Единожды солгав

 
В девяносто втором году весна в нашем городке не просто остановилась, она будто вытекла, как вода из дырявого ведра. Завод, где я работал мастером участка, закрыли за неделю. Выдали на руки трудовые книжки, пожали плечами и отправили на все четыре стороны. Дома меня ждали жена Катя и дочка пяти лет. Жрать было совершенно нечего, в холодильнике только банка старой квашеной капусты и ледяная пустота. Я каждое утро вставал, надевал свою старую рабочую штормовку и шел на рынок. Пытался продать хоть что-то из гаражных запасов: старый инструмент, мотки медной проволоки, тяжелые дедовские тиски. Но у людей денег не было, все только ходили по рядам и смотрели друг на друга волками.

В конце апреля встретил я Саньку Косого. Мы с ним в одной школе учились, в одном дворе в футбол гоняли, но путями разными пошли. Он еще в восьмом классе за мелкую кражу присесть успел, а в девяностые вдруг расцвел. Кожанка на нем висела дорогая, морда лоснилась от сытой жизни. Санька позвал меня в припаркованную у обочины новую «девятку», достал пачку импортных сигарет и говорит прямо: «Лёха, ты же в металле шаришь, на заводе тебя уважали. Есть дельце. Нужно подтвердить своей подписью, что партия арматуры идет со склада Госрезерва, а не из переплавки с заброшенного химзавода». Я тогда сразу понял, чем пахнет. Та арматура с химзавода была насквозь протравлена всякой дрянью, хрупкая она была, в бетон ее закладывать — чистое преступление. Но Санька вытащил из бардачка деньги. Это были не наши фантики, а настоящие американские доллары. Я таких денег за три года на заводе не видел, даже если бы зарплату вовремя платили.

Я тогда сидел в этой машине, смотрел на пачку и думал: ну, один раз ведь всего. Никто не узнает, проскочит. Подпишу справку, печать в конторе у знакомого шлепну, и дело в шляпе. Зато куплю Кате сапоги нормальные, а то она в рваных ходит, дочке куплю витаминов, мяса, конфет. Совесть немного поскреблась внутри и затихла под давлением голода. Я взял деньги. Дома наврал жене, что нашел хорошую подработку у частника, мол, вожу грузы на межгород, и за первый рейс выдали аванс. Катя так обрадовалась, даже заплакала от облегчения. Она верила мне как богу, ведь я за всю жизнь слова кривого не сказал, не то что не обманул. Эта ложь тогда застряла у меня в горле горьким комом, но я его проглотил и запил дешевым чаем.

Через полгода тот недостроенный торговый центр, куда ушла та негодная арматура, сложился как карточный домик. Слава богу, ночью дело было, рабочих на объекте не случилось. Но шуму подняли много. Газеты писали про воровство, прокуратура бегала, по телевизору даже показывали. Я целый месяц не спал, вздрагивал от каждого шороха в подъезде и от каждого звонка в дверь. Сашка Косой тогда приехал ко мне поздно вечером, зашел в кухню и сказал: «Сиди тихо, Лёха. Всё подчистили, концы в воду. Кто надо — на лапу получил, дело закроют. Спи спокойно». Но какой там сон? Я стал совсем другим человеком. Чтобы оправдать ту первую ложь перед женой, пришлось врать дальше. Сказал, что фирма расширяется, что нужно часто уезжать на склады в другие области. На самом деле я просто не мог смотреть ей в глаза, прятался от ее доброго взгляда.

К середине девяностых я окончательно ушел в торговлю. Покупал по дешевке, продавал втридорога, быстро научился «химичить» с накладными и путать отчеты. Ложь стала моим главным рабочим инструментом. Я уже не чувствовал особого стыда, когда обвешивал мужиков на базе или подсовывал залежалый товар под видом первой свежести. Деньги шли широкой рекой, мы купили большую квартиру, потом старую машину поменяли на приличную иномарку. Катя видела, что я стал скрытным, колючим и резким, но списывала это на трудности большого бизнеса. Она всё так же верила в мою честность, рассказывала подругам на лавочке, какой у нее муж правильный, как он всего сам своим горбом добился. А я внутри себя по маленьким кусочкам рассыпался, превращаясь в труху.

В нулевых годах стало спокойнее, бандитов поубавилось, но грязи в делах меньше не стало. Я уже владел целой сетью строительных складов по всему региону. В две тысячи седьмом ко мне пришли серьезные люди в костюмах. Просили «посодействовать» в поставках материалов для строительства городского стадиона. Суммы там крутились такие, что голова кружилась даже у меня. Но я прекрасно знал, что цемент там — песок один серый, а кирпич крошится прямо в руках, если на него надавить. Я вспомнил ту гнилую арматуру девяносто второго года, и холодок по спине пробежал. Но жадность — она ведь очень хитрая штука. Она тебе на ухо шепчет: «Все так делают, Лёха. Не ты, так другой возьмет эти деньги. Зато дочку в Англию учиться отправишь, жене шубу купишь дорогую». И я снова согласился. Снова подписал бумаги, точно зная, что нагло вру всем вокруг.

Когда стадион через два года начал трещать по швам и по трибунам пошли трещины, я уже знал всю схему наперед. Опять бесконечное вранье, опять огромные взятки проверяющим инспекторам, опять подделка экспертных заключений. На этот раз я втянул в это дело своего зама, совсем молодого парня, Колю, только после института. Я видел, как у него руки тряслись, когда он отчеты переделывал под мои диктовки в кабинете. Я учил его врать так же складно, как когда-то Сашка Косой учил меня. И в этот момент я вдруг четко понял, что стал настоящей мразью. Я не просто сам в дерьме по уши жил, я других людей, молодых и чистых, в него затягивал.

