Каникулы в деревне

В жизни нет ничего интереснее и увлекательнее, чем воспоминания о детстве, даже если с тех прошло более сорока лет, а тебе всё равно хочется хоть разок окунуться в реку времени, и заново ощутить себя ребёнком, глядящего на мир широко-удивлёнными глазами. Если мне не изменяет память, то это был июль 1978 года. Мой отец – Николай Петрович был родом из деревни Лукошкино, что живописно расположена на берегу реки Берёзовая, это восемьдесят километров от Кемерово, в Топкинском районе. Одно время, когда ещё не запустили регулярный автобус, мы с родителями добирались туда на электричке, до какого-то разъезда, а затем шли около часа пешком, через поле и лесопосадки. Но с запуском прямого автобусного сообщения: Топки – Лукошкино, всё упростилось. В один из тёплых, летних дней мы всей семьёй (мама, папа, младший брат, и я) поехали в гости к отцовым родителям, бабе Дуне и деду Пете. Новенький, красно-белый «Икарус» с комфортом довёз нас из областного центра, в районный. В Топках, в качестве перекуса, нам с братом купили по большему жаренному во фритюре калачу, и по бутылке лимонада «Дюшес». Сейчас бы наверно современные диетологи, назвали бы такую еду вредной, и неприемлемой для детского питания. Но тогда, это было самое вкусное лакомство, с точки зрения голодного, и утомлённого дорогой ребёнка. В саму-же деревню нас вёз уже не «гордость венгерского автопрома», а простой советский «ЛАЗ», автобус с украинскими корнями, и вечно пыльными сиденьями. Но трястись на нём, тем не менее было приятно, потому что нам достался так называемый «диван», дерматиновое сиденье на пять персон, что находилось в задней части салона. Под ним постоянно ревел и вибрировал мощный двигатель. Миновав Большой и Малый Корчуганы, посёлок Центральный, а также деревню Козлово, автобус остановился возле остановочного павильона, на котором чёрным по белому красовалась вывеска: «Село Лукошкино». И так, немного экскурса в историю. Поселение было основано примерно в 1760 году пашенным крестьянином Иваном Фёдоровичем Вяткиным. В 1763 году население составляло 16 человек (включая женщин и детей). В начале XX-го века, в поисках богатых земельных угодий туда ломанулись крестьяне с Урала и Украины. В 1913 году деревня стала селом, так как в ней была построена церковь «Покров Божьей Матери». Даже во время гражданской войны население, согласно подушной переписи, составляло порядка 1866 человек. Сейчас же согласно данных на 1августа 2025 года, в селе проживают 234 человека. Село, в котором раньше был совхоз и молочная ферма помаленечку «загибается» (умирает), как и большинство малых деревень в нашем чисто урбанистическом государстве. Но не будем о грустном. Вернёмся к нашему повествованию. Выйдя из набитого роящейся пылью, автобуса, мы весело зашагали по улице, что была по правую сторону от остановки, и перед нами, то тут, то там, возникали всё новые, и новые картинки сельского быта.
- Ой, смотрите, корова! - Вырвалось у младшего брата, и он показал пальчиком на коричнево-белое мычащее создание.
- И лошадки пасутся! – Добавил я, завидев вдалеке табун мирно щиплющий травку.
- Осторожно, дети! Смотрите под ноги! Там могут быть «мины» - С иронией продолжила наша мать.
- Откуда здесь мины? Не поняв иронии на полном серьёзе, спросил я.
- Как откуда? – Включился в разговор отец. – Вон, видите те коричневые лепёшки, над которыми мухи жужжат? Это коровий навоз. Как наступите в них, так в них и останетесь. И он слегка рассмеялся после столь реалистического комментария.
- Ой, смотрите! – снова не утерпел малой: - Хрюша спит. И начал тыкать пальчиком в направлении лежащей в луже пятнистой, жирной тушки с едва шевелящимися, как лопухи, ушами.
- Это чей-то кабанчик на самовыгуле, - сказал отец. У наших тоже есть парочка, но они их не выпускают дальше загона. Бывало, заберутся окаянные по самые уши в трясину, а потом ты идёшь с фонарём и палкой, ищешь этих хрюнделей, и буквально «выколачиваешь» их из болота.
