я в камере один. В этот же день еще привели в камеру советского летчика старшего лейтенанта. Летчик ранен, рука на перевязи. На его забрызганной кровью гимнастерке красуется орден Красного Знамени. Это был Свешников. К моей радости земляк из Вологды. Мы с ним еще до армии в 32 году работали на заводе «Северный Коммунар», я токарем, он слесарем в сборочном цеху. Свешникова на другой день немцы куда-то увели, а меня переправили в лагерь».

Я прохожу в лагерном гестапо последнюю процедуру. Гестаповец неожиданно хватает меня за правую руку и прижимает пальцы к подушке с фиолетовой краской, потом в какой-то книге аккуратно и последовательно делает с них отпечатки, начиная с большого. В заключение подает для хранения номерной талон из толстой бумаги, где под оттиском моего указательного пальца по-немецки написано: «за черту лагеря не выходить». Говоря о лагерных порядках, гестаповец напоминает — за попытку побега расстрел на месте.

Все лагерные гестаповцы из предателей родины. Начальник гестапо здоровенный детина по фамилии Козак. Я облачен в арестантскую лагерную робу с особым знаком на спине – «F», что означает «флюгер» ;летчик. Лагерную одежду выдают после полнейшего износа в тряпье своего обмундирования. У прибывающих в лагерь обувь отбирают, вместо неё выдают цельно долбленные деревянные колодки. Кожаная обувь - опорки, остаются у тех, кто успеет заранее оторвать голенище сапог или верх ботинок. Но за порчу обуви немцы садят в карцер. Нас 11 человек летного состава, куда приводят ещё двух - командира авиаэскадрильи 42-го авиаполка моего хорошего знакомого летчика капитана Горбунова и его воздушного стрелка Дашенкова. Они сбиты над Кенигсбергом. Горбунов с обгоревшим лицом был еще в унтах. Увидав меня, он заулыбался. Мы не знали в то время, что после войны судьба нас сведет в одной эскадрилье 108-го авиаполка — его командиром, а меня штурманом…»
*****

Тут сделаем необходимое отступление в воспоминаниях штурмана Стогина, и поведаем, как тут оказался летчик Илларион Иванович Горбунов.

Дадим слово еще одному штурману, но 108-го ап ДД, Василию Ивановичу Меньшикову, воспоминания которого в виде фото клона по электронной почте были любезно предоставлены мне его благодарной внучкой Мариной Чигишевой, в следствии размещения моего поста в ЖЖ «Дух и плоть АДД» под названием «55. Что было, то было… Экипажи Иллариона Горбунова…».

«18 августа - день авиации 1942 г. конечно не праздновался и воздушных парадов не было, хотя авиации у нас уже было не меньше, если не больше, чем до войны. Если не было воздушного парада, то был воздушный налет на глубокие тылы врага. Мы наносили удар по промышленным объектам и порту г. Кенисберга - колыбели немецкого рыцарства.

В момент бомбометания над целью был сбит и загорелся самолет капитана Горбунова Иллариона Ивановича, надо было хотя бы немного отойти от цели, чтобы выброситься на парашюте, подальше от крупного города. Команда была для прыжка подана, никто из членов экипажа не ответил, были либо убиты, либо тяжело ранены, а может кто уже выбросился на парашюте, т.к. пламя горящего самолета бушевало, высота была 8000 метров.

Горбунов вел самолет пока можно было терпеть. Взрыв мог наступить с секунды на секунду, пламя проникло в кабину и уже начало охватывать лицо, которое было прикрыть кислородной маской.

Все, предел терпения был исчерпан, вывалившись за борт, удалившись от горящего самолета на несколько метров, Горбунов, не открывая глаз, дернул за кольцо - динамический удар, парашют распустился.

Неимоверная боль на лице, глаза не открываются. Перед тем, как выброситься из кабины надо было сбросить кислородную маску, иначе шланг, связывающий маску с системой кислородного питания, мог помещать прыжку.

После сбрасывания кислородной маски лицо охватило пламенем и сильно обожгло. Обожженные веки глаз склеились. К тому же прыжок с большой высоты без кислородного прибора мог привести к гибели от кислородного голодания, особенно нетренированного человека. Горбунов задыхался от недостатка кислорода, но по мере снижения дышать становится легче, стук в висках постепенно прекращался. Когда почувствовалось облегчение, были уничтожены документы, изорваны в клочки и рассыпаны в воздухе. Наконец произошла встреча с землей. Парашют остановлен, лямки парашюта сброшены. Надо немедленно ориентироваться по странам света и уходить на Восток, прикрываясь ночной темнотой, зарослями кустарников и лесами, а кое-где и не убранными, не сжатыми посевами. Но Горбунов был в трагическом положении, он был слеп, один, на вражеской территории, в глубоком его тылу.

Как можно определить стороны света не зрячему человеку, в чужой местности, ночью и видящему человеку трудно ориентироваться, а он не видит. Но ведь надо как-то выходить из создавшегося положения. Не ждать же, когда придет враг и отдаться на его «милость». Мозг работает лихорадочно. И кажется выход найден и слепой пойдет на Восток. Налет на Кенигсберг продолжался. Зенитная артиллерия стреляла. Разрывы бомб продолжались. И это было использовано для ориентировки.

Горящий самолет Горбунов сколько мог вел с курсом на Восток, значит он приземлился восточнее цели, стрельба и разрывы бомб западнее места нахождения, надо только развернуться спиной к цели и по звуку двигаться на Восток.

Движение началось. Но какое это было движение? Надо было прощупывать каждый шаг, но человек идет на Восток, набравшись мужества и отваги.

Начался рассвет - это было определено по наличию росы и усиленному щебетанию пернатого мира. Надо остановить движение, надо на день укрыться, но куда приткнуться и где?

Движение было и по кустарнику, и по лесу, по лугу и по посеву. Он знал, что к этому моменту идет по лесу: попадаются и кусты, но густой ли это лес, большая ли его площадь? Кто знает. Думать некогда, рассвет начался, на ощупь были проверены ряд кустов и найден куст с большой площадью, в который вполз наш герой.

Пережив катастрофу, гибель своих боевых товарищей, не вероятное напряжение физических сил и нервное потрясение, до предела уставший, Горбунов уснул. Но сон был нервный, тревожный, прерывистый, каждый лесной шорох будил. И все-таки, когда он окончательно пробудился, почувствовал прилив силы. Лицо болело, глаза не открывались. Он чувствовал, что наступил день, но утро это или полдень определить невозможно. Только чувствовалось, что дует ветерок - по шуму листвы.  Но почему же он не видит — лицо и веки обгорели — это ясно, так как жгла нестерпимая боль всю поверхность лица, но неужели, что случилось с глазами? - тревожные мысли не покидали Горбунова.