Дома всё рухнуло в один день, когда никто не ждал. Катя нашла в моем старом портфеле, который валялся на антресолях, те самые первые документы из девяностых. Я их зачем-то хранил все эти годы, сам не знаю зачем, может, как напоминание о своем падении. Она прочитала акты, нашла старые записи о тех первых деньгах в долларах. Она ведь была у меня умная женщина, всё быстро сопоставила: и мои вечные «командировки», и наше резкое богатство из ниоткуда. Был очень тяжелый, долгий разговор на кухне. Я пытался юлить, привычно врать, выкручиваться, но она просто смотрела на меня с такой брезгливостью, что я заткнулся. Она ушла в ту же ночь, забрав только смену белья. Сказала, что тридцать лет жила с чужим человеком, которого сама себе выдумала. Дочь Даша тоже отвернулась от меня сразу. Для нее папа всегда был героем, примером для подражания, а оказался обычным вороватым дельцом, построившим дом на гнили.

В десятые годы меня всё-таки прижали по-настоящему. Громкое было дело, проверки из самой области приехали, все счета разом арестовали. Я даже не стал бороться или нанимать дорогих адвокатов. Смысла никакого не было. Отсидел я три года в колонии общего режима. За это время всё мое «царство» со складами и машинами растащили бывшие партнеры, которым я тоже годами врал, а они точно так же врали мне. Вышел я на свободу в пустой город. Катя к тому времени уже умерла — рак сжег ее буквально за год, она так и не захотела со мной увидеться перед смертью. Дочь живет в Москве, работает в банке, знать меня не хочет и внуков не показывает.

Сейчас двадцать шестой год на дворе. Я живу в старом дедовском доме в пригороде, где крыша течет и печка дымит. Работаю в лесничестве, обхожу лесные участки, слежу, чтобы лес не воровали и костры не жгли. Денег — только на самый простой хлеб да на дешевый табак хватает. Ко мне иногда заходят соседи-мужики, просят помочь с мелким ремонтом или советом по хозяйству. Я теперь никогда, ни при каких обстоятельствах не вру. Спрашивают меня: «Михалыч, забор устоит еще зиму?», а я честно отвечаю: «Нет, ребята, столбы снизу совсем гнилые, рухнет он через месяц, не тратьте силы». Люди на меня косо поначалу смотрели, привыкли ведь, что все вокруг юлят и лапшу на уши вешают. А мне так намного легче дышится.

Вчера видел тот самый торговый центр из девяностых, мимо проезжал на старом велосипеде. Его давно уже снесли под корень, теперь там просто пустырь, заросший серым бурьяном и крапивой. Я стоял там и думал: вот и от моей жизни такой же точно пустырь остался. Всё, что я строил на вранье и обмане, рассыпалось в серый прах. Ни денег нет, ни семьи родной, ни доброго имени. Единожды солгав тогда, в холодной «девятке» у рынка, я запустил страшную машину, которая в итоге перемолола меня самого в пыль. Теперь я знаю точно: правда — это не роскошь для богатых, это единственный способ остаться человеком до конца. Пусть она горькая, пусть страшная, но это правда.

Сижу сейчас на крыльце, смотрю на закат над лесом. Совесть больше не скребется внутри — она просто молчит, выжженная дотла годами стыда. Лес шумит спокойно, ему дела нет до моих человеческих бед. Я теперь знаю цену каждому своему слову. Если сказал «да» — значит, так оно и есть на самом деле. Если сказал «нет» — хоть убейте меня, не передумаю и не схитрю. Жаль только, что понял я всё это слишком поздно, когда за спиной уже прошла целая жизнь, превращенная в одну большую, никому не нужную и вонючую ложь.

Иногда, когда совсем тошно на душе становится, я достаю ту самую старую штормовку, в которой на рынок в девяносто втором ходил. В кармане до сих пор будто пахнет махоркой и тем старым, липким страхом. Я ведь тогда искренне думал, что спасаю свою семью от голода. А на самом деле я ее просто предал. Предал Катю, предал дочку, предал самого себя, того честного инженера. И исправить это уже никак нельзя, время назад не отмотаешь. Можно только доживать свой век честно, стараясь не пачкать этот мир своим присутствием. Люди проходят мимо, здороваются со мной. Я киваю им в ответ. Я теперь просто старый Михалыч, который никогда не врет. Глупое, конечно, прозвище для человека, который всю жизнь только враньем и занимался. Но другой правды у меня для вас сегодня нет.

Зашел в дом, поставил старый чайник на плитку. На столе лежала газета, несвежая уже, неделю назад сосед принес печку растапливать. Там какая-то мелкая заметка была про очередного чиновника из района, который погорел на крупных взятках. Я посмотрел на его сытую, самодовольную рожу на фотографии и даже злости никакой не почувствовал. Только одну безмерную усталость. Вот так оно в нашей жизни и бывает. Думаешь, один раз немножко схитришь, а потом быстро обратно на чистую тропинку выскочишь. А тропинка-то уже всё, кончилась, заросла травой. И ты стоишь в этом липком болоте по самые уши, и вокруг тебя такие же точно «хитрые» дельцы хлюпают. Единожды солгав, ты уже совсем не хозяин своему слову, оно само начинает тобой крутить как хочет, пока не сожрет совсем. Чайник засвистел на весь дом, я налил кружку и сел у темного окна. На улице совсем смеркалось.