Кроме коней, коров, и свиней, нам навстречу попадались снующие туда-сюда, куры и гуси. И мой младший брат всякий раз остро реагировал на их появление. А я старался смотреть как можно больше под ноги, чтобы не наступить на «мины». Тем не менее, краем глаза я заметил с левой стороны улицы бревенчатую сараюшку, куда зашла с коромыслом красивая, молодая девушка. Я не стал задавать глупых вопросов, так как знал, что это крытый колодец. Прошлым летом уже я помогал бабе Дуне крутить старый цилиндрический ворот с «собачьей цепью», уходящей вместе с жестяным ведром в недра покрытого наледью деревянного сруба. Вспомнить бы ещё как называлась эта улица, ведущая к старому дому отцовых родителей: - то-ли Старо-Лукошкинская, то-ли Ключевая… А, впрочем, не важно. Дом Петра Тихоновича и Евдокии Лукьяновны был предпоследним, в левом ряду. А замыкал улицу дом дядьки Степана Марковича, двоюродного брата бабы Дуни. На подходе к дому мы услышали звонкие, собачьи голоса. Это ещё издали нас приветствовали два хозяйских пса, Мухтар и Амур. На крыльцо, чтобы посмотреть кого ещё там принесла нелёгкая, подбоченясь левой рукой, вышла сама хозяйка. Но при виде нас, она всплеснула руками и с медовой улыбкой на круглом, веснушчатом лице, произнесла: - Ну, здравствуйте гости дорогие! Ласково просимо!
- Здравствуй мамо! – с улыбкой отозвался отец.
- Проходите в хату! Представляю, как дед Петро обрадуется!
Когда мы с братом проходили мимо неё, баба Дуня потрепала нас по головам, приговаривая: - Ох, вы мои внучики родненькие. Бледненькие-то какие. Знамо отощали в городе. Щас я вас картошечкой жареной на сале накормлю, да молочком парным напою. Глядишь, и щёчки зарумянятся.
Пройдя остеклённую веранду с пустыми вёдрами, и далее заставленные какими-то ящиками, сенцы, вы вошли в крестьянскую избу, как будто бы построенную в начале прошлого века. Всё в ней было не так, как в доме у бабы Груни. Первым делом вошедших встречала большая, белёная русская печь, с навесом для сушки одежды и валенок. По левую руку, от которой стоял небольшой кухонный стол, а по правую, был вход в маленькую комнату дяди Юры (младшего брата отца). На скрип большой, оббитой овчиною дверью, вышел седовласый, сгорбившийся человек, лет шестидесяти-пяти. Увидев нас, он разулыбался, и бросился всех нас обнимать и целовать, прям как Леонид Ильич Брежнев - генсек КПСС. 
- Коленька – сынок! – искренне радовался дед Пётр приезду сына.        - И жинку с семейством привёз? Молодец ты у меня! И уже обращаясь к нашей матери, и к нам с братом:
- Валя, хлопчики, проходите в залу! Располагайтесь на диване. Я сейчас вам телевизор включу, пока бабка Евдоха нам что-нибудь сварганит на скору-руку.
И вот, мы все впятером вошли в практически квадратную комнату, посреди которой стоял большой круглый стол, на загнутых снизу ножках. В левом углу, сразу же за двойными дверями, стоял диван с истёртым донельзя рисунком на обивке, а чуть поодаль, что-то типа серванта. А напротив стола (с другой стороны), аккурат между двумя высокими окнами, стояла двухстворчатая тумбочка с телевизором. Если сделать несколько шагов от тумбочки вправо, то можно было без труда попасть в бабушкину с дедушкой, опочивальню, весь правый угол которой был увешан иконами Спаса, Николая-угодника, и ещё каких-то неведомых мне святых. В то время я уже умел читать, и мои руки машинально потянулись к «серванту», на нижней полке которого стояли пожелтевшие от времени книги. Самой красочная называлась, - «Лошади и их болезни». Забыл сказать, что дед Петя, до ухода на пенсию работал ветеринаром. Но моё внимание привлекла не она, а поэма Александра Твардовского «Василий Тёркин» в неброском сереньком переплёте. Не знаю почему, но именно в возрасте восьми лет меня начали интересовать объёмные стихотворные произведения. Возможно всё началось со сказок Александра Пушкина. Но я отвлёкся. Дед Петя включил чёрно-белый «Рекорд» и из динамика полилась песня: - «А свадьба пела, пела, пела и плясала…» - пел какой-то мужик с прилизанными волосами, в черном костюме, с белой манишкой. Мать с отцом невольно сели и заслушались. Но вдруг голос певца перебил зычный мявк, это мой младший брат пытался поймать дымчатого в чёрных подпалинах кошака. Наверно хотел просто погладить, но тот ощетинился и предупреждающе заголосил: - дескать: - «Не в настроении я сегодня играть с вами в обнимашки! Только-только от соседских кошек вернулся, ни жив-ни мёртв!»