Раздумывая таким образом он решил, превозмогая сильную боль, попробовать развести веки одного глаза, которые от сильного ожога склеились. Ему удалось незначительно разорвать место спайки. Какая же была радость, когда он увидел свет, он больше глаз не трогал, давая немного успокоиться растревоженной сильной боли. Но в ожидании, что в любую минуту может быть обнаружен, день длится очень долго. Хочется есть и особенно пить. В ожидании вечера, он решил, что пробует открыть и второй глаз, это ему также удается. Значит глаза целы. Видит и второй глаз!

Чтобы полностью открыть глаза он начал двигать веками и, хотя это было также больно, но легче, чем делать подобное руками. В конечном счете он хоть и частично, но видит обоими глазами. С наступлением сумерек началось движение, напоминающее звериное, но уже более ускоренное. Путь лежал на Восток. Ориентируясь не только по полярной звезде, которая находилась строго слева движения, но и используя ручной компас.

Вскоре на пути показалась небольшая речка, вода, которой утолила жажду и восстановила часть сил. Движение продолжалось всю ночь, утро застало не в лесистой местности, а на поле. Было выбрано большое поле неснятого овса. Горбунов зашел в самую его середину и спокойно уснул. Пробудился он от сильного удара по голове, чем-то тупым и тут же почувствовал, что на него кто-то навалился, удерживал руки и ноги. Почувствовал, как чьими-то чужими руками был извлечен из кобуры пистолет. Связанный и обезоруженный он оказался в руках врага. Враг стоял перед ним - в гражданской форме.

Когда Горбунов поднялся он увидел, что в нескольких метрах стоят две лобогрейки, стало ясно, что они, проходя по кругу сжинали овес и приближались с каждым кругом все ближе к центру. Сидя на сидениях немцы увидели, что-то постороннее, остановились, сошли и в руках с тем орудием, которым работали при сбрасывании с платформы лобогрейки горсти овса и пошли в сторону спящего человека. Видимо окрестности были извещены, что ушел обитый советский летчик.

Так как парашют был обнаружен, значит где-то был и сбитый летчик. Поэтому немцы не раздумывали, ударили спящего человека по голове и тут же его связали.

Горбунов был отправлен именно в Кенигсберг и передан в гестапо. Может быть немцы окажут медицинскую помощь? Это ведь культурный народ! Но ничего подобного. Сразу начались допросы. Надо сказать, что у немцев разведка была поставлена очень на высоком уровне. Если Горбунов пытался, отвечая на вопросы, назвать несуществующую часть, в которой он служил, и не существующий аэродром, с которого он вылетел на боевое задание, то в гестапо ему никто не поверил, т.к. тут же из картотеки были взяты фотокарточки и показаны Горбунову командир полка и командиры эскадрилий. Назван был аэродром базирования полка, с которого вылетел Горбунов.

Из гестапо пленник был направлен с группой других военнопленных в Ригу, где был большой лагерь советских военнопленных. Прибыв на место, Горбунов увидел, что лагерь обнесен шестью рядами колючей проволоки двухметровой высоты. Ограждение было разбито на две части: внешняя часть ограждения из трех рядов, затем сделан разрыв около восьми метров и снова трехрядное заграждение.

В разрыве между заграждением на больших поводках ходили псы. В этом же разрыве стояли, возвышаясь над заграждением сторожевые вышки, где были расположены часовые с пулеметами.

Здесь обитали военнопленные. Внутри этого лагеря был другой лагерь, обнесенный точно таким же ограждением и по той же схеме расположены псы и вышкой с часовыми, вооруженных так же пулеметами. Вот в этот внутренний лагерь и были помещены советские воздушные воины – летный состав. Туда же заключили и Горбунова.

Горбунов встретил в этом лагере ранее сбитого и плененного штурмана Николая Стогина, который продвигаясь на Восток по оккупированной немцами советской территории. Зайдя в один из домов населенного пункта, с целью попросить хлеба, Стогин, по злому року судьбы, оказался в доме предателя - полицая. Был связан и отправлен в комендатуру, а затем направлен в лагерь города Рига.  Вот здесь и встретились два боевых товарища, из одного соединения. /А познакомились они еще в Финскую войну. Горбунов летал летчиком, а Стогин, будучи штурманом в чине ст. лейтенанта и, не имея своего экипажа, летал нештатным воздушным стрелком в экипаже летчика Уржунцева. Авт.-сост./» 

Вот так распорядилась судьба наших героев, вот при таких обстоятельствах состоялась их встреча в рижском лагере военнопленных.
*****

Надо заметить, что интерпретация перипетий, связанных со штурманом Стогиным в этих событиях, имеется в главе «Перед вылетом на «Кресты» у Крылова А.И. в книге «По приказу Ставки», но в несколько другом контексте. Явно, что материалом для этой главы Стогин поделился с Крылом. Мы же используем лишь небольшую выдержку из этой главы, а приоритет все же оставим за Николаем Стогиным лишь с небольшими стилистическими поправками.

«И потекло страшное и кошмарное время лагерной жизни. Целые дни мы были на разных работах. То выгружали вагоны, то копали какие-то траншеи. За малейшие нарушения лагерного порядка военнопленных жестоко избивали, сажали в карцер. Оттуда по ночам неслись раздирающие душу крики. Все мы испытывали страшный голод. Пищу раздавали один раз в сутки. На лагерную площадь пленные узники привозили на себе котлы с баландой. В консервную банку наливали грязно-серой вонючей жидкости, давали маленький кусочек хлеба, похожего на жмых, — таким был наш суточный рацион. По вечерам туда же, на площадь, привозили котлы с коричневым пойлом, так называемым кофе. Большинство узников не пили эту жидкость — воды в лагере было в достатке. У каждого из нас зрела мысль о побеге из этого ада. Мы с Горбуновым и Дашенковым вместе стали готовиться к побегу. Остальной летный состав был нам мало знаком. Опасались провокаторов. Постепенно товарищи объединялись, готовясь к побегу. Хорошим организатором в этом деле показал себя морской летчик капитан Сергей Щетинин. Этот красивый брюнет с вьющейся густой шевелюрой, волевым лицом и проницательными глазами понравился нам сразу. На нем оставались морской бушлат и полосатая морская тельняшка. Все мы его считали нашим вожаком, организатором будущего побега. В тесном контакте с нами был и летчик Степан Беляев.

По вечерам из Риги с различных работ возвращались в лагерь военнопленные. Они имели некоторый контакт с населением, в лагерь проникала всякая мелочь. Однажды товарищи принесли немецкую газету, в которой была опубликована карта. Фашисты хвастались своими завоевательскими победами. Капитан Щетинин приобрел эту газету — пригодится для ориентировки. За две пайки хлеба я добыл складной нож.

Стояли погожие дни наступившей осени. В одну из таких ночей нас всех вдруг посадили в карцер. Никто не мог сомкнуть глаз: думали, предполагали — за что? Штурман Валя, обобщая наши мысли, сказал:

— Ночью всех поведут на расстрел.