- Шурик, оставь Васю в покое! – обратился к нему дед, - Вишь, как умаялся котейка, схуднул. Почитай неделю где-то шлындал. Вас увидал, вот и прибежал. Ты ему для поправки здоровья молочка плесни в миску, глядишь, он по-другому запоёт.
Младшой часто-часто заморгал ресницами, как-бы принимая стратегически-важное для себя решение, и переключил своё внимание на голубой экран, где неизвестная ему певица с длинными волосами красиво пела: - «Один лишь раз сады цветут…» Но негромкий стук закрывшейся двери опять сместил все акценты. В зал вошла Евдокия Лукьяновна с пышащей жаром сковородой в руке, источающей запах картошки, лука, и сала. Она не долго-думая водрузила сие домашнее явство на покрытую копотью разделочную доску. Затем, как в сказке про скатерть самобранку, на столе появились солёные грибы, огурчики, и помидорчики. Ноздреватый белый хлеб был порезан крупными ломтями. И в довершении ко всему с краю стола расположилась только что вынутая из ведра с холодной водой, трёхлитровая банка парного молока. Была ли на столе водка? – Я не помню. Скорее всего нет. В деревнях, в то время, чуть ли не в каждом доме ставили бражку и гнали чистый, как слеза младенца, самогон. 
- Ну, за встречу! – зычно гаркнул дед Петро и поднял руку с миниатюрным стаканчиком, над столом.
- За встречу! – подхватил отец.
И взрослая часть нашей семьи звонко чокнулась гранёными стопками. Мы с братом тоже хотели чокнуться чайными кружками с молоком, но родители зашикали на нас. И наша мать добавила в конце: - Не балуйтесь! Молоко вам не игрушки!
Но эта этическая граница между взрослыми и детьми, нас с братом, не особо расстроила. Наевшись жарёхи и выпив по стакану молока, мы выскочили на крыльцо с зажатыми в жменю кусками хлеба, покормить собачек. К вечеру дед с отцом натопили баню, берёзовыми дровами. И из железной трубы валил дым как от речного парохода начала двадцатого века. Присмотревшись внимательней, я вдруг обнаружил, что дымит не одна труба, а две. Это баба Дуня что-то готовила на летней кухне, составляющей с баней один архитектурный ансамбль. Мы с братом от нечего делать сели на лавочку в предбаннике, и поочерёдно открывали то дверь в баню, то на кухню. Из первой доносился запах свеже-запаренных берёзовых веников и сосновой смолы, а из второй, запах печёного творога и горелого масла. Как потом выяснилось, наша бабушка напекла целый тазик сырников. После бани мы пили чай из ведёрного, никелированного самовара. Вместо сахарницы на столе стояли вазочки с клубничным вареньем. Ведь сами сырники, не смотря на запечённую оранжевую корочку, были не сладкими. Забыл сказать, что у бабы Дуни был сахарный диабет, поэтому она никогда не добавляла сахар в выпечку, исключение составляли лишь варенье и компот из сухофруктов. Собаки на улице радостно взвизгнули и замолкли. Негромко хлопнула входная дверь. Это пригнав стадо коров и овец с выпаса, домой вернулся дядя Юра. Под видавшей виды офицерской фуражкой (подарок дяди Гены), горели озорные серые глаза, а с больших, толстых губ не сходила улыбка. Но рубашка на нём была милицейской (явно подарок моего отца), гражданскими были только серые брюки с брезентовыми накладками на коленях, как у американских ковбоев.
- Здравствуйте, начальники! – картавя и запинаясь выпалил он радостно, завидев нас. Забыл сказать, младший брат отца был немного ущербным в умственном развитии, и поэтому единственное, что ему поручали, это выпас скота.
- Здравствуй, Юра! Мой руки, проходи к столу! – командирским тоном произнесла Евдокия Лукьяновна.
- Хорошо, мамо.
- Наших-то всих в сарай загнал?
- Всих.
За разговорами и шутками семейный ужин, как и вечер, плавно перешёл в ночь. Последнее, что я помню перед сном, Баба Дуня и мать обсуждали мои летние каникулы. Что не плохо бы оставить старшого в деревне, на месяц, другой. По малолетству я не придал их словам особого значения. Выпив ещё одну кружку парного молока, я пошёл спать. Перина и подушка были из гусиных перьев, но пахли почему-то соломой. И едва меня укрыли ватным, лоскутным одеялом, я погрузился в царство Морфея. Рано утром меня разбудила нестройная перекличка деревенских петухов. Приоткрыв один глаз, я мельком глянул на механический будильник, стоявший на прикроватной тумбочке. Стрелки показывали три ночи. «Какого хрена, подумалось мне, в такую рань горланить!» И чтобы продолжить смотреть сны, я тупо накрыл голову подушкой, и перевернулся на другой бок. Спустя пару часов я вновь проснулся от шума на кухне. Это дядя Юра пошёл на работу. Евдокия Лукьяновна мягким голосом давала ему какие-то указания насчёт домашнего скота и птицы. Больше мне уснуть так и не удалось. В скором времени проснулись и мои родители. Те же материны руки, что укладывали меня, теперь тормошили за плечо. Уже за завтраком, запивая холодные сырники горячим чаем, я наконец-то узнал вердикт вчерашнего семейного совета. В двух словах, мой папа посоветовал моей маме, оставить меня на попечение деда Петра, и бабы Дуси на пару, тройку недель, чтобы я насладился красотами природы, и P.S немножко «округлил мордочку». И та согласилась. Один раз меня уже отдавали на месяц в пионерский лагерь, а почти всё прошлое лето я вообще проторчал в огороде у бабы Груни, лакомясь немытой малиной и клубникой. Поэтому, я отнёсся к этому решению весьма пофигистично, и даже начал строить в голове некие планы на этот счёт. Ближе к полудню, понабрав гостинцев, сала, молока, варенья, мой «семейный прайд» в неполном составе двинулся в сторону автобусной остановки. Но перед тем, отец потрепал мне вихры на голове, со словами:
- Пока, Андрей! Не скучай! Сходите-ка вместе с дедом Петро на рыбалку. Здесь в пруду пескари знатные и карась водится.
А мать поцеловала и смахнув слезинку, сунула какую-то мелочь мне в ладошку, добавив от себя:
- Это тебе сынок на кино. Здесь говорят клуб есть. Ну, пока! Через месяц приедем с отцом и тебя заберём. Отдыхай! Набирайся сил!
Младший брат мне ничего не сказал. Он был ещё слишком мал, чтобы правильно сформулировать какую-либо мысль. Но увидев, что родители мне машут рукой, он в точности скопировал их жесты и мимику. Я не стал провожать их до остановки. Ведь у меня уже роились в голове «наполеоновские планы» на месяц вперёд. А именно, я мысленно был уже на рыбалке с дедом Петей, и тянул сразу двумя удочками агроменного карася. Но первый день моего пребывания в деревне прошёл на удивление скучно. Баба Дуня, ни с того, ни с чего, решила навестить своего родственника, Степана Марковича, и естественно взяла меня с собой. Дом её двоюродного брата, как и дом отцовых родителей был рубленный с брёвнами, промазанными глиной, поэтому издалека казался кирпичным. Дед Степан, большой дядька, чем-то похожий на Тараса Бульбу, возможно из-за больших рыжих усов, вежливо поздоровался:            - Здоровеньки булы, Евдуся! Приметив, что она держит за руку какого-то мальчонку, спросил: А, это хто такий?
- Дык это внучек мой старшой, от Миколы. Андреем кличут. Вчерась только приезжал сынку из города с семьёй. Вот, оставили на время каникул, для поправки организма.
- А… Тады понятно. Чож, заходите в хату, чайку попьём.
Бабушка выпустила из своей жёлтой морщинистой ладони, мою розовую. И мы хотели было уже зайти через затейливо вырезанную из неизвестного мне дерева, веранду, в помещение, как из дома шумно открыв дверь выскочила рыжеволосая девочка, примерно моих лет, в бело-розовом коротком платьишке, и вытаращила на меня свои зелёные, немигающие глаза.
- Привет! Обратилась она ко мне, не обращая внимания на присутствие Евдокии Лукьяновны и Степана Марковича. – Ты кто?
- Я, Андрей, внук бабы Дуси, только вчера из Кемерово приехал. - А, ты?
- Я, Лена, внучка Деда Стёпы, из Топок. Давай дружить!
- Давай!
- А на качелях меня покачаешь?
- Да, конечно.
Дед с бабкой с удовольствием заметили, что их отпрыски хотят поиграть вместе, и улыбаясь смотрели на то, как мы разговариваем. Услышав про качели, дед Степан немного покашляв в кулак, и вдруг произнёс:
- Я конечно не против, молодые люди, но вы хоть бы разрешения у старших спросили.
- Ой, деда, извини! Я тебя не заметила. – Улыбаясь ответила рыжая девочка.