— Это еще посмотрим! — возразил Сергей Щетинин.

— Может, за то, что я стащил у полицая шинель? — спросил я.

В полночь нас вывели во двор и под усиленным конвоем, с собаками повели по пустынным улицам Риги. На вокзале погрузили в конвойный вагон и повезли в восточном направлении. На следующий день мы были уже в Двинске (Даугавпилс) — в лагере с особо строгим режимом. В несколько рядов он был огорожен колючей проволокой, десяток пулеметно-прожекторных вышек. За этой оградой располагалась внешняя охрана, в черте лагеря — внутренняя. Кроме того, вся территория в шахматном порядке была разбита пересекающимися коридорами из проволочных заграждений, где постоянно находились патрули.

Нас подселили к летчикам в узкий подземный барак. Теперь нас семнадцать. Большинство «старожилы». Здесь больные, до крайности истощенные голодом люди. Однажды ко мне подошел изможденный человек. Он долго смотрел на меня безжизненными глазами, потом тихо сказал:

— Стогин!

Я долго смотрел на незнакомца с недоумением, пока тот не назвал себя:

— Я капитан Великий, помнишь?

И я узнал его. Это был Володя Великий, мой однополчанин, когда я служил в Киеве. Перед войной он был цветущим, жизнерадостным человеком. А сейчас он — живой труп. Да, по утрам здесь ведут счет не живым, а мертвым. Полицаи приказывают узникам выносить трупы. Мертвецов складывали кучами в проволочные коридоры. По ним двигалась вереница длинных с высокими бортами телег. На них складывали трупы и везли в последний путь...»

Вернемся к тетрадям штурмана Стогина:

«…Мысль о побеге не покидала нас никогда. В нашей летной группе я близко сошелся с инженер-майором Дмитрием Терещенко. Он отличался от всех заключенных лишь тем, что вместо консервной банки у него был круглый алюминиевый котелок, а в лацкане куртки, аккуратно перемотанная ниткой воткнутая иголка. Это был волевой мужчина лет тридцати пяти. Видя кругом смерть, обреченность и невозможность побега, Митя все же деятельно готовился к нему. Он в это верил. Митя говорил ;в ненастные осенние дни и ноги, когда небо затянуто облачностью, можно идти после побега на восток только с помощью компаса. Митя, вынутым из наушника летного шлемофона магнитом намагнитил иглу. Раздобыл какими-то путями алюминиевый (диамагнитный) котелок. Игла, продетая в соломинку и плавая на воде в котелке, прекрасно показывала Север-Юг. Этот компас после побега оказал мне и Мите неоценимую услугу. Так же Митя в лагере добыл нож. Этот нож, рискуя жизнью, он пронес через множество обысков. Нож был использован при побеге, им были перерезаны толстые стенные доски.

В любой обстановке Митя был изобретателен. С некоторых бараков, расположенных ближе к лагерным воротам, все же заключенных куда-то уводят на работы. Они возвращаются в лагерь, волоча по песку усталыми ногами. Наш барак был как раз напротив такого барака. Между ними шестиметровый коридор, огражденный с обоих сторон проволочным высоким забором. Мы каждый вечер, для отвлечения гнетущих мыслей, смотрим туда. Днем я всегда вижу заключенного с ампутированными до паха ногами. Говорят, что он подполковник. Смотрят вечером на тот барак и другие заключенные. Лишь доходные, переставляя еле-еле ноги, заняты бесконечным поиском пищи в лагерном песке. После прихода заключенных того барака с работ, мы видим возникающий (как в Риге) товарообменный «базар». В этот обмен включаются и заключенные нашего барака, которые за показываемую с того барака картофелину, луковицу, готовы отдать последнюю рубаху, шапку, опорки с ног.

«Продавец», посматривая с опаской на немца-автоматчика, медленно проходящего по коридору между бараками, кидает свою картофелину через шестиметровый коридор в направлении «покупателя», а ему в ответ также по воздуху летит «оплата»: шапка или что-то тому подобное. 

Кидать надо точно, а то картофелина может попасть не в те руки. Я стоял вечером в своей шинели, вдруг с того барака, размахивая руками и стараясь привлечь мое внимание, заключенный, показывая кусок хлеба, кричит — продай шинель!  Я отрицательно помотал головой. Он настаивал, набивая цену — приложив к хлебу какую-то кость. Стараясь не смотреть на хлеб, отошел в сторону от навязчивого покупателя. Бывало перебрасываемая картофелина, не долетая, падала в коридоре, все заключенные приходили в волнение. К ней приближался немец-автоматчик и, видя ее и по обе стороны коридор всеобщее волнение, с надменным лицом, держа автомат на перевес, проходил мимо. Так проходил несколько раз — взад, вперед. Потом носком сапога пинал «товар» в сторону назначения или вообще куда-нибудь.

Терещенко в даугавпилсском лагере уже несколько месяцев, он многих знает заключенных, есть у него друг и в противоположном бараке. Ознакомившись с нами, новь прибывшими, Митя доверительно сказал, кивая головой на противоположный барак, Щетинину и Горбунову: — «Давно, каждый вечер жду от друга, может на работах он достанет нож и перебросит в «товаре», вы все стойте ближе ко мне и ловите».

Мы все стоим каждый вечер у проволоки и ждем… ждем… ждем. Так в ожидании прошли две недели. В один вечер, заключенный того барака, держа на грязной тряпице две картофелины и, показывая их приближающемуся по коридору немцу, подхалимно называя его паном, кинул, завернутые в тряпку картофелины в сторону Мити. Сверток, описав в воздухе дугу, ударился об нашу проволоку и, отскочив, упал в зоне коридора. Все заволновались… Бросивший застыл в ужасе. Мы все замерли, смотря на сверток и немца. Он же брезгливо боком ноги откинул комок тряпки в нашу сторону. В двух выдолбленных картофелинах оказался складной с кривым лезвием садовый нож.

Ложась спать, Митя тихонько оттачивал его камешком. Время шло, а с ним подтачивалось и наше здоровье.  Время, как многих других заключенных может сделать нас «доходными» и это станет нашим концом. Невозмутимый Щетинин стал проявлял нервозность, он уже реже вынимал немецкую газету с картой, размышлять над ней о возможном пути домой. Серьезен был Горбунов, обеспокоен был Дима Беляев, все были заметно подавлены.

Мы продолжаем существовать здесь в ожидании каких-то перемен, пусть самых мизерных, но дающих хоть какой-то шанс на побег.  С этой неугасающей еще верой на благополучное будущее мы ложимся спать. Сегодня ночью над лагерем в черном небе, ритмично гудя моторами, шли на запад наши дальние бомбардировщики. Маскируясь, гасли прожекторы на лагерных вышках и лагерь погружался в непроглядную тьму. Сквозь сон мы слышим этот родной гул, погружаясь в желаемые грезы…

Внезапно сильный удар, будя всех в бараке и оглашая его темень воплями от боли, возвращает нас в действительность. Это опять со второго яруса нар сорвался и упал ослабевший заключенный. Затихают стоны от боли, тоски и обреченности. И снова с неба доносится родной гул.

Среди нас был один «не наш», он выдавал себя за летчика, капитана. «Не наш» был тепло одет и через полицая обеспечивался жратвой.  Мы все это знали, все избегали его. Виду при нем не подавали о своих думах. Утром 19 сентября полицай барака приказал нам строиться подвое и, отперев замок калитки, через проволочный коридор вывел за лагерные ворота. За воротами конвой, усиленный четырьмя овчарками. Немцы при нашем подходе еле сдерживали возбужденных собак за короткие повадки. Собаки поднимались на задние лапы, злобно разбрызгивая слюной, готовые нас разодрать. Начальник конвоя с двумя автоматчиками и переводчиком приказал поставить нас в одну линию лицом к нему. Переводчик с заискивающим видом, стоя перед ним в позе подобострастия, внимательно слушал его второе распоряжение. А тот категорическим жестом руки, закончив отрывисто произнесенную фразу, резко замолчал, стал внимательно разглядывать нас. Нам приказали выложить перед собой на землю все, что имеется при нас. Все поставили консервные банки, капитан Горбунов дополнительно положил какую-то тряпку, я шинель, капитан Щетинин газету, «не наш» набитый рюкзак.

Начался обыск: немец свернул каждого глазами, солдаты каждого из нас обшаривали руками по одеже. Они подошли к Мите. Стали его обшаривать. А у него в паху плотно прибинтован нож. Мы это знаем, замерли, но, когда немец направился к Горбунову, напряжение внутренне спало.  Не смотря на Горбунова, немец резко пнул в сторону тряпку.  Стаявший от Горбунова через Беляева, Дашенкова, летчик Женя Иванов не удержавшись произнес: — «Вот, гад, тряпку и ту нельзя иметь!» Немец не понимающий русского языка, видать, хорошо знал русские ругательства. Он, прекратив обыск, подскочил к небольшому по телосложению Иванову и стал наносить кулаками удары по его лицу. Иванов, пассивно противодействуя ударам немца, лишь прикрывался руками. Это еще больше бесило немца. От сильного удара Женя, качнувшись, вылетел из строя метра на три в перед. С разбитого лица пошла кровь. Немец был удовлетворен, повернувшись к нам и, продолжил обыск. Он подошел ко мне и, пронизывая глазами, поднял с земли шинель, стал ее трясти. Его руки шарили подкладку, карманы. Солдаты обшаривали на мне одежду, но я не обращал на них внимания и, собирая всю свою волю, старался казаться перед начальником конвоя внешне спокойным. А сердце мое было готово выскочить из груди ; в хлястике шинели был запрятан нож.

Обыск меня окончен. Немец подошел к Щетинину и взял с земли газету. Увидев в ней немецкие «победы» под Москвой пришел в хорошее настроение, одобрительно гаркнув: — «Гут, гут!», и вернул газету.

После обыска нас, взятых в кольцо конвоем, повели к станции Даугавпилс. От конвойных мы узнали, что нас повезут в спец лагерь для летного состава — Лодзь, а по-немецки Лицманштадт. Мы, не выдавая себя, внутренне ликовали. Я мысленно про себя произносил — «Побег! Побег!» и посмотрел на рядом идущего совсем молоденького летчика-истребителя Степу, а он, взглянув на меня, тихо произнес: — «Побег»! С усилием, переставляя ноги, шли капитан Великий и летчик с даугавпилсского лагеря. Их лица землистого цвета мало жизненны. Время их, видимо, подходило к концу.  Мы же в дороге и решительно все пойдем на побег, или умрем при побеге.

Не всем суждено после побега вступить на большую землю. Узнает ли семья судьбы своего мужа, отца, брата? Узнает ли судьбу моего однополчанина по Киеву капитана Великого? Вернется ли домой мой земляк из Вологды раненный старший лейтенант Свешников? Сколько их так и не добравшихся до желанного берега большой земли?

На втором пути железнодорожной станции стоял сформированный, но еще без паровоза состав пассажирских вагонов. Последний вагон для нас — конвойный. Это был обыкновенный товарный вагон. Отличался он от русского тем, что под двумя с противоположных сторон открывающихся широких дверей, были длинные в одну ступеньку подножки. Впереди вагона находился открытый тамбур. Единственное оконце под крышей с правой стороны вагона было заделано железной решеткой, тщательно опутано колючей проволокой и заколочено наглухо с улицы досками. Внутри вагон поперек перегорожен барьером высотой по грудь человека.

Нас разместили в меньшую половину вагона, приказав сесть на пол и не разговаривать. Против нас за барьером два конвоира с автоматами. Команда конвоя разместилась в заднем пассажирском вагоне.

Был солнечный по-осеннему теплый день. По перрону сновала немецкая военщина. Паровоз долго не подавали, и солдаты конвоя курили, томясь в ожидании на платформе.

Щетинин, оглядывая всех, быстро сказал: — «Конвой в пути уничтожим, сигнал к действию – «Полундра!» Беляев добавил: — «Бросаться на солдат всем молниеносно и завладеть автоматами»! По предложению Горбунова он, я и все наиболее сильные сели у самого барьера, наиболее слабые сзади. В самый зад был усажен «не наш», он молчал.

Толчок с поданного к составу паровоза, передаваясь лязгом буферов, достиг нашего вагона и он, дрогнув, покатился назад, зашипели тормоза и поезд остановился.

Внезапно к нашему вагону подбежал начальник конвоя и что-то стал быстро говорить конвойным. Те, соскочив на платформу, призывая нас к помощи, стали вытягивать барьер из вагона. Затем покатилась, закрывая нас, вагонная дверь. Солдаты, заперев ее, вскочили на тамбур. Паровоз, дав короткий свисток и, буксуя о рельсы колесами, потянул состав. Выходные стрелки остались позади. Паровоз, набирая ход, увозил нас на Запад.

Обстановка изменилась к лучшему, и мы деятельно стали обсуждать новый план побега. В вагоне в начале было темно, скудный дневной свет, пробивающийся через узкие щели, создавал лишь мрак, но мы, быстро привыкнув к нему, стали все видеть. В первый раз за весь плен мы могли во весь голос говорить, предлагать, спорить, доказывать и отвергать все, что касалось побега. На «не нашего» мы уже не обращали внимания. Он в свою очередь, вроде не видя окружающей ситуации, открыл рюкзак и, достав в бумажной обвертке пачку искусственного немецкого меда и хлеб, стал есть. Летчик-штурмовик с простым русским лицом, подойдя к нему, угрожающе предупредил, что, если тот хоть пикнет, ему наступит конец.