- Нехай себе идут, Стёпа. А мы с тобой на кухне и без дитёв посекретничаем, если шо. – Хитро подмигивая двоюродному брату, нарочито громко проговорила Евдокия Лукьяновна.
- Нехай. – Согласился Степан Макарыч. –  И уже обращаясь ко мне: - Только Андрей, не раскачивайтесь сильно. Крепление новое, вот только в мае поменял. Но само дерево старое, сто лет в обед, как бы сук не обломился.
- Хорошо, дядя Стёпа. Мы это… аккуратненько. – Ответил я.
- Ура-а-а! – Завизжала от восторга Ленка. И мы взявшись с ней за руки, как полоумные выбежали на улицу, где с нижней ветки росшего напротив дома дуба, в ожидании нас, свисали капроновые верёвки качелей. Девочка из Топок удобно уселась на две струганные, вместе сбитые дощечки, которые служили сидением, и тоном Екатерины Великой провозгласила:
- Ну что встал? Качай уже! Только не шибко!
Мне то что? Не будучи аристократом, я в лучших традициях князя Потёмкина, около получаса, с глупенькой улыбочкой прислуживал «новоявленной царице», приводя в движение незамысловатый, придуманный сто тысяч лет тому назад, механизм. Но сперва ей, а потом и мне, стало скучно, и мы пошли гулять по кривым деревенским улочкам.  Я шёл, засунув руки в карманы джинсов с логотипом «Тайга», на заднем кармане, вертя башкой по сторонам, как заядлый турист. Ленка-же, на каждом встречном клочке растительности, умудрялась сорвать то ромашку, то василёк, то лютик. Когда мы, таким макаром, дотелепали до стоящей на отшибе избы с интригующим названием «КЛУБ», у неё в руках был уже целый букет из луговых цветов. Войдя внутрь, мы не увидели там ничего интересного, кроме нескольких рядов пыльных, деревянных кресел, и низенькой, в полметра высотой, сценой, над которой была прибита гвоздиками, простыня или что-то её напоминающее по размерам. С другой стороны стены, на нас смотрели два маленьких окошечка, прям как форточки в автобусе. Мы хотели было уже уходить, но откуда-то из боковой двери к нам вышел голубоглазый парнишка лет двадцати пяти, в холщовых белых штанах и в выцветшей гавайской рубашке, на которой ещё сохранились пальмы и акулы.
- Здравствуйте молодые люди! – с напускной вежливостью он обратился к нам. Я местный киномеханик. Не хотите-ли свежее кино посмотреть? Только вчера завезли. Называется «Додумался? – Поздравляю!»
- А оно точно детское? А то я с дамой. - Задал я интеллигентный, как мне показалось, вопрос киномеханику.
- Обижаете. Фильмы с припиской: «Детям до 16-ти» наш председатель совхоза Ипполит Матвеевич, ещё в начале семидесятых запретил. Что бы бабки в селе лишнего не балакали.
- А почём билеты в вашем синематографе? - надув щёки для важности спросил я.
- Пять копеек. Как и везде в районе. – Ответил любитель гавайских рубашек.
- Хорошо. Два билета пожалуйста! – И с этими словами, я протянул ему десятикопеечную монету, невзначай подмигивая своей рыжей спутнице.
Фильм и вправду оказался интересным. Про то, как один парнишка возомнил себя великим боксёром. Но мало тренировался. И только чудом выиграл последний раунд. Но Ленке походу фильм не зашёл. Она вышла из клуба утомлённая и безрадостная, как будто бы вернулась с покоса или смётывания стогов. И чтобы хоть как-то поднять её настроение, я решил угостить её «Ситро» или мороженным. Благо здание сельпо было неподалёку. Но к моему великому удивлению, в магазине не оказалось даже морозильной камеры. Поэтому про эскимо и пломбир можно было сразу забыть. А пить тёплый лимонад из в июльскую жару – это нонсенс. Мы не сговариваясь дошли до бревенчатой избушки, за вечно-открытой дверью которой, находился тот самый деревенский колодец, с «собачьей цепью», что я заприметил ещё по приезде. И мы с Ленкой утолили жажду прямо из жестяного, отдающего цинком, ведра. А затем, как истинный кавалер, я проводил свою грустно вздыхающую подружку до хаты. Так некультяписто и бездарно прошёл мой первый самостоятельно-прожитый день в деревне. И уже будучи дома, за дежурным стаканом парного молока, я чуть-ли не умолял деда Петю взять меня с собой на завтрашнею, утреннею рыбалку. Но дед Петро, так почему-то называла его баба Дуся, лишь посмеялся над моей просьбой, и вдруг сказал:
- А, пошли прямо сейчас, внучек. Рыбка наверное уже притомилась в пруду нас с тобой дожидаючи. Я обалдел от счастья и чуть не захлопал в ладоши. Но смысл сказанных дедом слов дошёл до меня только тогда, когда мы с двумя пустыми ведрами, но без удочек спустились оврагом к зеленоватой воде пруда. На пологом берегу в мягкий грунт была воткнута какая-то кривая палка с красной ленточкой на конце. От неё вниз в непроглядную муть уходила капроновая верёвка. Дед неспеша подошёл к сучковатой палке и мягко потянул вверх узловатую верёвку. Спустя несколько секунд он вытащил на поверхность нечто похожее на округлую, удлинённую сеть, плетёную из тонкой проволоки. А затем обернувшись ко мне в пол оборота пояснил:
- Это Андрюша, специальная рыболовная сетка-ловушка, «мордой» у нас называется. Её обычно ставят на сутки или на пол дня. В качестве приманки можно использовать варёную перловку, или сухари. Голодная рыба глупая и неосторожная. Лишь рот разявит и уже в силках.