Мы ходили по вагону, заглядывая о все щели. В одну из щелей с право по ходу движения был виден запор двери вагона. Он состоял из двух проушин с отверстиями, одна в стене вагона, другая накидная с краю двери. При закрытой двери проушины совмещаются отверстиями, через которые наматывалась толстая металлическая проволока и навешивалась пломба. Если избавиться от проволоки и поднять накидку, дверь изнутри выгона можно было откатить. Решили единогласно резать дыру у запора и в открытую дверь прыгать на ходу. Точное место для дыры было определить весьма трудно. Наконец определились. Горбунов, сняв с меня шинель, повесил ее на стену, где предполагался прорез. Утих перестук колес. Машинист, притормаживая, плавно подводил поезд к первой остановке. Вообще остановки были часты. Конвой, спрыгнув с подножек тамбура, тщательно осматривает вагон с наружи, лезет под вагон и потом, откатывая полностью левую дверь, осматривает вагон изнутри. Весящей на стене шинели автоматчики не придают значения. Обращаясь ко всем, Дима Беляев предлагает, что прыгать надо в Литве или в Польше, в Латвии много полиции. Беляев перед пленом был в ее лапах. Это подтверждает и штурман Валя. Он также предложил притупить бдительность конвоя, прибегнув к нашей «показной» длительной бездеятельности в дороге.  «Будут реже смотреть на стены вагона в пути» — поддерживаю я это предложение. С этим все согласились. Ориентируясь по проезжаемые станции по времени, мы, ранее летавшие над ними, отчетливо определяли свое местоположение. Так проехали Латвию. Конвой, как и в начале пути, на частых коротких остановках лезет под вагон, осматривает его стены с наружи и изнутри. Конвой привык к висящей на стене вагона шинели, он ее уже не замечает.

В Литве, не доезжая Вильно, решили действовать. После короткой остановки, паровоз, дав отправной гудок и набирая ход, тянул состав к роковой для нас станции, и не доезжая до нее, если успеем, мы должны совершить задуманный побег. Митя, вынув наконец-то свой кривой остро отточенный нож, стал интенсивно резать доску стены.  Нож ни на секунду не прекращал резанье, он переходил из рук в руки всех стоявших около Мити. Мы вспотели, казалось, что доска режется очень медленно и мы не справимся. Нож уже углубился более чем на половину лезвия в стену и оставшееся недорезанное дерево стало уже просвечиваться дневным светом. Щетинин остановил стрелка-радиста старшину Коцара, орудующего ножом последним, так как, возможно, мы не успеем до следующей остановки исполнить задуманное.

Время на резание доски ушло много. Мы не могли знать, что ждет нас впереди, и чтобы избежать непредвиденного и от нас независящего, решили совершить побег на следующем перегоне. Мы все ослеплены дневным светом открытой двери вагона. И, вот в последний раз наблюдаем суету конвойных, осматривающих вагон. Как всегда, на своем месте висит шинель. На полу ни мусоринки.  Внешне все в порядке. В последний раз слышим отправной гудок паровоза. Он начинает отчет времени на побег. Через несколько километров от станции Горбунов ударом кулака вышиб надрезанный кусок доски. О! Ужас! Дыра оказалась значительно в стороне от запора, его не открыть! Время на другую дыру уже не оставалось!

После короткого шока, кто-то крикнул, что надо ломать решетку окна! Окно высоко под потолком и, хотя, это будет трудно сделать, быстро несколько человек, упершись широко расставленными ногами в пол и руками в стену, нагнувшись, образовали живые подмости. Встав на их спины, другие взялись руками за угол решетки свободной от колючей проволоки, яростно и ритмично по счету – «раз, два, три!», рывками стали дергать на себя решетку. Она, крепко вделанная в стену вагона, не поддавалась. Уставших от этих потуг, заменяли свежими силами другие. Решетка в конце концов поддалась, начала люфтовать и, изгибаясь, отходить. Сильный шум от незагруженного товарного вагона поглощал звуки наших физических усилий, и они не доходили до тамбура с конвоем. В образовавшийся проход штурман с У-2, молодой высокий парень-блондин, взявшись руками за решетку, выдавил ногой наружу две, прибитые гвоздями, наружные доски. Пролом готов! По своим размерам через него не все могли пролезть. Крупный по телосложению Горбунов крикнул мне — «Коля, действуй! Освободи от проволоки запор!» Я, скинув шинель, бросил ее штурману Вале, — «Там встретимся!»

Меня подхватили на руки и, подняв под потолок, просунули ногами в пролом. Я вишу на той стороне вагона на вытянутых руках, держась за край пролома. Стараюсь ногами нащупать точку опоры. Ступенька внизу и правее меня, еще далеко. Стена гладкая, но вот какой-то небольшой выступ и я переношу на него правую руку, за ней левую и снова вишу на согнутых руках. Подомной внизу проносится земля. Стены выгона на высоте сильно качаются. Чувствую, как у меня от напряжения стучит в висках. Ветер мою лагерную одежонку, забираясь во внутрь, превращает в парус. Я, разжимая согнутые руки, опять медленно спускаюсь вниз и носком правой ноги, наконец-то, касаюсь ступеньки и свой взгляд сосредотачиваю на угол тамбура. За ним автоматчики, до них рукой подать. Прижимаясь всем телом к стенке вагона, осторожно переставляю ноги по узкой ступеньки, боком подвигаюсь к запору. Вон он наш железный сторож! Одной рукой держусь за запор, другой рву пломбу и раскручиваю проволоку. Мельком вижу, что около железной дороги идут два парня. Увидев меня в арестантской одежде на стене вагона, парни, заложив пальцы в рот, стали свистеть, но возле поезда мне свиста не слышно, а конвой, видимо, их не видит.

За мной в расширенный пролом лезет Митя. Он также акробатически достигает ступеньки, двигается ко мне. Проволока снята, но поднятая накидка от тряски вагона дважды падает опять на место. Я в отчаянии, не жалея руки, бью по ней с низу ладонью, и она поднимается вертикально. Митя, видя, что все сделано, что-то пытается мне сказать, но я из-за грохота не слышу. Тогда он, махнув рукой вниз, прыгнул. Я, сильно оттолкнувшись от стены, полетел за ним, закрыв руками голову и лицо. Это случилось днем под Вильно 19-го сентября 42-го года. Нас бешено крутит на земле, но мы целы и вскакиваем на ноги. Поезд, грохоча, удаляется дальше на Запад. Мы, перебежав, полотно дороги, пересекли полосу деревьев, очутились в большом болоте и, спотыкаясь в воде, часто падая, бежим вдоль него. Вдалеке раздались глухие длинные автоматные очереди. Значит, побег обнаружен.