- Да, уж. – Только и смог произнести я от восхищения.
На дне хитроумной ловушки, среди размокшего хлебного мякиша, трепыхалась мелкая, серебристого цвета, рыбёшка. Несколько карасиков и пескарики, как ласково называл их дед. Были ещё и гольяны, мелкие и жидкие на вид. Дед хотел было уже их выбросить. А потом вдруг передумал и сказал: - Гольян конечно рыба дрэковская, но на ушицу сойдёт. Поскидай их тоже в ведро! Так, как-бы случайно, я принял участие в таинстве вечерней рыбалки. А обычную рыбалку с удочками и червями, про которую написана куча научных книг, Дед Петя решил устроить завтра, на рассвете. Ночь прошла быстро, как очередная индийская кинолента о любви, мести, и ревности. Мне даже начал снится под утро сон; будто я новоявленный Радж Капур, который скачет на лошади по джунглям, с автоматом «Калашникова» за спиной, вдогонку за чёрным «Джипом» с преступниками, укравшими золотую статую Будды из пещерного храма. Но в самом интересном месте мне дорогу перебежал кукарекающий павлин, и я вылетел из седла, теряя автомат, и опору под ногами. Очнувшись после падения, я обнаружил себя лежащим на мягкой кровати, под лоскутным одеялом, в маленькой комнатке дяди Юры. На моём лице пытался найти себе прибежище бледный, солнечный зайчик, которого явно испугала какофония из нестройных петушиных голосов. Увидев второго солнечного зайчика, умывающегося лапками на прикроватной тумбочке, я улыбнулся новому дню, который только-только начинал брезжить в окошке. Мы с дедом Петей встали практически одновременно. К тому времени баба Дуня была уже на ногах, и что-то варганила на скору-руку на кухне. На электроплитке закипал эмалированный белый чайник. Дядя Юра, оказывается уже позавтракал и пошёл по дворам собирать скотину для общественного стада. Пошвыркав чаю с драниками и земляничным вареньем, мы с дедом Петром начали собираться на рыбалку. Из-под шиферной крыши одной из стаек дед извлёк две самодельные удочки, сделанные из прутьев орешника, в середине лески красовались красно-белые поплавки из полой пластмассы, а на концах, блестели чем-то похожие на изогнутые швейные иглы, небольшие рыболовные крючки. Впрыгнув в большие, не по размеру, резиновые сапоги, и набросив на плечи такую-же большую рыбацкую плащ-палатку, я схватив первую попавшуюся удочку, и хотел было уже бежать за околицу в направлении пруда… Но дед Петро мягко осадил меня резонным вопросом:
- А, ты червяков накопал для наживки?
- Не-а, деда. Забыл.
- На, держи лопату! – И он протянул мне видавший виды шансовый инструмент, с отполированным мозолистыми ладонями до блеска, черенком. Такой «штыковкой» мы обычно по осени копали картошку на Поперечке. Дед поманил меня пальцем и мы пошли с ним за дом в огород. Он кряхтя откатил большой серый камень неизвестно зачем подпиравший старую деревянную бочку, и кивнув головой, сказал: - Копай, Андрейка. Здесь дождевиков тьма-тьмущая. - И вот… Он поставил мне под ноги котёльчик -маленькое жестяное ведёрко напоминающее игрушечное.
- Потом сразу их в тару кидай, вместе с землёй!
- Хорошо, деда! Ответил я. И поплевав на ладони, как когда-то я видел делал мой отец, принялся за работу. Когда котёльчик был уже наполовину заполнен красными извивающимися дождевыми червями, дед Петро похлопал меня по плечу, прибавив:
- Хватит, Андрейка! Бери ведёрко, ставь лопату к забору, и айда! А то рыбка то поди заждалась наших деликатесов. И я лишь улыбнулся ему в ответ. Не знаю сколько было времени, когда мы с дедом наконец-то спустились по мокрому и блестящему от росы логу, к пруду. Но знаю точно, что оранжевый краешек солнца уже показался из-за верхушек деревьев на противоположном, крутом берегу. Запруда издалека была похожа на обычное лесное озерцо и лишь небольшая рябь на матовой поверхности воды, наводила мысль о подводном течении. Дед Петя как-то рассказывал, что у них в селе имеется множество ключей и родников, самый большой из них видимо и дал жизнь реке Березовой, прозванной так за росшие вдоль её берегов зеленокудрые, белоствольные деревья. Но хватит лирических отступлений. Дед Пётр, как более опытный стратег выбрал две небольшие кочки близ воды и сказал мне командирским, не терпящем возражений голосом: 
- Скидай куртку-то, Андрейка! Солнце вона уже встало. Жарко будет. Положи её сверху кочки и седай! Оно как стульчак будет.
- Щас, деда, так и сделаю. – И я в несколько движений превратил свою рыбацкую куртку, в рыбацкий стульчак.
- И вот ещё, найди-ка где-нибудь две роготулины под удочки, чтобы удобней было держать. Тут много сухостоя валяется.
Без труда найдя искомое, мы с дедом приступили собственно к рыбалке. Я нацепил червяка потолще, поплевал на него, как учил дед, и закинул леску с грузилом, как мне показалось, чуть ли не на середину пруда. Прошло немного времени и поплавок, до этого мирно кемаривший на мутной поверхности, вдруг резко ушёл в воду. Я от неожиданности чуть было не выронил удочку из рук. Увидев мою заминку деда Петя закричал:
- Подсекай, внучок, и тяни! А, то уйдёт!
Я изо-всех сил рванул удочку с натянутой леской вверх, и над водой, сверкнула серебристое тельце рыбёшки. Это был первый выловленный мной пескарь.
- Молодец! Похвалил меня дед и тоже резко потянул свою удочку вверх.
Таким макаром, к обеду, судя по солнцу, мы надёргали по трёхлитровой банке пескарей и гальянов. Но тут рыбацкая фортуна отвернулась от меня. Сначала какая-то неизвестная мне рыба слямзала червяка и соскочила с крючка. А затем, когда я уже поменял наживку, поплавок резче обычного ушёл под воду. Но я не растерялся, подсёк. И к моему удивлению, на одном крючке, будто соревнуясь друг с другом в жадности, висели две большие тёмно-серые рыбины, возможно караси. Я уже сделал «мастерский» замах в сторону берега, но в этот миг крепление лески не выдержало и сорвалось. Послышался звук напоминающий лопанье гитарной струны и затем глухой всплеск падающих рыбьих тел.
- Нет! – закричал я. – Только не это!
И заплакал от непереносимой досады. Дед Петро заметив мой форс-мажор, только грустно, хмыкнул: - Да, уж. Увидев мои слёзы, дед ласково погладил меня по голове и успокаивающе произнёс: - Не плачь, Андрейка, это всего лишь старая удочка.
- Да не из-за удочки я расстроился. Всхлипывая отвечал я. – Рыбку жалко. Такой трофей профукал. Чем же я теперь перед бабой Дусей похвалюсь?
- Ну, хватит нюни распускать! – Чуть строже начал дед. А ты вона лучше глянь в склянку! У тебя ж там шелупони на кастрюлю ухи плавает! – И с этими словами он подал мне кусок марли. – На, вытрись уже! А, то раскис как барышня. И после небольшого молчания видя, что я успокаиваюсь. – И, айда до хаты! Хватит уже рыбалить!
И я, тупо повиновался. Собрав нехитрые рыбацкие пожитки, мы с дедом Петром стали подниматься на косогор, в сторону нашей улицы. С тех самых пор у меня начисто отбило желание ходить на рыбалку. Хотя я и не признался в этом никому. Это была первая и последняя рыбалка в моей жизни. Уха и вправду из нашего с дедом улова получилась знатная, наваристая. Только у меня одного в этот день не было аппетита. Кот Васька и тот по достоинству оценил варево бабы Дуси, мурлыкал и просил добавки. Следующая неделя прошла неимоверно скучно, если не считать того случая, когда дядю Юру покусали дикие пчёлы. Уж не знаю, где он их нашёл. Но лицо у него стало круглым и «живописным». Глаза под опухшими веками, превратились в щёлочки, а губы в «вареники».