Мы бежим до вечера, используя перелески, скрытую местность, внезапно натыкались на хутора, людей и, обходя их, снова бежали. Вечером, еле стоя на ногах, повалились в каком-то леску от усталости и пережитого.  Лежа, я мысленно прикидывал километры до линии фронта, их было по моим прикидкам около 800 км и мои мысли перешли на сегодня. «В районе побега может быть облава, — сказал я Мите. — И все немецкие власти и полиция о нас предупреждены. Нам надо быстрей уходить из этой зоны и, главное, не показываться жителям. Знаешь, Митя, будем идти на Восток ночами суток трое, не заходя за едой к населению». «Может на огородах чем-нибудь разживемся» — добавил Митя. 

На небе светила полная луна. Туман стелился по земле, где мы пытались прийти в себя и хоть немного восстановить силенки. Мы лежали на боку, для тепла и кругового наблюдения прижавшись спинами друг другу. Сырой осенний холод пронизывал меня на сквозь через лагерную одежду. Митя также страдал. Наши зубы стали выбивать дробь. От голода кружилась голова. Не вытерпев всего этого, мы встали и ориентируясь по полярной звезде пошли на Восток.

Местность быстро изменялась, чередуясь хуторами, мелкими перелесками, пахотными полями, лугами… Выйдя к первому хутору мы остановились. Ярко светила луна. Мучительный голод не давал от него отойти. Это нестерпимое чувство голода настолько оказалось общим, что мы оба, не сговариваясь, решили зайти в домик. Нас мучил вопрос — кто в нем обитает? Друг? Враг?

В белом домике, освещенном луной, спали. Мы смотрели на маленькие черные окна, не решаясь подойти к двери. Так долго стоим в тени за ригой. «Зайдем в ригу, посмотрим» — предложил Митя. Быстро, проскочив освещенное луной пространство, вошли в ригу. В ней стояла телега, на ней конная сбруя, пахло душистым сеном, а на земляном полу лежал разный хозяйственный скарб.   

Все говорило за то, что хозяин бедняк и это придало нам решительности. Мы подошли к домику и постучали в дверь. В окне мелькнуло белое и в сени вышел человек. На нашу просьбу о пище, он, открывая двери, пропустил нас в помещение. Зажженная маленькая керосиновая лампа осветила единственную кухню с большой русской печью, полатями, на которых спали дети. Хозяин быстро собирал на стол. Еда была сельская, для нас необычно вкусная. Надо сказать, что после лагеря нас было не накормить. Я, не чувствуя сытости, мог есть бесконечно. Мы ушли повеселевшими. На мне вместо лагерной куртки был теперь старый черный пиджак.

От холода все равно не заснуть, решили идти на Восток до утра. Ручка ковша Большой медведицы опустилась к горизонту, предвещая приближение рассвета, а когда он забрезжил мы облюбовали в лесу густой кустарник и в нем пролежали до ночной темноты. Погода испортилась, ночь стала бурной. Сгустившаяся темнота лишила нас ориентиров: Северная звезда была скрыта сплошной облачностью, и мы не знали в какую сторону идти. Митин компас без воды был бесполезным.  Решили набрать воду из колодца, если выйдем на какой-нибудь хутор. Нам повезло. В темноте вышли на какую-то изгородь, уперлись в стену риги. Митя обследовал двор и нашел колодец. Митя осторожно опускает ведро, но глубина колодца такова, что до воды он так и не добрался. Но, заглянув в сруб колодца, удивленно тихо вскрикнул от удивления, когда, запустив обе руки в колодец, он вытащил не ведро с водой на конце веревки, а бидончик, а он был полон сливочного масла.

Мысленно извиняясь перед пострадавшим хозяином, мы бидончик от нужды взяли с собой и питались его содержимым следующие двое суток. Продвигаясь на Восток, мы это «открытие» повторяли и в других хуторах, не показываясь населению. В последующие облачные непроглядные ночи мы шли по Митиному компасу. Я нес котелок с водой, Митя украденный бидончик с молочным. Через некоторое время мы останавливаемся. Я ставлю котелок на землю, а Митя устанавливал плавающую иглу на середину воды, определяя где Север, где Юг. Часто в темноте нельзя было отличить острия иглы от ее ушка, то я двумя пальцами сжимал ее концы, и там, где кололо, и был Север. По этому компасу мы шли неделю. Он оказал нам неоценимую услугу и сберегал силы. Он вел нас прямолинейно на Восток. В дальнейшем этот компас работал и без воды. Игла, привязанная ниткой за середину и подвешенная, также показывала стороны света.

В одну ночь до утра шел ливневый дождь. Мы, укрываясь от него под деревьями, все равно промокли на сквозь. Мы замерзли так, что не было более мочи терпеть холод, зашли в хутор. Хозяева оказались весьма гостеприимными, упрятали нас в своей бане, и мы сутки проспали, накрывшись теплыми зипунами. Хозяин тайком от соседей приносил нам еду.

Редко на нашем пути попадались деревни. Но вот в одной из них, когда деревня отошла ко сну, мы сидели в темноте избы и перекусывали тем, что подал хозяин, я вдруг заметил под окнами пробегающих нагнувшись вооруженных людей. Мы с Митей рванулись к противоположному окну, намереваясь оказаться на улице, но, в отворенную рывком дверь ворвались несколько человек, наставив на нас немецкие автоматы. Один из них осветил наши лица электрическим фонариком, крикнул на русском — «Руки в верх!» Так произошла желанная для нас встреча с партизанами. Светивший в нас фонариком оказался командиром группы, он также оказался летчиком.

Разведка партизан доносила, что в направлении лагеря идут два неизвестных. Командир партизанского отряда лейтенант Петров приказал нас схватить и доставить в лагерь. Нас вели через болото и лес. И когда, наконец, добрались до лагеря партизан, нас сразу завели в землянку командира. В отряде все выяснилось. А через несколько дней партизаны привели еще семь человек из нашего вагона. Среди них были Горбунов, Дашенков, Щетинин, штурман Валя, старшина Коцар, летчик Степа и еще кто-то, сейчас, к моему сожалению, уже и не помню. Они прыгали из вагона в открытые двери. Все ли выпрыгнули из вагона не знают. Валя принес мою шинель. Я обменял ее на партизанский кожух и старые польские сапоги, стал внешне похож на партизана…

Под развесистым деревом на маленькой лужайке я два дня наблюдаю сидящего в тени плотного парня. Указывая рукой на парня, я спросил у одного из партизан, как ему не надоело там сидеть?  Партизан, смеясь от моего вопроса, разъяснил, что под тем деревом определено место под гауптвахту, и сейчас ее отбывает лихой партизан Мишка, что в операции по замыслу ему надо было, не тревожа немцев, пропустить мимо залегшей группы партизан немецкий парный патруль, а Мишка, не стерпев, выскочил и этих немцев без единого выстрела отправил к праотцам. Вот за эту недисциплинированность он теперь и сидит.