 - Это, сказал дед Петро, аллергическая реакция организма на пчелиный яд, и должно в скорости пройти. Нужно только пить соответствующие лечению травки и делать компрессы из холодной подсоленной воды. Уж ежели лошадей и коров от укусов слепней и мошек лечил, то Юркину физиономию в два счёта вылечу, раздухарился дед Петро.
Мы с бабой Дуней молча, с надеждой в глазах, закивали в ответ. Он как-никак бывший ветеринар, ему видней. Поэтому на следующее утро мы с дедом Петей пошли до ближайшего луга на поиски антигистаминов. Где-то уже к полудню, судя по солнцу, в наших с дедом берестяных корзинах были и ромашки, и ноготки, и зверобой, и ещё какая-то неизвестная мне трава похожая на коноплю с цветочками. После тщательного разбора трав по пучёчкам баба Дуня сделала сразу два отвара, один для приёма внутрь, другой для наружного применения. По прошествии недели лицо дяди Юры приобрело прежние, узнаваемые очертания.
- Вот, Юра, теперь ты настоящий гарный хлопец! - говорила с улыбкой Евдокия Лукьяновна. - Поди подивись в зеркало!
- Не хочу, мамо. Я и так знаю, что я «червоный жених»!
И они заливисто рассмеялись. Пётр Тихонович глядя на них разулыбался: - Детский сад, честное слово!
И хмыкнув вышел на улицу. А ещё через неделю приехали мои родители с младшим братом. Я хотел было всё сразу, прямо с порога, им рассказать… Но ни отец, ни мать не стали меня слушать. Опять было очередное застолье. Только на этот раз, вместо жареной картошки на сале, на ту же разделочную доску был водружён жареный гусь, фаршированный квашеной капустой. Это был настоящий деликатес от бабы Дуни. Больше никогда в жизни я не пробовал ничего подобного. Котейка с надорванным ухом привлечённый интересным запахом, тёрся о наши ноги, не отходя далеко от стола, как бы вымаливая кусочек. Но на этот раз ему ничего не «обломилось». И, как говорится, все идиллии рано или поздно заканчиваются. Где-то часов в пять вечера наша семья, в том числе и я, стала собираться домой. В шесть часов шёл последний автобус на Топки. Мы ещё какое-то время прощались и обнимались на крыльце. Дед Петя был в своём всегдашнем сером пиджаке в полоску, в бриджах цвета хаки с заплатами и яловых сапогах. Он задумчиво улыбался одними уголками губ, а ветер ерошил его седую, некогда кучерявую шевелюру. Баба Дуня, одетая по-простецки, в темно-синее платье в крупную клетку, вечно прятавшая свою седину под белой косынкой, в галошах на босу ногу, тоже пыталась выдавить из себя улыбку, но выдавливались одни лишь слёзы.
- До свидания папа, говорил мой отец, хлопая деда Петра по спине!   
- До свидания, Коля! Отвечал тот.
- До свидания баба Дуся! Прощался я и махал рукой.
- До свидания внучек! Отвечала бабушка. – Приезжай ещё в гости, зимой! У нас тут горки будут знатные!
- Хорошо, приеду! Если мама с папой меня одного отпустят!
Шурик так же по-детски, как и в прошлый раз, махал им своей розовой ладошкой. Такими весёлыми и жизнерадостными я запомнил своих дедушку с бабушкой, на всю жизнь. Ведь это были самые лучшие, но к большому сожалению, мои последние каникулы в деревне. Я до сих пор скучаю по ним и по тому благостному духу, который незримо присутствовал в нашем сельском «родовом гнезде». Я благодарен судьбе, за всё то время, которое мне удалось там провести. Жаль, что в предпенсионном возрасте мне так редко снится детство, и лица давно почивших родственников уже едва-едва проступают в сизой дымке вечерних воспоминаний. Как-нибудь нужно съездить на заросший травою сельский погост, прочитать литию*, и возложить букет полевых цветов у растрескавшихся от времени мраморных плит. Глядишь, и отпустит тоска по утраченному.



*Лития – заупокойная служба, чуть короче панихиды, читаемой мирянами дома, или на кладбище.