Прошло уже две недели, как мы у партизан восстанавливаемся от лагерных передряг. Я, встретив командира отряда, попросился на боевое задание. На другой день наша оперативная группа партизан на трех поводах выехала из леса на боевое задание. Мы сидим по пять человек на каждой телеге, свесив ноги и держа оружие на коленях, наблюдаем вокруг местность. У меня за поясом две гранаты, на коленях винтовка. Мы двигались в Поставы, где должны захватить аптеку и вывести из нее крайне необходимые для партизан медикаменты и перевязочные материалы. В этой операции я конкретно отвечал за обоз из 3-х лошадей и, конечно, за погруженные медикаменты. В Поставах стоял немецкий гарнизон и большой контингент полиции.

К концу дня мы въехали по широкой дороге на городскую площадь. Город казался вымершим. Как перед бурей стояла гнетущая тишина. Партизаны, соскочив с подвод и держа оружие на изготовку, рванули к аптеке. Я привязал вожжами к столбу лошадей. Наконец все содержимое аптеки было у меня на подводах.

Партизаны, окрыленные успехом, решили еще разгромить и сжечь немецкий продовольственный склад, находящегося под церковью, и все быстро туда направились. Через несколько минут автоматные очереди разорвали тишину. Захлопали одиночные винтовочные выстрелы, дробно заработали два партизанских пулемета. Я видел, как между домами, стреляя на ходу, перебегали партизаны. Бой разгорался.

Я, отвязав лошадь, держал ее наготове за вожжи, а другие две ранее уже были привязаны к телеге, на которой сам сидел. Выстрелы, в начале приближающиеся к площади, стали смещаться на противоположную сторону города. Уже вдалеке били наши пулеметы. Внезапно на площадь из-за угла дома выбежали полицейские и, увидев лошадей, открыли огонь. Вскинув винтовку, я трижды выстрелил по полицейским. Они попадали на землю и поползли назад за угол. Промедление смерти подобно, мелькнуло у меня в голове. Я, вскочив на телегу, пустил лошадь в галоп. За ней мчались, привязанные вожжами к телеге, две другие. Вдогонку мне стреляли полицейские. Выскочив с обозом на окраину, я свернул на проселочную дорогу и стал объезжать город в направлении удаляющего боя. Партизаны, отрезанные от площади огнем немцев и полицией, с боем отходили к ближайшему лесу. Я гнал лошадей к ним в тыл. Командир обрадовался, увидев лошадей и меня. Все думали, что обоз и я захвачены полицией. На условный сигнал в лесу — три автоматных очереди в верх — объявлялся сбор партизан, вынужденно отделившихся от группы при отходе. Потерь среди нас не оказалось. Потом наши, бежавшие из плена, еще пару раз участвовали в диверсионных операциях.

На запрос о нас по радио командиру Петрову поступил приказ — вывести летный состав в зону активных действия партизанских отрядов, дальнейший путь с переходом линии фронта должен быть самостоятельным. Нам предстоял далекий восемьсот километровый полный опасностей, лишений и тревог путь на Восток.

В первых числах октября мы, девять человек летного состава, в сопровождении пяти партизан-проводников, попрощавшись с партизанами, двинулись на Восток. Мы шли только ночами. Через три дня наш путь омрачился гибелью нашего товарища. На утреннем привале нас выследила и атаковала полиция. Мы, отстреливаясь, отходили к лесу. В перестрелке погиб наш боевой товарищ инженер-майор Дмитрий Терещенко. На пятый день пути мы распрощались с партизанами-проводниками и уже самостоятельно продолжили путь на Восток. Мы прошли всю оккупированную территорию.  На нашем пути частенько встречались покинутые жителями деревни, а, порой, сгоревшие дотла. Многие из этих сельчан от мало до велико ушли в партизаны.

В ноябрьские холодные ночи мы не раз, раздеваясь до нага, в брод форсировали водные преграды. Сотни километров, пройденные нами через осеннюю непролазную грязь, под дождем и снегом, оставались позади. Мы по пути побывали в партизанских отрядах, бригадах, соединениях, насчитывающих тысячи народных мстителей. Мы находились в партизанском краю в лесных просторах Неволя и Полоцка, куда боялись заходить завоеватели Европы – немцы и их прихвостни – полицаи из местных. По этому краю мы шли на Восток днем.

Преодолев все, мы во второй половине ноября в последнюю ночь перед переходом через линию фронта, освещенного сплошным заревом пожаров, слушали грозный гул канонады орудий с обоих сторон. А в следующую ночь с группой партизан мы перешли линию фронта.

В темном небе то и дело повисали осветительные ракеты. Мы, замирая, падаем на землю. Шлепались рядом шальные мины. Строчил в пространство вспугнутый кем-то пулеметчик. Мы, поднимаясь после очередной ракеты, пригибаясь, бежали, опять падали в воронки, ползли и, наконец, в темноте услыхали свою родную солдатскую речь. Мы на большой земле…

В то время под всенародным кличем – «Смерть шпионам!!!» скрытый фронт борьбы со шпионами, диверсантами, изменниками и предателями напряженно работал днем и ночью. Он захватил в эту ночь, как неизвестных и нас. Все, что мы говорили, вызывало сомнения. Нам не верят. Тускло светит над потолком, покачиваясь от близких взрывов, керосиновый фонарь «летучая мышь». Мы сидим на полу камеры землянки вдоль стен и молчим – так приказали. Посередине камеры, окруженный барьером, наш солдат. Он точно несет службу, он строго смотрит на нас. Затем трое суток конвой ведет нас этапом до станции Бологое. Мы идем, руки за спину – так приказано. Возбужденные с переднего края солдаты, скользя рукой по ложу оружия к спусковому крючку, предлагают конвою нас ликвидировать.

Выйдя из этой опасной зоны, мы конвоировались по населенным пунктам. Встречающиеся на нашем пути люди плевали нам в след. Одна старушка, обращаясь к конвою, спросила: — «Шпиёнов, соколики, поймали?» — и, не получив ответа, также плюнула в нашу сторону. На станции Бологое конвой не может нас посадить в теплушку товарного вагона на Москву – не пускают солдаты. Один солдат кричит: — «Расстрелять их, а не на поезде возить!»
      
Мы идем последний сорокакилометровый этап от г. Владимир до г. Суздаль. Декабрь. Северный ветер, заметая кучугурами снега дорогу, слепя хлопьями глаза, в конец измотал молодых солдат-конвоиров. Мы, закаленные невзгодами, имея за плечами пройденный тысячекилометровый путь, идем равномерным шагом. Надвигалась ночь. Отстающие солдаты то и дело нас останавливают. Они постирали ноги, измотались. Мы помогаем нести их винтовки. И, наконец, мы в суздальской крепости — идет проверка… В Суздале нас быстро освободили, и мы с Москвы разъехались по своим частям.  Я ехал с Горбуновым в нашу дивизию в Ярославль.

Я прибыл на свой аэродром Туношное ночью и ночевал в гостинице. Трудно представить, какое это счастье лечь в мягкую постель, укрыться одеялом и, положив голову на мягкую подушку, после пятимесячных невзгод спокойно заснуть!

Утром узнаю, что командир нашего экипажа Захар жив и здоров. Иванов, спасшись на парашюте, вскоре попал к партизанам и через некоторое время был переправлен на большую землю. 

После отдыха я снова лечу на боевое задание по тому же маршруту, и, пролетая над лесами в районе Пскова, с грустью склоняю голову. Здесь погибли наши совсем молодые стрелки. Но впереди цель — немецкий аэродром Кресты. Я тут побывал по воле судьбы и знаю эти Кресты. И подаю команду — «Боевой! 240!». «Есть 240!» — вторит Захар и, переводя наш «Ил» в глубокий левый крен, резко выравнивает на заданном курсе. Стрелки компасов, метнувшись в противоположную сторону и описав обратно дугу влево, замерли на 240°. Замерли в расчетном штурманском режиме стрелки аэронавигационных приборов. Не кажет кренов «Пионер», спокоен «авиагоризонт», застыл в нулевом показании вариометр. Я прильнул к бомбардировочному прицелу. Мельком вижу, как с земли, извергая вспышки пламени, бьют в зенит скорострельные зенитные батареи. Их снаряды, разрываясь в воздухе на боевом курсе, создают угрожающую стену заградительного огня перед нашим «Илом». Близкие разрывы встряхивают самолет, оставляя после себя черные клубы дыма. Клубы, вспышки стремительно несутся нам на встречу. Мы в их зоне. Тугая воздушная волна разрывов трясет наш самолет, стремясь сбить его с боевого курса. Устремив в небо бело-фиолетовые лучи, шарят по небосводу прожектора.


Летчик и штурман, сливаясь в едином устремлении поразить цель, слепы и глухи к окружающей их опасности и поэтому самолет не сойдет с боевого курса. Я вижу, как по визирной линии прицела двигается к перекрестию цель. Вот они! Знакомые мне стоянки, вот они желтобрюхие с могильными крестами на обрубленных плоскостях юнкерсы! Они не успели подняться в воздух. Они под нашими ударами. Освещенные многими САБами, в панике, покидая свои бесполезные в данный момент самолеты, разбегаются геринговские ассы и техперсонал. Цель в перекрестии, и я жму боевую кнопку. Тяжелые РРАБы сорвались с замков. Распустив свои хвостовые оперенья с ускоряющимся вращением вокруг продольной оси, они устремились к цели.  Через заданный временной интервал, освобождая бомбоотсеки, за РРАБами посыпались фугаски. Не выдерживая центробежной силы, в воздухе разрываются стальные пояса РРАБов, и их начинка — масса мелких бомб разного назначения, рассеивается и превращается в вытянутую вперед огненную полосу, сжигая все, что оказывается на ее пути, накрывает стервятников.

Отходя от цели, мы видим пламя пожаров.  Мощные взрывы, фонтанируя в верх и достигнув апогея, рассыпаются на бесконечное множество брызг огня, оседают на землю. От пожаров по земле стелется полоса густого черного дыма. Мощный прожектор, скользнув по нашему «Илу», по инерции ушел в пространство. Захар резко, меняя курс, со снижением уводит самолет в сторону. Упорный прожектор лихорадочно мечется по небосводу и неожиданно упирается в наш самолет, ослепляя нас ярким бело-фиолетовым светом. «Огонь!» — кричит в ларингофон Захар. И тяжелый пулемет радиста ритмично тряся корпус самолета и выпуская трассы светящихся пуль, бьет по прожектору. Шквальным огнем — две тысячи выстрелов в минуту — заливается «шкас» стрелка. Стремясь вырваться из пучка прожекторов, наш «Ил» в отвесном пикировании устремился к земле. Стрелки приборов, стремительно пройдя шкалу, уперлись в ограничитель… Боевое задание выполнено. Мы летим на Восток».

Из письма штурмана Николая Стогина к боевому другу летчику Иллариону Горбунову в эпоху развитого социализма на Руси…

… Я все это происшедшее с нами ставлю выше своих 210 боевых вылета. Только подумать, что нас за Лодзью ожидал в Германии Маутхаузен.  Это был бы нам конец и в самом лучшем после него изломанная жизнь. Из Маутхаузена вернулись после войны три моих однополчанина: летчики Абрамов, Оношко и штурман Карпушин. Оношко был у меня в гостях, он живет недалеко от меня У него 73 боевых вылета, а на него в районе смотрят, как на сдавшегося в плен. Мой однополчанин летчик Козыревский побывавший временно в финском плену, в 48-ом был арестован и отсидел в тюряге 8 лет. Не все благополучно с нашими коллегами по плену: меня в 52-ом году дважды вызывали в областные органы госбезопасности. В первом случае речь шла о Диме Беляеве. Давал положительную характеристику. Второй вызов — о Батруне. Что я мог сказать? Собственно фактического обвинительного на него у меня нет…

…В 51 г. закончил стройку своего дома… Наш пижонистый инженер АЭ (фамилию не помню) продал мне три дутика с Ил-4. И вот у меня началось слесарно-токарное хобби. Крутил ногой токарный станок и сделал маленькую грузовую автомашину. За тем эти дутики очутились так же на сделанном маленьком тракторце. Тракторец во всех вариантах изменений не хотел пахать огород. Просто по весу был легок и буксовал, когда плуг уходил в землю. А вот грузы до 600 кг возил на прицепе нормально. Тракторец, как буксировщик (даже длинных бревен) и сейчас на ходу зимует в гараже вместе с автомашиной, конечно не самодельной, которой уже нет, а с Москвич 408. Словом в моем хозяйстве дом, сарай, собака Волкан, заборы с воротами, поросенок, куры крачики и 25 соток огорода… Моя слесарная мастерская давно полностью модернизирована: токарный станок отлажен и другие агрегаты моторно-электрифицированы. Инструмента по металлу и дереву у меня достаточно. Телевизор у нас «горизонт». Все ремонты в нем я всегда делаю лично сам. Гараж с автоматной на подземной сигнализации. (Я же до авиации техник по автоматике)… Да, не договорил о дутиках. Я полагал, что они переживут меня. Но вот с прошлого года они стали катастрофически разваливаться (покрышка). И видимо в 77 году закончат свою работу. Они же ветераны войны и им бы военную пенсию надо дать…»

Письмо и фотографии предоставила Маргарита Рогозная, внучка летчика Иллариона Ивановича Горбунова. А сын Николая Яковлевича Стогина Олег как-то скинул мне на электронную почту фотографию отца как раз по возвращению его в полк после плена в том кожухе, который обменял на сворованную у полицая шинель у партизана. Как рассказал Олег, кожух также пришлось вскоре обменять… на бутылку самогона, чтобы отметить в близком кругу боевых товарищей свое благополучное возвращение…